Елене Тумановой исполнилось шестнадцать лет. Её мир, сузившийся после внезапной смерти отца три года назад, состоял из школы, библиотеки и квартиры на окраине, где они с матерью жили вдвоем. Мать работала на хлебозаводе, вечерами вязала нескончаемые салфетки крючком, а Лена мечтала поступить в столичный институт культуры и уехать из серого, унылого города. Она чувствовала себя узником, отбывающим срок в ожидании амнистии, которая наступит с последним школьным звонком.
Запах чужого начал появляться в марте. Приторный аромат дешёвого одеколона «Саша» и тяжёлого табака «Примы» витал в квартире, когда Лена возвращалась из школы. И как-то вечером он стал таким удушающим в воздухе крохотной прихожей, что Лена, вернувшись с репетиции школьного спектакля, почувствовала в горле спазм.
На вешалке рядом с маминым поношенным драповым пальто висела чужая, грубая куртка цвета хаки.
В гостиной, в центре дивана, где раньше сидел папа, разместился Он. Мужчина лет пятидесяти, коренастый, с залысиной на макушке и руками, похожими на две лопаты. Руки лежали на коленях, пальцы с обкусанными ногтями были растопырены. На столе перед диваном стояла пустая стопка, тарелка с рыбными костями и салатиком из капусты. Мать Лены металась между столом и кухней, её лицо было неестественно румяным, а глаза бегали, избегая встречаться с дочерью.
— Леночка, пришла! — голос женщины прозвучал фальшиво-радостно. — Это… это Валерий Степанович. Мой… друг с завода. Помнишь, я говорила, что у нас новый начальник цеха?
Лена не помнила. Она стояла на пороге, сжимая ремешок своего рюкзака и ощущая, как пол уходит из-под ног. Валерий Степанович медленно повернул к ней голову. Его лицо было широким, неподвижным, с тяжёлой нижней челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые осмотрели Лену с ног до головы — застиранный свитер, поношенные джинсы, заплетённые в тугую косу волосы.
— Здрасьте, — произнёс он хрипло. Голос был низким, будто из-под земли. Он не улыбнулся, не кивнул, просто констатировал факт её присутствия и тут же потерял к ней интерес, повернувшись к Надежде: — Надь, а где там соль-то? Рыба пресная.
Соль... рыба... чужая куртка. Чужой мужик на папином диване.
В голове у Лены всё смешалось. Она прошептала что-то невнятное и бросилась в свою комнату. Спиной прислонилась к фанере дверного полотна, слушая, как за стеной громко двигают стулья, звучит мамин сдавленный смешок и басистый голос мужчины.
Лена смотрела в темноту, где на стене висел портрет отца, нарисованный ею пастелью в восьмом классе, и чувствовала, как внутри рождается ненависть.
Валерий Степанович Клюев стал постоянным гостем, а через месяц и хозяином в их квартире. Никакого предложения руки и сердца не последовало. Просто в один из дней он принёс свой чемодан заклеенный изолентой, и поставил его в угол прихожей.
— Буду с вами жить, — хохотнул он. — А чего снимать и деньги платить? .
Надежда лишь кивнула, скромно опустив глаза. Она словно съёжилась, стала меньше, прозрачнее.
Валерий принёс с собой не только вещи, но и новые порядки. Он включал телевизор на полную громкость, смотрел бесконечные новости и хоккей, смолил на кухне, стряхивая пепел прямо в раковину. Ел много, громко чавкая, требовал, чтобы на столе всегда было мясо и «нормальная закусь», ворчал на экономию.
Лена замыкалась в себе. Она отвечала сожителю матери односложно, на громкие вопросы бросала короткое «нормально» и исчезала в своей комнате. Он её раздражал всем: своими грязными носками, брошенными посреди комнаты, своими советами «как жить», которые раздавал, не отрываясь от телеэкрана, своей уверенностью, что теперь всё здесь принадлежит ему.
Свадьбу сыграли тихо, в районном ЗАГСе. Лену стояла там в своём единственном платье, голубом, купленном когда-то на Новый год, и смотрела, как мать, в кричаще-яркой кофте с рюшами, которую Валерий назвал праздничной, дрожащей рукой выводила свою новую фамилию — Клюева. Валерий стоял прямо, в пиджаке, который жал ему под мышками, и на его лице не было ни волнения, ни радости, лишь удовлетворение человека, поставившего галочку в нужной графе.
После церемонии они поехали в столовую на окраине. Было трое гостей — двое коллег Валерия с завода, уже изрядно выпивших, и одинокая соседка тётя Зина. Ели холодец, котлеты с тёмным подливом, пили водку и дешёвый портвейн. Лена ковыряла вилкой еду на тарелке, слушая, как один из гостей, толстый, с красным лицом, хлопал Валерия по плечу и орал: «Молодец, Клюев, бабу себе нашел с хатой!» Мать сидела, опустив глаза, и крошечными глотками отпивала из своего бокала, будто это было лекарство.
Вечером, дома, Лена не выдержала. Пока Валерий храпел в бывшей маминой, а теперь их общей спальне, она вцепилась в рукав матери на кухне.
— Зачем?!! Зачем он нам нужен, мам? Он же… он же чужой и грубый! И воняет!
Надежда вырвала рукав. Её лицо исказила гримаса возмущения.
— Молчи! Не смей так говорить! Он… он мужчина, а мужчина необходим в доме. Кран починил, вон, течёт перестал. Защитит нас, если что. Ты думаешь, легко одной? Тебе хорошо, ты молодая, у тебя вся жизнь впереди, ты уедешь! А я? Я останусь стареть и доживать одна? — голос Нади сорвался на шёпот, в глазах блеснули слёзы. — Ты его не понимаешь. На самом деле он добрый. Просто жизнь его так… закалила.
Лена смотрела на мать, на её преждевременные морщины у глаз, на тонкую, почти прозрачную кожу на шее, и ненависть в её сердце потеснила острая жалость. Она поняла, что мать не выбрала этого человека, она сдалась ему. Сдалась перед страхом одиночества, перед грузом лет, перед необходимостью тащить всё на себе.
С того дня жизнь в квартире превратилась в томительное ожидание отъезда. Валерий окончательно распоясался. Он начал покрикивать на Надежду: «Надь, где мои носки?», «Супу пересолила, несъедобно!» Он приносил выпивку, и они с друзьями сидели на кухне до ночи, играя в домино или карты, громко споря, и смеясь. Запах табака, перегара и пота въелся в обои, в шторы, в одежду. Лена сбегала из дома в библиотеку, к подругам, просто бродила по улицам, пока не замёрзнет, лишь бы не находиться дома.
Однажды, вернувшись раньше обычного, она застала сцену, от которой у неё кровь бросилась в лицо. Валерий, в грязной майке, стоял посреди гостиной и, размахивая бутылкой пива, что-то доказывал слоняющейся по комнате, бледной Надежде.
— …и точка! Я сказал надо! Мне наследника надо! Кто после меня фамилию унаследует? Явно не твоя девка? — Он кивнул в сторону комнаты Лены. — Мне сына надо!
— Валера, ну я же уже… Мне сорок почти. Врачи говорили, с сердцем неладно… — голос матери был беззвучным шёпотом.
— Врачи! — фыркнул Валерий. — Они всегда проблемы найдут. Баба здоровая, родишь! Раньше рожали в поле, и ничего. Или не хочешь? Не хочешь мужу родить? — Он шагнул к ней, и Лене показалось, что он вот-вот ударит мать. — Ты подумай. Сына родишь и я тебя на руках носить буду. А так… — Он развёл руками, и в этом жесте была неприкрытая угроза.
Надежда заломила руки, её плечи затряслись. Она посмотрела в сторону Лены, и в её взгляде было столько стыда, что Лена отшатнулась, не в силах вынести этого. Она снова закрылась в своей комнате, прижала ладони к ушам, но низкий, давящий голос отчима пробивался сквозь стены.
— Решай, Надь. Я ждать не буду.
Решение, конечно, было принято. Беременность матери стала для Лены кошмаром. Надежда быстро сдала: лицо осунулось, под глазами залегли синие тени, появилась одышка. Она таскала с рынка тяжёлые сумки, Валерий считал, что беременной женщине нужно много двигаться. Лена, готовясь к выпускным экзаменам и побегу в институт, пыталась помогать, но каждый раз сталкивалась с яростным сопротивлением отчима.
— Не нужно ей твоей помощи! Сильнее будет и легче родит!
Он стал чаще выпивать, будто празднуя свою скорую победу. Денег в доме не прибавилось, но появились новые траты: витамины, анализы, которые Валерий оплачивал с брезгливой неохотой, постоянно ворча.
Как-то раз ночью Лена проснулась от тихого стона. Она выбежала и увидела мать, сидящую на полу коридора. Надежда держалась за левый бок, её лицо было покрыто мелкими каплями холодного пота.
— Мама!
— Тихо, Лен… ничего… схватило немного. Пройдёт.
— Это сердце! Надо скорую!
— Не надо! — мать схватила её за руку с неожиданной силой. — Не надо скорую. Валер… Валера рассердится. Я отлежусь.
Лена сидела с мамой до утра, растирала виски одеколоном, понемногу отпаивала водой. Она смотрела на это исхудавшее, измученное лицо, на огромный живот, и её охватывала такая беспомощная ярость, что хотелось вбежать в соседнюю комнату и бить, бить этого спящего мужчину, пока руки не онемеют. Но она лишь стиснула зубы, чувствуя, как её собственное сердце сжимается в комок ледяного страха.
Она уехала в конце августа, за неделю до родов матери. Поступила, как и мечтала, в институт культуры в городе за четыреста километров. Нашла подработку — ночные дежурства в хостеле для туристов. Уезжала она с чувством, похожим на дезертирство, но и с диким желанием вырваться.
Мать провожала её на вокзал одна. Валерий был на работе. Они стояли на перроне, и Надежда, огромная, неповоротливая, гладила дочку по щеке трясущейся рукой.
— Улетай, птенец мой и не оглядывайся. Учись, будь счастлива. Не думай обо мне.
— Мама, как поедешь рожать сразу позвони. Я приеду, заберу, помогу…
— Не надо, — резко сказала мать. — Не надо приезжать, я справлюсь. У меня теперь своя жизнь, а у тебя своя. — В её глазах стояли слёзы, но она упрямо улыбалась. — Я люблю тебя, Леночка. Помни это.
Это были ее последние слова дочери. Поезд тронулся, увозя Лену в новую жизнь, а на перроне оставалась одинокая, сгорбленная фигура в темном плаще, медленно растворяющаяся в сером утреннем тумане.
Через неделю Лене позвонил Валерий. Говорил спокойно, если не сказать буднично.
— Родился мальчик, Максимом назову. Мать твоя… — он сделал паузу, и в трубке послышался гул больничного коридора. — Мать твоя не выкарабкалась. Сердце. В общем, приезжай на похороны.
Он положил трубку. Лена стояла в коридоре хостела, у стойки администратора, и смотрела на грязный линолеум под ногами. В ушах гудело. Она как будто отключилась, ушла внутрь себя, где не было ни боли, ни мыслей.
Ей было восемнадцать лет, и она только что стала сиротой. И у неё появился брат, косвенно виноватый в смерти мамы.
Похороны были кошмаром. Валерий организовал всё по-спартански: дешёвый гроб, скромные поминки в квартире. Он был мрачен, но не скорбел. Он смотрел на маленький, сморщенный комочек в конверте, которого привезли из больницы, с таким выражением, будто разглядывал некондиционный товар. Лена, в чёрном платье, ссутулившись, сидела в углу и чувствовала на себе тяжёлые, оценивающие взгляды.
«Вот, старшая, должна бы теперь с братиком помогать», — сказал один из гостей, и все закивали.
Когда все разошлась, Валерий хмуро посмотрел на Лену.
— Забирай его себе, — бросил он. — Мне он на фиг не упёрся, нянчиться не буду. Отдам в дом малютки. Я мужик, а не нянька. Помогать не буду.
Решение не требовало раздумий. Ненависть к этому человеку, чувство долга перед матерью и щемящее желание защитить это крошечное, беззащитное существо вынудило ее согласно кивнуть .
Она забрала Максима и началась их общая жизнь. Жизнь, в которой не было места юности, мечтам, легкомыслию. Были ночные кормления, вечный запах детской присыпки и дешёвого порошка, бесконечные очереди в поликлинику, нервная работа, учёба урывками, заочно, сон по четыре часа в сутки и постоянное чувство вины — перед мамой, перед этим малышом, за то, что не может дать ему больше.
Валерий слово сдержал — ни копейки, ни звонка. Через полгода Лене позвонила соседка из родного города, и сказала, что он женился на Людмиле, разведёнке с хлебозавода. А ещё через год её вызвали в опеку — отчим официально оформил отказ от родительских прав. «Не могу воспитывать по состоянию здоровья и материального положения», — гласила бумага.
Людмила, новая жена, оказалась ещё более злобной, чем сам Валерий. Она начала звонить Лене.
— Ты что, героиней себя возомнила? — шипела она в трубку. — Мужика себе никогда не найдёшь с такой обузой. Отдай его в нормальную семью, пока не поздно. А то и работу потеряешь, и учёбу. Мы-то, слава Богу, от него избавились.
После одного особенно грязного звонка, в котором Людмила намекнула, что «ребёнок-то, может, и не от Валерки вовсе», Лена, трясясь от ярости сменила номер телефона.
Жизнь превратилась в бесконечный марафон, где нужно было успеть всё и сразу, а в сутках катастрофически не хватало часов. Она засыпала над учебниками, держа на руках капризничающего Макса, она экономила на еде, чтобы купить ему фрукты, она плакала от бессилия, когда начальник грозился увольнением за частые отлучки по больничным с ребёнком. И всё же в этом аду были свои светлые пятна. Максим рос. Он начал улыбаться, гулить, потом ходить, держась за её палец. Он называл её «Ляля», и это слово, произнесённое его детским голоском, было для неё лучшей наградой. Два раза в год, в дни памяти матери, она покупала два белых воздушных шара. Они с Максом выходили в сквер у общежития, и Лена, глядя, как шары уносятся в небо, шептала: «Прости меня, мама. Я стараюсь».
****************
Артёма Скворцова Лена встретила, когда Максиму было пять. В её жизни не было места мужчинам, только начальники, врачи, воспитатели.
Артем пришёл в кол-центр, где на тот момент работала Лена, новым системным администратором,. Он был высокий, с тихим голосом и спокойными, внимательными глазами. Он не шутил похабно с девушками, не пытался всем понравиться. Он работал молча, сосредоточенно, а в перерыве сидел в уголке, читая что-то на телефоне.
Лена, уставшая после ночной смены и бессонной ночи с температурившим Максом, случайно опрокинула чашку с кофе прямо на клавиатуру ноутбука. Раздался короткий треск, экран погас.
— О, боже… — прошептала она, чувствуя, как по спине пробегает волна паники. Ремонт, вычет из зарплаты, возможное увольнение…
Артём подошёл, не спеша.
— Ничего страшного, — сказал он. — Контакты, наверное, замкнуло. Сейчас посмотрю.
Он отключил системный блок, ловко снял крышку, покопался внутри. Пахло паяльной кислотой и его одеколоном.
— Вам на замену поставят, пока этот подсушим. Не переживайте.
— Меня уволят, — тупо сказала Лена, не в силах сдержаться.
— За чашку кофе? — он поднял на неё глаза, и в них мелькнула тёплая искорка.— Не думаю. Я начальству объясню. Скажу, что это я виноват, тестировал.
Он так и сделал. А через неделю, встретив её в столовой с подносом, на котором лежала одна гречневая каша без всего, спросил:
— Проблемы с деньгами?
Лена покраснела и пожала плечами.
— У всех проблемы с деньгами.
— Угу, — сказал он, и его взгляд стал пронзительным. — Но не у всех такие синяки под глазами. И не все на обед одну гречку едят.
Он не лез с расспросами. Просто как-то стал чаще попадаться на пути: то придержит дверь, то молча положит рядом с её клавиатурой шоколадку, то поможет донести тяжёлые папки. Он был ненавязчив, и в этой ненавязчивости была какая-то взрослая, мужская уверенность. Лена, привыкшая к грубости или жалости, растерялась. Артем был другим.
— Вы как будто с другой планеты, — сказал как-то он. — Может поужинаем вместе? В нормальном месте, а не в столовке. Развеемся.
— Я не могу, — автоматически ответила Лена. — У меня ребёнок.
Она ждала его удивления, вопросов, отступления. Но он лишь кивнул.
— Понятно. А можно тогда к вам в гости? Я не помешаю? Могу пиццу захватить, или что он там любит?
Так он впервые переступил порог её крохотной однушки, снятой в панельном доме. Увидел ободранные обои, занавески в цветочек, гору игрушек в углу и Максима, который серьёзно строил башню из кубиков.
— Тёма, — представился Артём, протягивая мальчику ему руку.
Максим, недолго думая, обнял его за ногу.
— Тёма-тёма!
Артём не смутился. Он сел на пол и стал помогать достраивать башню. Лена, готовя на кухне чай, украдкой наблюдала за ними и чувствовала, как в её окаменевшем сердце что-то сладко щемит.
Потом был разговор. Долгий, ночной, когда Максим уснул. Они сидели на кухне, и Лена, не глядя на него, рассказывала. Про отца, про мать, про ненавистного отчима, про смерть и отказ, про бесконечную усталость и страх. Она говорила монотонно, словно отчитывалась, ожидая в любой момент увидеть в его глазах разочарование и желание сбежать. Но он слушал молча, не перебивая, только крепче сжимая её руку в своей.
— И вот… теперь мы здесь, — закончила она, наконец подняв на него глаза.
Артём долго смотрел на неё, а потом сказал простые слова, которые стали для неё глотком чистого воздуха:
— Ты молодец. И на твоём месте так поступил бы любой нормальный человек. А кто думает иначе, тот не знает, что такое по-настоящему любить.
С Артемом всё стало проще. Он мог забрать Макса из сада, если Лена задерживалась на работе, чинил всё, что ломалось в доме. Он молча клал в холодильник пакеты продукты. Стал для Макса сначала «дядя Тёма», а потом просто «Тёма» — большой, надёжный друг.
А для Лены… Для Лены он стал человеком, с которым можно было молчать, не чувствуя неловкости, на которого можно было положиться, не боясь предательства.
Артем вырос без отца, его вырастила мать, Галина Николаевна, и он знал цену женской стойкости и тяжёлой, ежедневной борьбе.
Они поженились в начале зимы. Свидетелем был коллега Артёма,. Купили торт «Прага», распили дома бутылку шампанского и посмотрели старый добрый фильм.
Лена, в простом шерстяном платье, чувствовала себя странно — не невестой, а человеком, который наконец-то перешёл через бурную реку и ступил на твёрдый берег.
Артём взял её лицо в ладони и сказал: «Теперь ты моя. И он — мой. И мы никому не позволим вас обижать». Она поверила. Хотела поверить...
Проблемой, о которой Лена как-то не подумала, оказалась Галина Николаевна, мать Артёма. Лена видела её пару раз до свадьбы — сухая, подтянутая женщина с идеальной причёской и холодными голубыми глазами. Она преподавала химию в престижном лицее и смотрела на мир как на сложное уравнение, где у каждого есть своё место. Лена в её уравнение явно не вписывалась. На скромной свадьбе она не была, сославшись на мигрень. А через неделю после того, как молодые расписались, раздался её звонок.
— Лена, это Галина Николаевна. Приходи завтра, в семь. Надо поговорить.
Приглашение прозвучало как приказ. Лена поехала, с тяжёлым предчувствием. Галина Николаевна жила в элитном, по меркам их города, районе, в кирпичной девятиэтажке. Квартира поражала стерильной чистотой и порядком: ни пылинки, всё разложено по полочкам, на стенах дипломы и грамоты. Пахло полиролем.
— Проходи, садись, — указала хозяйка на кресло в гостиной. Сама она устроилась на диване, выпрямив спину, будто на экзамене. — Чай? Или кофе?
— Чай, пожалуйста, — тихо сказала Лена.
Пока Галина Николаевна ходила на кухню, Лена разглядывала комнату. На этажерке стояли фотографии: маленький Артём, Артём-выпускник, Артём с матерью. Ни одной фотографии его отца.
— Так, — начала Галина Николаевна, ставя перед Леной тонкую фарфоровую чашку. — Поздравляю с замужеством, хотя, на мой взгляд, поторопились. Но раз уж так… Нам надо обсудить будущее.
— Будущее? — переспросила Лена.
— Да. Моё, ваше, и… этого мальчика. Максима.
Лена почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Что вы имеете в виду?
— Лена, не надо делать вид, что ты не понимаешь. Ты молодая девушка, тебе двадцать четыре года. У тебя теперь муж и впереди своя жизнь, свои дети. А на твоих плечах чужой ребёнок. Больной, судя по всему, раз он постоянно пропускает садик, — закончила фразу Галина Николаевна. — А Артём перспективный специалист. У него может быть блестящая карьера в IT, он мог бы расти, зарабатывать, обеспечивать семью. Но с таким… грузом, это невозможно. Ты сама видишь, как он выматывается, хотя и скрывает. Он же мужчина, он не будет жаловаться, но я, как мать, вижу.
Лена сидела, сжимая в руках горячую чашку.
— Максим не груз, — выдохнула она. — Он мой брат. И теперь он часть нашей с Артёмом семьи.
— Семья — это когда муж, жена и их общие дети, — холодно поправила Галина Николаевна. — Всё остальное сантименты, которые губят жизнь. Твой брат, это твоё прошлое. Трагическое, тяжёлое прошлое. А тебе нужно думать о будущем. И о будущем моего сына.
Она сделала паузу, поправила идеальные складки на юбке.
— Я готова взять мальчика к себе.
Лена вздрогнула, не веря своим ушам.
— К… к вам?
— Да. У меня условия несравнимо лучше. Большая квартира, тихий район, прекрасный лицей рядом. Я на пенсии, у меня есть время, образование, чтобы заниматься его развитием. Он получит всё, что ему нужно: хорошее питание, лечение у лучших специалистов, занятия, кружки. А ты… ты будешь свободна. Сможешь сосредоточиться на муже, на карьере, на рождении собственных детей. Ты будешь приезжать к нему, навещать, можешь даже в выходные забирать. Но твоя семейная жизнь будет идти своим чередом, без этой тяжёлой ноши.
Слова падали, как капли ледяной воды на раскалённый металл, шипя и оставляя рубцы. Лена чувствовала, как каменеет от слов свекрови.
— Вы предлагаете мне… отказаться от него?
— Я предлагаю тебе проявить здравый смысл и настоящую любовь, — поправила Галина Николаевна. — Настоящая любовь — это желание лучшего для близкого, даже если это больно. Какое будущее ты ему дашь? Комплекс неполноценности из-за того, что он обуза для своей сестры, которая могла бы быть счастливой? Ты эгоистка, Лена. Думаешь только о своём чувстве долга, о своих комплексах, а не о брате и не об Артёме.
— Артём знает и принимает нас такими, какие мы есть, — попыталась возразить Лена, но её голос дрогнул.
— Артём добрый и мягкий мальчик, — отрезала Галина Николаевна. — Он жалеет тебя, чувствует ответственность. Но жалость и чувство долга — плохой фундамент для семьи. Они истощаются. Рано или поздно он устанет и начнёт винить тебя в том, что его жизнь не сложилась, что он не может нормально обеспечивать семью из-за постоянных трат на чужого ребёнка. И тогда он уйдёт. Или того хуже — останется, но будет ненавидеть каждый день, прожитый в этой кабале. Ты этого хочешь?
Лена не отвечала. Каждое слово било в самую точку, в её глубокие, ночные страхи. Страх, что Артём действительно однажды оглянется и поймёт, во что ввязался. Страх, что она губит его жизнь своей упрямой, слепой привязанностью.
— Подумай, — смягчив тон, сказала Галина Николаевна, словно делая поблажку. — Не отвечай сейчас. Поговори с Артёмом, посмотри трезво на вашу жизнь. На твой измождённый вид, на его усталость. А потом решай. Я не тороплюсь. Но имей в виду, я нашла очень хорошую частную клинику, где могут полностью обследовать мальчика и готова оплатить. Если, конечно, он будет жить со мной.
Обратная дорога в автобусе слилась в мелькание огней за окном. Лена вернулась домой, где Артём уже уложил Максима и смотрел телевизор. Он обнял её, почувствовал ледяной холод её щёк.
— Что случилось? О чем мама говорила с тобой?
— Ничего особенного. Просто… познакомиться поближе хотела.
Она солгала впервые за всё время их отношений. Она не смогла облечь в форму услышанный ультиматум. Сказать — значит признать, что в нём есть хотя бы крупица правды. А признать это — значило сдаться.
Но Галина Николаевна не отступала. Она не звонила Артёму, видимо, понимала, что сын встанет на сторону жены. Она звонила Лене. Раз в неделю, иногда чаще.
— Ну что, Лена, как дела? Максим опять заболел? И у тебя голос сиплый. Не высыпаешься, наверное. Артём говорил, что на новой работе иногда допоздна задерживается. Тяжело ему, наверное, после такого дня приходить в дом, где атмосфера больничной палаты… Ты подумала о нашем разговоре? Я тут узнала про замечательный частный сад с бассейном и постоянным врачом. Место одно скоро освободится…»
С каждым звонком внутреннее сопротивление Лены таяло. Она начала ловить себя на крамольных мыслях. А что, если она права? Взгляд на спящего Максима, на его ресницы, точь-в-точь как у мамы, вызывал теперь не только умиление и боль, но и предательское чувство усталости. Бесконечной, всепоглощающей усталости. Она начала замечать то, о чём говорила Галина Николаевна: тень усталости в глазах Артёма, когда он помогал делать с Максом уроки для подготовительной группы после своего рабочего дня; его вздох, когда вместо поездки за город приходилось ехать в поликлинику; его задумчивый вид, когда он рассматривал счета за лечение.
Она стала раздражительной, срывалась на Максиме по пустякам, а потом рыдала ночами от стыда. Артём спрашивал, в чём дело, но она отмахивалась: «Устала, работа, голова болит». Дистанция между ними, незаметная сначала, стала расти. Она боялась, что слова матери Артема пророческие. Что он вот-вот сорвётся и скажет: «Хватит! Я больше не могу!»
Кульминацией стала болезнь Максима в конце зимы. Обычная простуда перетекла в обструктивный бронхит, а потом в подозрение на пневмонию. Две недели Лена не отходила от его кровати, брала больничный, а потом и отпуск за свой счёт. Артём помогал как мог, но новая работа с возможностью карьерного роста требовала полной отдачи, и он пропадал в офисе до ночи. Теперь он намного больше зарабатывал, но все уходило на лекарства, ингаляторы, вызовы платного педиатра.
В один из вечеров, когда ребёнок, измученный, уснул, раздался звонок. Лена, думая, что это Артём, сняла трубку, не глядя.
— Алло?
— Лена, это Галина Николаевна. — Голос звучал особенно мягко и сочувственно. — Как он?
— Пошел на поправку, — автоматически ответила Лена.
— Слава Богу. А ты как? На ногах ещё держишься?
— Я… справляюсь.
— Знаешь, я нашла выход еще лучше. Знаю одну очень хорошую и обеспеченную семейную пару и они хотели взять ребёнка из приюта. Они готовы приехать, познакомиться. Это не просто какая-то семья, Лена. Он — крупный предприниматель, она — врач-педиатр. У них дом за городом, водитель. Они готовы вложить в него всё: лучшее лечение, образование, развитие. Они дадут ему свою фамилию и будущее. Прекрасное будущее.
Лена слушала, и мир вокруг начал расплываться. Она сидела на кухонном табурете, но ей казалось, что она падает в глубокий, тёмный колодец.
— Они… любят детей? — спросила она, сама не понимая, зачем.
— Безусловно. У них просто не получилось своих. Они видели фотографию Максима и он им понравился. Им нужен сын, а твоему брату родители. А ты сестра, у тебя должна быть своя жизнь.
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Я даю тебе время до конца недели, — категорично сказала Галина Николаевна. — Если откажешься, я пойду к Артёму и поговорю с ним. Объясню, что его жена из-за своих неврозов и чувства вины губит жизнь и ему, и несчастному ребёнку. Ты же не хочешь, чтобы он тебя возненавидел?
Лена сидела неподвижно, смотря в темноту за окном. Она поняла, что проиграла. Галина Николаевна была права во всём. Она, Лена, — якорь. Якорь, который тянет ко дну Артёма, лишает будущего Максима. Её любовь оказалась эгоистичной и губительной. Пришло время проявить настоящую любовь. Ту, что причиняет невыносимую боль.
Она не спала всю ночь. Сидела на кухне, смотрела на снимок, где она, десятилетняя, обнимает маму. «Прости, мама, — шептала она. — Прости, что не смогла. Но я сделаю так, как лучше для него. Обещаю».
Утром, когда Артём ушёл на работу, а Максим, ослабевший, смотрел мультики, Лена начала собирать его вещи. Аккуратно, механически. Лучшие кофточки, носочки, любимую пижаму с динозаврами, игрушки, которые он особенно любил. Она складывала всё в большую спортивную сумку, которую когда-то купила, мечтая о походах в горы. Мечты не сбылись.
Она отвела Макса в сад, договорилась с воспитательницей, что заберёт пораньше. Действовала, как робот, будто ее уже существовало, а действовал лишь запрограммированный аватар. Она зашла в аптеку, купила Максиму витамины, которые он не любил, но которые были полезны. «Пусть у него будут самые лучшие витамины там, куда он поедет», — подумала она с какой-то истерической логикой.
Вернувшись домой, она увидела, что Артём зачем-то вернулся с работы. Он сидел на кухне, перед ним стоял недопитый стакан чая, а лицо его было непривычно суровым.
— Где ты была? — спросил он без предисловий.
— Макса в сад отвела, в аптеку сходила, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Мама позвонила мне.
Лена замерла на пороге, сжимая в руках пакет из аптеки.
— И что?
— Она рассказала мне про свой спасительный план. Про благодетелей, готовых усыновить Максима. И сказала, что ты уже почти согласна. Это правда?
В его голосе не было разочарование. Лена почувствовала, как последние остатки сил покидают её. Она кивнула, не в силах произнести ни слова.
— Правда, — прошептала она. — Я… я подумала. Она права, Артём. Я тяну тебя на дно, не даю Максиму шанса на нормальную жизнь. Всё, что у нас есть — это больницы и моя вечная усталость. Ты… ты заслуживаешь большего. Своих детей, спокойной жизни. А он… он заслуживает родителей, которые смогут дать ему всё.
Она говорила, глядя в пол, и слёзы капали на линолеум.
— Я собрала его вещи, — добавила она, указывая на сумку в углу. — Завтра… завтра позвоню ей.
Артём долго молчал. Потом медленно поднялся и подошёл к жене. Он не обнял её, а взял её за подбородок и заставил поднять голову. Его глаза, обычно спокойные, горели тёмным, суровым огнём.
— Ты закончила? — спросил он тихо.
Лена молча кивнула.
— Теперь слушай меня и запомни раз и навсегда. Ты не якорь, а мой дом. Тот берег, к которому я плыл всю свою жизнь, сам того не зная. — Его голос дрогнул. — Я рос без отца и видел, как моя мать, сильная, умная женщина, сломалась под грузом одиночества и стала видеть в каждом мужчине угрозу, а в каждой привязанности слабость. Я не хочу такой жизни и не хочу такой семьи.
Он отпустил её подбородок и провёл рукой по её мокрой от слёз щеке.
— Когда я увидел тебя в первый раз, измученную, с синяками под глазами, но с твёрдым, несгибаемым взглядом, я понял, что такое настоящая сила. Не та, что в постоянном контроле, как у моей матери. А та, что в тихом, ежедневном подвиге. В том, чтобы вставать каждое утро, когда нет сил. В том, чтобы любить, когда, казалось бы, уже нечем. Ты не тянешь меня на дно, Лена. Ты держишь меня на плаву. Ты моя причина быть лучше, работать больше, стараться сильнее. Чтобы у тебя и у нашего мальчика было всё.
Он обнял её, прижал к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание.
— А насчёт своих детей… Максим — мой сын. С того самого дня, когда я впервые пришёл сюда и он обнял меня за ногу. И если у нас будут ещё дети, а я очень хочу, чтобы были, то они будут самыми счастливыми на свете, потому что у них будет ты. Самая добрая, самая преданная, самая любящая мать на свете. Ты уже доказала это. Не смей даже допускать мысль о том, чтобы его отдать.
Слова Артема растопили ледяной панцирь вокруг сердца Лены. Она громко, истерично разрыдалась. Рыдала в его плечо, а он гладил её по спине, целовал в макушку, шептал: «Всё, всё, я здесь. Мы вместе. Мы справимся».
Когда рыдания утихли, он взял её за руку и подвёл к сумке с вещами.
— А теперь вынимай всё это. Его место здесь, с нами.
Лена кивнула, вытирая лицо. Она опустилась на колени перед сумкой и начала вынимать вещи: пижаму с динозаврами, мишку, которого он обнимал во сне, маленькие джинсы. Каждый предмет казался теперь не символом прощания, а доказательством их общей победы. Победы над страхом, над чужим злом, над собственными слабостями.
Вечером Лена позвонила Галине Николаевне. Голос у неё был твёрдым и спокойным.
— Галина Николаевна, это Лена. Я хочу, чтобы вы знали: Максим остаётся с нами, с его семьёй. Больше не звоните мне с такими предложениями. И если вы попытаетесь как-то влиять на нашу жизнь, вы потеряете Артема окончательно. Он сделал свой выбор. Мы — семья. И мы защитим друг друга от всего, в том числе и от вас.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Сердце билось часто, но в груди была непривычная лёгкость. Она подошла к мужу, который смотрел на неё с безграничной нежностью.
— Спасибо, — прошептала она ему.