Римма любила свою квартиру той особой, ревностной любовью, на которую способны только женщины, выплатившие ипотеку самостоятельно, без помощи родителей и мужей. Эта «двушка» на четырнадцатом этаже в спальном районе была не просто коробкой из бетона. Это был ее личный храм тишины, памятник десяти годам без отпуска и зимам в одном и том же пуховике. Здесь каждая вещь знала свое место: чашки стояли ручками вправо, плед на диване лежал идеально ровным квадратом, а в воздухе пахло не борщом или жареным луком, а дорогим кондиционером для белья и спокойствием.
Спокойствие закончилось во вторник, в девятнадцать ноль-ноль.
Звонок в дверь прозвучал как сигнал воздушной тревоги. Римма, стоявшая в ванной с патчами под глазами (единственная роскошь, которую она позволяла себе по будням), замерла. Олег еще не вернулся с подработки, курьеры обычно звонят по телефону. Кто?
На пороге стояла Валентина Ильинична. Свекровь выглядела так, словно собралась в кругосветное путешествие: за ее спиной громоздился огромный чемодан на колесиках цвета «фуксия», а в руках она сжимала три пухлых пакета из супермаркета и клетчатую сумку, какие обычно возят челноки.
— Ой, Риммочка, а я звоню-звоню! — вместо «здрасьте» выдала Валентина Ильинична, втискиваясь в узкую прихожую вместе со всем своим скарбом. — Думала, нет никого. А ты дома. Чего ж не открываешь? Я уж испугалась, давление поднялось.
Римма машинально отступила назад, чувствуя, как влажный патч сползает на щеку.
— Валентина Ильинична? А вы… какими судьбами? Мы вроде не договаривались.
— Так сюрприз! — радостно возвестила свекровь, с грохотом роняя чемодан на светло-серый ламинат. Римма внутренне сжалась: ламинат был дорогой, 33-го класса, но колеса чемодана выглядели как орудия пыток. — Я же квартиру в Сызрани продала! Все, сделка закрылась вчера. Деньги на счету, я теперь женщина свободная и при капитале. Решила: чего тянуть? Еду к детям, в цивилизацию!
Римма почувствовала, как в животе завязывается ледяной узел. История с продажей квартиры свекрови тянулась полгода. По плану, который они обсуждали (точнее, который озвучивал Олег), Валентина Ильинична должна была продать свое жилье, найти вариант в Подмосковье дистанционно или приехать на пару дней для просмотра, и сразу выйти на сделку. Никто не говорил о переезде с вещами «в никуда».
— Проходите, — выдавила Римма, понимая, что выгнать мать мужа с порога не сможет даже она. — Только у нас коврика нет, разувайтесь, пожалуйста, на плитке.
Валентина Ильинична, кряхтя и охая, начала разоблачаться.
— Ох, дорога, конечно… В поезде духота, соседи попались — алкаши какие-то, всю ночь доширак ели. А я ж не могу такое, у меня желудок нежный. Римм, а чего у вас так темно? Экономите, что ли?
Она щелкнула выключателем, заливая прихожую ярким верхним светом, который Римма ненавидела, предпочитая мягкую подсветку бра.
— Олег скоро будет? — спросила свекровь, проходя в гостиную в уличных, пусть и снятых, но явно не стерильных носках.
— Через час. Валентина Ильинична, а вы… надолго к нам? В смысле, какой план?
Свекровь плюхнулась на диван — прямо на тот самый идеально сложенный плед, моментально превратив его в скомканную тряпку.
— Ну какой план, милая? Жить буду! — она рассмеялась, увидев вытянувшееся лицо невестки. — Да шучу я, шучу. Не пугайся. Сейчас вот отдышусь, осмотрюсь. Квартиру-то купить — это не булку хлеба взять. Рынок сейчас сложный, риелторы — жулики сплошные. Надо все самой проверять. Поживу пока у вас, вы ж не чужие. Места вон сколько — две комнаты! Мы в свое время вчетвером в коммуналке жили и ничего, песни пели.
Римма молча пошла на кухню ставить чайник. В голове крутилась только одна мысль: «Это конец». Она знала характер Валентины Ильиничны. Это была женщина-танк, замаскированная под «простую русскую бабу». Ее простота была хуже воровства, а способность занимать собой все доступное пространство противоречила законам физики.
Когда пришел Олег, картина была маслом: мама сидела за столом, доедая котлеты, которые Римма приготовила на два дня вперед, и критиковала качество хлеба.
— Олежек! Сынок! — свекровь кинулась к сыну, едва не сбив его с ног. — Худой-то какой стал, боже ж ты мой! Римма, ты его совсем не кормишь? Одни жилы остались!
Олег, уставший после двенадцатичасовой смены, растерянно моргал. Он чмокнул мать в щеку, но взгляд его, брошенный на жену, был полон паники. Он тоже не знал.
— Мам, привет. Ты… неожиданно.
— Сюрприз! — повторила она свой коронный номер. — Ну, мойте руки, давайте чай пить. Я там пряников привезла, настоящих, сызранских. А то у вас в Москве одна химия, поди.
За чаем (который наливала Римма, потому что Валентина Ильинична «с дороги устала») выяснились подробности. Денег с продажи «двушки» в регионе хватало на приличную «однушку» в области. Но у свекрови, как оказалось, аппетиты выросли в пути.
— Я тут смотрела объявления, пока ехала… Интернет у меня в телефоне есть, Олежек мне настроил, — она гордо помахала смартфоном. — В области-то зачем мне? Там больницы плохие. Я хочу в Москве. Ну, или совсем рядом, чтобы метро пешком.
Римма чуть не поперхнулась.
— Валентина Ильинична, цены в Москве выросли. За ваши три с половиной миллиона тут можно купить только кладовку. Или студию на стадии котлована в лесу.
Свекровь поджала губы, и Римма впервые за вечер увидела тот самый взгляд — оценивающий, холодный, цепкий.
— Ну, зачем же сразу кладовку? Может, ипотеку взять небольшую? Олег поможет. Правда, сынок? На мать-то можно и оформить, я ж не вечная, вам потом достанется.
Олег уткнулся в чашку.
— Мам, у нас у самих кредитка не закрыта после ремонта. И машина требует вложений. Какая ипотека? Мне сейчас с работой нестабильно.
— Ой, да ладно тебе прибедняться! — махнула рукой Валентина Ильинична. — Вдвоем работаете, детей нет пока, куда деньги деваете? Римма вон, смотрю, крема какие дорогие покупает, я в ванной видела. Баночка — тыщи полторы, поди?
Римма медленно поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал в тишине слишком громко.
— Две восемьсот, — спокойно поправила она. — Это моя зарплата, Валентина Ильинична. И мой бюджет. Давайте сразу договоримся: мы поможем вам с поиском вариантов, Олег повозит по просмотрам в выходные. Но финансово мы вкладываться в новую ипотеку не будем. Мы свою только год как закрыли, хотим пожить для себя.
Воздух на кухне стал густым и вязким. Свекровь молчала секунду, потом ее лицо расплылось в приторно-снисходительной улыбке.
— Ох, молодежь… «Для себя». Эгоисты вы, вот что я скажу. Ладно, утро вечера мудренее. Где мне лечь? В зале? Диван-то хоть раскладывается? А то у меня спина больная, мне жесткое нельзя.
— Раскладывается, — буркнул Олег.
— Вот и славно. Постелите мне. И, Римма, дай полотенце другое. То, что висит, жесткое какое-то, как наждачка. Кондиционером не пользуешься, что ли?
Римма молча достала из шкафа новое, пушистое махровое полотенце. «Пользуюсь, — подумала она. — Просто вы, мама, не умеете отличать лен от махры».
Ночь прошла беспокойно. Сквозь тонкую стену было слышно, как свекровь ворочается, вздыхает и громко разговаривает во сне. А в пять утра Римма проснулась от того, что в квартире кто-то ходил. Шаркающие шаги, звук льющейся воды, грохот кастрюль.
Она посмотрела на часы. 05:15.
Выйдя на кухню в пижаме, Римма застала картину апокалипсиса. Валентина Ильинична, бодрая и энергичная, в своем цветастом халате, жарила что-то на сковородке. Запах горелого масла стоял такой, что резало глаза.
— О, проснулась! — радостно крикнула свекровь, не сбавляя громкости, хотя Олег еще спал. — А я вот решила оладушков напечь. Муки у тебя не нашла нормальной, только какая-то серая, цельнозерновая. Гадость, небось, но я сахара побольше сыпанула, должно быть съедобно. Садитесь завтракать, работнички!
Римма посмотрела на столешницу. Вся поверхность была в муке. Раковина забита грязной посудой. На ее любимой керамической плите виднелись жирные брызги. Но самое страшное было не это.
Валентина Ильинична жарила оладьи на её, Римминой, сковороде Tefal с антипригарным покрытием, переворачивая их… железной вилкой.
— Скрежет, — только и могла подумать Римма, слыша, как металл царапает тефлон. — Это скрежет моей нервной системы.
— Валентина Ильинична, — тихо сказала она. — У нас есть силиконовая лопатка. Вилкой нельзя, покрытие испортится.
— Ой, да брось ты! — отмахнулась свекровь, с силой поддевая прилипший оладушек. — Вещи должны служить человеку, а не человек вещам. Ты слишком трясешься над своими кастрюлями, Римма. Проще надо быть. Вот я в Сызрани чугунной сковородой пользовалась сорок лет — и хоть бы хны! А это ваше современное — тьфу, одноразовое. Садись ешь.
Римма поняла: война началась. И это была не позиционная война с перестрелками. Это была оккупация.
Первая неделя прошла в режиме «терпи, казак, атаманом будешь». Олег старался приходить с работы как можно позже, ссылаясь на завалы. Римма оставалась с «мамой» один на один.
Каждый вечер превращался в лекцию.
— Ты зачем машинку полупустую гоняешь? — выговаривала свекровь, заглядывая в ванную. — Там еще пару наволочек можно было впихнуть. Воду транжиришь. У вас счетчики-то есть? Сколько платите?
— Семь тысяч в месяц.
— Кошмар! С ума сойти. Это ж полпенсии моей. Нет, так дело не пойдет. Я тебя научу экономить. Воду надо струйкой тонкой пускать. А унитаз смывать через раз, если по-маленькому. Чего зря воду переводить?
Римма сцепила зубы.
— Валентина Ильинична, смывать будем каждый раз. Это гигиена. И запах.
— Запаха у здоровых людей нет! — парировала свекровь. — А если есть, значит, почки проверять надо.
К пятнице выяснилось, что Валентина Ильинична не просто живет, а наводит свои порядки. Римма, вернувшись с работы, обнаружила, что все баночки с крупами на кухне переставлены.
— Я тут порядок навела, — гордо сообщила свекровь. — А то у тебя ничего не найдешь. Сахар должен стоять под рукой, а не на верхней полке. И соль я пересыпала в банку из-под кофе, так удобнее.
— На банке написано «Кофе», — медленно произнесла Римма.
— Ну и что? Ты же знаешь, что там соль. Память тренируй!
Но главный удар пришелся по финансам.
В субботу утром, когда Римма составляла список продуктов в «Ашан», свекровь заглянула ей через плечо.
— Сыра возьми, только не этот ваш пармезан, он как мыло, а нормальный, «Российский». И колбаски докторской. И масла сливочного, пачки три, я печь буду. И порошка стирального, мой-то закончился, я твоим постирала халат свой, но он не пахнет совсем.
Римма подняла глаза от списка.
— Валентина Ильинична, а вы не хотите поучаствовать в закупке? Вы живете неделю, едите с нами. Бюджет у нас расписан.
Свекровь изменилась в лице. Ее нижняя губа обиженно задрожала.
— Ты что же, Римма, с матери мужа деньги за тарелку супа просить будешь? — голос ее стал тихим и полным трагизма. — У меня деньги на вкладе лежат, на квартиру отложены. Неснимаемый остаток. Я что, должна проценты терять, чтобы тебе колбасу купить? Я ж думала, мы семья… Ой, права была моя сестра, говорила: «Не езжай к невестке, заклюет».
В этот момент на кухню вошел заспанный Олег.
— Что за шум, а драки нет?
— Олежек! — всплеснула руками мать. — Жена твоя с меня деньги требует! Говорит, объедаю я вас!
Олег поморщился, как от зубной боли.
— Рим, ну зачем ты так? Мама же пока не устроилась. Купим мы продукты, не обеднеем.
— Дело не в «обеднеем», Олег, — Римма говорила спокойно, хотя внутри все кипело. — Дело в том, что у нас через три дня платеж за страховку машины. Десять тысяч. И если мы сейчас купим продуктов на всех с деликатесами, на страховку придется брать с кредитки.
— Ой, да подавитесь вы своей колбасой! — Валентина Ильинична демонстративно отвернулась к окну. — Не буду я ничего есть. Чай пустой попью. Похудею хоть, для здоровья полезно.
Разумеется, вечером она ела. И колбасу, и сыр, и «деликатесы», которые купил Олег, тайком сняв деньги с кредитки, чтобы успокоить мать. Римма видела смс-оповещение на его телефоне, лежащем на столе, но промолчала.
Настоящая буря грянула через две недели.
Валентина Ильинична перестала даже делать вид, что ищет квартиру. Просмотры срывались: то «район бандитский», то «окна на север», то «аура плохая». Зато она активно обживала гостиную: на подоконнике появилась рассада (в октябре!), а на спинке дивана «поселились» ее застиранные кофты.
Вечером во вторник, ровно через месяц после приезда, она торжественно положила на стол паспорт.
— Так, дети мои. Мне тут в поликлинику надо, зуб разболелся. В платные я не пойду, там обдираловка, жулики одни. Пойду в районную, тут рядом хорошая стоматология, соседка на лавочке сказала. Но там прикрепление нужно. И пенсию перевести хочу, тут надбавки московские, Собянин платит. В общем, нужна регистрация.
Римма, которая резала салат, замерла с ножом в руке.
— Временная? — уточнила она. — На три месяца?
Свекровь фыркнула.
— Зачем временная? Бумажки эти каждые три месяца собирать, в МФЦ бегать? Делайте постоянную. Все равно я тут живу пока. Куплю квартиру — выпишусь. Чего вам стоит? Штамп в паспорте поставить — дело пяти минут.
— Нет, — сказала Римма.
Слово упало в тишину кухни как тяжелый камень.
Оно повисло, тяжелое и плотное, как чугунная утятница.
Валентина Ильинична моргнула. Раз, другой. Она явно не ожидала, что система даст сбой. В ее картине мира невестки делились на два типа: покорные (те, что сразу делают как надо) и строптивые (те, кого надо дожать). Римма, судя по всему, оказалась бракованной.
— Что значит «нет»? — голос свекрови дрогнул, но тут же набрал высоту, как боинг на взлете. — Ты что же, Римма, родную мать мужа в бомжи записываешь? Без прописки я кто? Человек второго сорта! Мне ни льгот, ни поликлиники нормальной. Ты хочешь, чтобы я в очереди померла, пока талончик выбиваю по временной бумажке?
— Валентина Ильинична, временная регистрация дает абсолютно те же права, — Римма говорила ровно, стараясь не срываться на крик. Она знала: кто первый повысит голос, тот и проиграл. — Я сделаю вам регистрацию на год. Этого более чем достаточно, чтобы купить квартиру.
— А зачем мне через год опять с бумажками возиться?! — свекровь всплеснула руками, чуть не опрокинув кружку с чаем. — Почему нельзя сделать по-человечески? Постоянную! Я же не чужая! Или ты боишься, что я у тебя метры оттяпаю?
Она картинно схватилась за сердце.
— Олег! Ты слышишь? Твоя жена меня в мошенницы записала! Думает, я, старая женщина, буду судиться с собственным сыном! Да я для вас жила! Я себе лишней пары колготок не покупала, все в семью! А теперь мне кусок штампа в паспорте жалеют!
Олег сидел, вжав голову в плечи. Его разрывало. С одной стороны — мама с ее железобетонным авторитетом и сценическим талантом. С другой — Римма и ее квартира, в которую он, по сути, пришел на все готовое.
— Рим, — промямлил он, не поднимая глаз. — Ну правда… Это же формальность. Мама квартиру купит — выпишется. Чего ты уперлась?
Римма посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом. В этот момент она видела не любимого мужчину, а уставшего мальчика, который готов отдать все игрушки хулигану, лишь бы тот отстал.
— Олег, — сказала она ледяным тоном. — Ты законы читал? Постоянная регистрация — это право пользования жильем. Выписать человека «в никуда» без его согласия практически невозможно. А если Валентина Ильинична решит, что ей не хочется покупать квартиру сейчас? Если она решит подождать, пока «цены упадут»? Или «доллар стабилизируется»? Год? Два? Пять?
— Да как у тебя язык поворачивается?! — взвизгнула свекровь. — Я завтра же уеду! Ноги моей здесь не будет! Олег, вызывай такси! На вокзал поеду, там переночую!
Это был козырной туз. Ультиматум «уйду в ночь холодную» работал безотказно последние тридцать лет.
Олег вскочил:
— Мам, ну куда на ночь глядя! Успокойся. Римма, извинись. Маме плохо.
Римма молча выключила воду, вытерла руки полотенцем и вышла из кухни.
— Извиняться мне не за что. Регистрация будет временная. Или никакая. Спокойной ночи.
В ту ночь Римма спала в берушах. Но даже сквозь них доносились приглушенные рыдания из гостиной и успокаивающее бубнение Олега.
На утро началась фаза «Холодная война».
Валентина Ильинична не уехала. Разумеется. Но тактику сменила кардинально. Теперь она была Великой Мученицей. Она ходила по квартире, тяжело вздыхая, держась за поясницу, и демонстративно пила корвалол, оставляя флакончик открытым, чтобы запах ментола и безысходности пропитал всю квартиру.
С Риммой она не разговаривала. Зато она разговаривала по телефону. Громко.
— Алло, Людочка? — кричала она в трубку, сидя на кухне, пока Римма собиралась на работу. — Да вот, живу… Как в гостях у сказки, только сказка страшная. Невестка-то? Ой, не спрашивай. Змея подколодная. Я к ним с душой, а мне кусок хлеба считают. Прописку пожалели, представляешь? Говорят, бомжуй, мама. Да… Вот такие нынче нравы. Квартирная хозяйка, барыня!
Римма молча пила кофе, глядя в одну точку. Внутри нее зрела темная, холодная решимость. Она понимала: это выживание. Либо она, либо ее психика.
Финансовый вопрос обострился через три дня.
Римма заглянула в приложение банка, чтобы оплатить интернет, и обнаружила, что на семейном счету, куда они с Олегом скидывали по 30% зарплаты «на хозяйство», не хватает пятнадцати тысяч рублей.
Она набрала мужа.
— Олег, где деньги? Нам завтра кредит за машину платить.
Пауза в трубке затянулась.
— Рим, тут такое дело… У мамы зуб разболелся сильно. Пришлось в платную вести.
— В платную? У нее же есть полис. Я ей сказала, где районная стоматология.
— Там запись только через неделю! А у нее острая боль! — голос Олега звучал виновато, но с нотками защиты. — Ну не мог же я мать мучить. Там пульпит был, удаление нерва, пломба световая… Хорошо сделали.
— Олег, — Римма почувствовала, как дергается глаз. — У твоей мамы на счету три с половиной миллиона рублей. Три. С половиной. Миллиона. Почему она не заплатила за свой зуб сама?
— Ну у нее же деньги на вкладе! — взорвался Олег. — Неснимаемый остаток! Если снимет, проценты потеряет. Рим, ну это же 15 тысяч, заработаем! Что ты такая мелочная стала?
«Мелочная».
Римма посмотрела на свои старые сапоги, которые планировала поменять в этом сезоне, но отложила, потому что «надо экономить». Посмотрела на пустой холодильник, который надо было заполнить вечером.
— Значит так, — сказала она. — Сегодня ты покупаешь продукты сам. На свои личные. Потому что общие деньги ты потратил на зубы женщины, которая богаче нас с тобой вместе взятых.
— Рим…
Она бросила трубку.
Вечером, возвращаясь домой, Римма не хотела туда идти. Ноги сами замедляли шаг. Подходя к двери, она услышала голоса. Смех. Какой-то незнакомый женский голос.
Она открыла дверь своим ключом.
В прихожей стояли чужие ботинки — стоптанные, грязные. В гостиной горел свет, и оттуда несло запахом жареной рыбы — той самой, дешевой мойвы, которую Римма не переносила на дух из-за вони.
За столом сидели Валентина Ильинична и полная женщина в вязаной кофте. На столе стояла бутылка наливки, тарелка с горой рыбных костей и — о ужас — салатница из богемского стекла, которую Римме подарили коллеги и которую она берегла для праздников. Сейчас в ней были соленые огурцы.
— О, явилась хозяйка! — Валентина Ильинична была румяной и явно навеселе. — Римма, познакомься, это тетя Галя, моя троюродная сестра из Подольска. Она проездом, заскочила проведать. Переночует у нас, ладно? А то электрички уже плохо ходят.
Римма застыла в дверях. Тетя Галя, жуя огурец, бесцеремонно оглядела ее с ног до головы.
— Худенькая какая, — вынесла она вердикт. — Валь, а чего она у тебя такая злая? Не здоровается.
— Устала, наверное, — махнула рукой свекровь, подливая наливки в чайную кружку Риммы. — Ты проходи, Риммочка. Мы тут посидим тихонько, молодость вспомним. Ты нам только постели потом. Гале можно на кресле раздвижном, она неприхотливая.
В этот момент что-то внутри Риммы, какая-то важная пружина, которая держала ее воспитание, такт и терпение, с громким звоном лопнула.
Она увидела пятно от рыбы на скатерти. Увидела свои парадные бокалы, заляпанные жирными пальцами. Увидела торжествующий взгляд свекрови: «Мол, съела? Я тут главная, кого хочу — того и вожу».
— Никаких ночевок, — тихо сказала Римма.
В комнате стало тихо. Тетя Галя перестала жевать.
— Чего? — переспросила она.
— Я сказала: никаких ночевок. Это не вокзал и не ночлежка. Время девять вечера. Электрички в Подольск ходят до полуночи. Метро работает. Собирайтесь.
— Римма! — Валентина Ильинична вскочила, опрокинув рюмку. Наливка растеклась по столу бордовой лужей. — Ты что творишь?! Ты человека из дома гонишь?! Родню мою?!
— Это моя квартира, Валентина Ильинична. И я не давала согласия на гостей с ночевкой. Вы здесь тоже на птичьих правах, напомню.
— Ах ты дрянь! — свекровь покраснела, шея пошла пятнами. — Да я Олегу скажу! Да он тебя…
— Звоните, — Римма достала телефон и положила на стол. — Звоните Олегу. Пусть приезжает. А заодно расскажет, где он собирается жить дальше, потому что мое терпение кончилось. Прямо сейчас.
Она прошла в коридор, открыла входную дверь настежь и стала ждать.
— У вас пять минут, — сказала она, глядя на тетю Галю. — Потом я вызываю полицию. Посторонние в квартире.
Тетя Галя, почуяв неладное и оценив стальной блеск в глазах хозяйки, начала торопливо собираться, бормоча про «ненормальных москвичек». Валентина Ильинична бегала вокруг, кудахтала, хваталась за сердце, но Римма стояла как скала.
Когда за гостьей захлопнулась дверь, Римма повернулась к свекрови. Та стояла посреди разгромленной гостиной, тяжело дыша.
— Ты пожалеешь, — прошипела Валентина Ильинична. — Ты сына против матери настраиваешь. Я ему все расскажу. Как ты сестру мою выгнала. Как ты меня изводишь.
— Рассказывайте, — Римма взяла тряпку и брезгливо вытерла лужу наливки. — Только учтите: завтра я иду в риелторское агентство. Сама.
— Зачем это? — насторожилась свекровь.
— Чтобы продать эту квартиру, — спокойно солгала Римма. Точнее, это была полуправда — такой план Б у нее действительно был. — Я не могу жить в коммунальной квартире с табором. Я продам эту двушку. Закрою остаток по кредиту за машину, который вы с Олегом проедаете. А на остаток куплю студию. Себе. Одну. А вы с Олегом живите где хотите. Хоть у тети Гали в Подольске, хоть на ваши проценты снимайте.
Лицо свекрови посерело. Угроза потери комфортного жилья сына была куда страшнее, чем ссоры с невесткой. Она поняла: Римма не блефует.
— Ты не сделаешь этого… У вас же семья…
— Была семья, — отрезала Римма. — А теперь у нас общежитие имени Валентины Ильиничны. У вас неделя. Ровно семь дней. Если через неделю вы не съезжаете в свое жилье — любое, хоть в комнату в коммуналке, — я выставляю квартиру на продажу. Фотограф придет в следующую среду. Время пошло.
Она ушла в спальню и закрыла дверь на замок. Впервые за месяц она чувствовала не усталость, а злую, пульсирующую энергию. Завтра будет тяжелый разговор с Олегом. Но сегодня она победила.
На следующий день Олег ходил по квартире тише воды, ниже травы. Мать, видимо, провела с ним ночную политинформацию, но эффект получился обратный. Перспектива развода и раздела имущества (причем делить особо было нечего, квартира-то добрачная) отрезвила его мгновенно. Жить с мамой на съеме? Вдвоем? На его зарплату курьера-менеджера?
Вечером он подошел к Римме.
— Рим… Мама нашла вариант.
— Да неужели? — Римма не оторвалась от ноутбука. — В Подольске?
— Нет, в Железнодорожном. Однушка. Ремонт так себе, «бабушкин», но жить можно. И по деньгам проходит.
— Отлично. Когда сделка?
— Риелтор говорит, документы готовы. Можно на следующей неделе выходить. Только… — он замялся.
— Что?
— Маме на задаток не хватает чуть-чуть. Тысяч пятьдесят. Она просит… в долг. С распиской, если хочешь.
Римма подняла глаза.
— Олег, у нее 3,5 миллиона. Квартира в Железнодорожном стоит меньше.
— Ну там оформление, риелтор, переезд… Она боится все под ноль тратить. Рим, ну дай ей эти пятьдесят тысяч. Чтобы она уже уехала. Я отработаю, клянусь. Я сейчас в «Яндекс.Доставке» смен побольше возьму. Просто… давай закончим это.
Римма смотрела на мужа. Она видела, как он устал. Видела, что он наконец-то выбрал сторону — пусть коряво, пусть с попыткой откупиться, но он хотел, чтобы мать уехала.
— Хорошо, — сказала она. — Пятьдесят тысяч. Под расписку. И это последние деньги, которые я вкладываю в твою родню. И переезд — за твой счет. Я пальцем не пошевелю.
— Спасибо! — Олег кинулся ее обнимать, но Римма мягко отстранилась.
— Не меня благодари. А свою кредитку. Я переведу с нее.
Финал истории наступил через десять дней.
Переезд Валентины Ильиничны напоминал эвакуацию. Она вывозила все: свои коробки, подаренные ей на 8 марта полотенца, даже половину пачки соды («Я же покупала!» — хотя покупала Римма).
На прощание она встала в дверях, окинув квартиру взглядом свергнутой императрицы.
— Ну, живите, — сказала она с горечью. — Радуйтесь. Выгнали мать. Но ты помни, Римма: земля круглая. Стакан воды тебе в старости некому будет подать с таким характером.
— Валентина Ильинична, — улыбнулась Римма, опираясь на косяк двери. — Сейчас есть кулеры. И службы доставки воды. Я справлюсь. С новосельем вас.
Дверь захлопнулась.
Римма повернула замок на два оборота. Потом накинула цепочку.
Тишина.
В квартире было тихо. Не работал телевизор с бесконечными ток-шоу. Не пахло корвалолом. Не было грязных следов в прихожей.
Олег сидел на диване, глядя в одну точку.
— Жестко все как-то вышло, — сказал он.
— Зато честно, — ответила Римма. Она подошла к окну и открыла форточку, впуская свежий морозный воздух. — Знаешь, Олег, я поняла одну вещь.
— Какую?
— Любовь к родственникам измеряется километрами. Чем больше километров — тем крепче любовь. Сейчас мы с твоей мамой будем любить друг друга просто безумно. По телефону. Раз в неделю.
Она пошла на кухню. Там, на столе, стояла та самая сковородка Tefal — исцарапанная вилкой, безнадежно испорченная. Римма взяла ее, взвесила в руке и с легким сердцем швырнула в мусорное ведро.
Завтра она купит новую. И никто, слышите, никто больше не посмеет трогать ее тефлоновое покрытие грязной вилкой.
Она налила себе чаю. В свою любимую кружку. Села у окна.
Внизу, у подъезда, отъезжала грузовая «Газель».
Римма сделала глоток. Чай был горячим, крепким и сладким. Вкус свободы.
— Господи, — прошептала она, глядя на городские огни. — Как же хорошо дома.
***
Тишина, выстраданная в боях со свекровью, царила в квартире двадцать пять лет. Римма постарела, Олег давно стал историей, но её дом остался неприкосновенным храмом порядка. Идолы сменились, вера в одиночество осталась прежней. Пока однажды, во вторник, ровно в 19:00, звонок не прозвучал снова.На пороге стояла её дочь Катя. С огромными чемоданами. С двумя детьми, жующими липкие булки. И с тем самым выражением лица, которое не предвещало ничего, кроме катастрофы.
— Мам, сюрприз! — выдохнула дочь, вталкивая в прихожую грязную коляску, колеса которой оставляли жирные черные следы на белом ламинате. — Я развелась. Мы к тебе. Насовсем. Читать 2 часть >>>