Дождь стучал по крыше нашего дома в Подмосковье, такой же осенний и тоскливый, как и все последние тридцать лет. Я полезла на чердак, сын Саша принес откуда-то целую коробку старых диафильмов и просил найти старый проектор, чтобы показать дочке, как в детстве развлекался с друзьями, разглядывая на белой стене веселые мультяшные картинки.
Пыль стояла столбом, когда я начала сдвигать коробки, ища нужную. В самом дальнем углу, за детскими старыми санками, я увидела его.
Старый чемодан. Не кожаный, а тот самый, советский, из фибры, потертый по углам. На нем все еще белела потускневшая бирка: «Сухуми-1. 1992 г.»
Руки задрожали сами собой, а после нахлынули воспоминания.
Мы приехали на дачу к родственникам и долго искали съемное жилье. А потом начались наши мыканья по съемным комнатам, квартирам.
Я не открывала его ни разу с того самого дня, как мы купили наш собственный дом здесь в Подмосковье. Словно боялась, что оттуда вырвется что-то давно забытое, тяжелое, я бы даже сказала, запретное. То что я старалась забыть, ибо дороги назад не было.
— Ну что ты там застряла, ма? — раздался снизу голос Саши. — Нашел проектор?
— Сейчас… — выдавила я, но голос сорвался.
Я присела на корточки, расстегнула потрескавшиеся кожаные ремешки. Скрипнула молния — звук из прошлой жизни. И открыла его сама не знаю зачем. Просто порыв! Теперь то мы устроены и не должно быть так больно, как раньше…
Запах… Это первое что я почувствовала, не старый, не затхлый, а какой-то особенный тот старый запах дома, в котором я родилась, запах моря, давно забытых желаний и устремлений, которые рассыпались не успев исполниться, реализоваться
Перед глазами появилась Сухумская набережная и ее особый воздух, где смешивались ароматы морской соли, эвкалиптов и вареной кукурузы. Это был запах детства, которого больше нет.
Я зажмурилась, к горлу подкатил предательский ком. А когда открыла глаза, первое, что увидела свою детскую куклу. Кукла Маша. Та самая, с фарфоровым лицом и длинными ресницами, которую папа подарил мне на семь лет. Ее ситцевое платьице хоть и выцвело, но было целое. Как я ее берегла! Для меня она была не просто чем-то невероятным ценным, а настоящей подругой, которой я раскрывала все свои детские тайны и переживания.
Я прижала куклу к груди и зарыдала. Тихо, чтобы сын не услышал.
— Мам, что случилось? — Саша стоял в дверях кухни, видя мои распухшие глаза. — Зачем ты этот чемодан спустила?
Он вошел, налил себе кофе, сел напротив. Его взгляд был терпеливым, но усталым.
— Сашенька, ты не понимаешь… Там же вся моя жизнь…
— Та жизнь уже в прошлом, — поправил он мягко, но твердо. — А сейчас все по-другому. Тебе пятьдесят восемь, а не восемнадцать. Ты на пустом месте себе стресс утроила. Вот зачем?
— Там наш дом был. — голос мой задрожал. — Ты там родился, хоть и не помнишь этого. Но я то помню… Твой первый шаг на той самой террасе, где виноград вился. Изабелла. Сейчас такой и не купишь нигде, считается ерундой, а я только и его ела все детство. Сама забиралась, рвала и прям не мытым съедала. Ты совсем-совсем ничего не помнишь?
Сын вздохнул, поставил кружку.
— Мам, я был слишком маленьким, чтобы помнить. Для меня Сухуми — это твои слезы по ночам. Вспомни лучше, как мы оттуда езжали, бросив все, а потом здесь искали себе место, устраивались, через что пришлось пройти. Я одних школ только четыре штуки сменил. Это вечное «а вот у нас на море» у меня не вызывает ничего кроме раздражения. И вот честно, мне больно смотреть, как ты живешь прошлым, которого уже нет.
— Оно есть! — вырвалось у меня. — Оно здесь! В запахах, в звуках… Вчера по радио грузинскую песню крутили, я на кухне замерла, сердце заколотилось…
Саша подошел, обнял меня за плечи.
— Мама, слушай меня. Тебе нужно отпустить. Не забыть, а именно отпустить прошлое. Да там была твоя молодость, первая любовь, но там было и много боли и несправедливости.
После разговора с сыном стало еще грустнее. Ночью я ворочалась, не могла никак уснуть. Я снова видела тот день, самый последний. Не ясно, смазано, как сквозь мутное стекло: бегущая толпа, чемодан в руке, маленький Саша рядом, крики на непонятном языке… и главное — чувство, что земля уходит из-под ног. Буквально. Твой мир, твоя Вселенная, все, что ты знала, — рушится за одни сутки.
Мы не взяли ничего кроме простых личных вещей, оставили все. Денег катастрофически не хватало, хорошо нас родня приютила.
Мы приехали сюда в августе 92-го, растерянные, оглушенные…
Потом чужая дача до октября, а дальше понеслось…
Я включала компьютер, чтобы отвлечься. Зашла в «Одноклассники», в группу «Сухум — город нашей памяти». Листала старые фото: набережная, ботанический сад, наша школа №10… Сердце сжималось от боли, сладкой и одновременно невыносимой.
И вдруг, в обсуждениях, мой глаз зацепился за пост:
«Ищу семью Илатовских. Лето 1992 года, Сухум, улица Лакоба. Русская женщина по имени Галина спасла меня, 8-летнего мальчика, во время беспорядков. Прикрыла меня своим телом. Если вы что-то знаете или это вы — откликнитесь. Хочу сказать спасибо. Георгий Матиашвили».
Кровь отхлынула от лица. Руки похолодели. Я несколько раз перечитала строчки. Улица Лакоба… Это же в двух шагах от нашего дома! И имя… Галина. Моя тетя, папина сестра. Она осталась там, в том аду… Но выжила, обустроилась, звала нас с Сашкой постоянно отдохнуть, но мы не ездили.
Я долго сидела, уставившись в экран. Пальцы сами потянулись к клавиатуре.
«Здравствуйте. Это не Галина. Это ее племянница, Ирина Смирнова (в девичестве Илатовская). Мы жили на Лакоба, 15. Галина Константиновна — моя тетя. Что вы хотите узнать?»
Ответ пришел почти мгновенно, будто человек сидел у монитора.
«Ирина, это чудо. Можно я вам позвоню? Сейчас?»
Мы проговорили три часа. Вернее, сначала говорил он, а я, обхватив голову руками, слушала и плакала.
— Я все помню, — голос у Георгия был низким, приятным, с легким кавказским акцентом. — Помню панику, крики. Я отстал от родителей, заблудился в переулках. А потом началась стрельба… Я прижался к стене и не мог двинуться. Ко мне подбежала женщина, накинула на меня какую-то кофту, прижала к себе и потащила в подъезд. Она все повторяла: «Не бойся, солнышко, не бойся». У нее были такие добрые, испуганные глаза… Потом она нашла моих родителей. Ее звали Галина. Я забыть не могу, клянусь, это во мне внутри так засело…
— Тетя Галя… — прошептала я. — Она всегда была такой. У нее своих детей не было, она всех соседских любила… Знаете она до сих пор в Сухуми живет, постарела конечно. Приезжала к нам пару раз, но всегда возвращается. Говорит там ее дом, там и помирать будет.
— Ирина, — Георгий сделал паузу. — Я искал ее много лет. Через «Найди меня», через знакомых… Думал, она… ее нет с нами…
— С ней все в порядке! — громко ответила я. — Только вот возраст… Да и одна она там совсем. А мы с Сашей не ездим. Внутри какая-то обида что ли засела. Не хочу возвращаться, а Сашка мой, так он вообще почти все забыл и его туда никогда не тянуло.
На другом конце провода воцарилась тишина.
— Тогда позвольте сказать спасибо вам. Вы — ее кровь. Ее семья. И… я хочу встретиться. Лично. Если вы не против.
Мы встретились в тихой кофейне в центре Москвы. Я волновалась, как девчонка. Надела свое лучшее платье, но чувствовала себя нелепо. Зачем? Кому я пытаюсь что-то доказать?
Взяла фотографии теть Гали, написала ей сообщение, она сказала, что я могу дать телефон. Тоже расплакалась, вспоминая то время.
И вот он вошел. Высокий, седой, с умными глазами за очками в тонкой оправе. Одет безупречно, но без вычурности. Он оглядел зал, увидел меня и его лицо преобразилось. Он не пошел, он почти побежал между столиков.
Подойдя, он не протянул руку. Он взял мою руку в свои, посмотрел мне в глаза и они вдруг наполнились слезами.
— Ирина… Простите, я…
Он опустился на одно колено прямо там, на полу кофейни. Люди обернулись.
— Что вы?! Встаньте! — я пыталась его поднять, но сама готова была расплакаться.
— Нет, — он покачал головой, крепко держа мою руку. — Тридцать лет я носил это в сердце. Тридцать лет я хотел найти ту женщину и поклониться ей в ноги. Разрешите мне сказать спасибо ее родной крови. Спасибо. Вы даже не представляете… Ваша тетя не просто спасла мне жизнь тогда. Она… она дала мне урок. Урок того, как можно оставаться человеком, когда вокруг ад. Я выжил. Уехал с родителями в Тбилиси, потом в Россию. Здесь выучился и стал врачом. Стоматологом. У меня теперь своя клиника. Здесь и моя семья, жена русская женщина, люблю ее безумно. Две дочери, взрослы уже, тоже в Москве живут. И каждый раз, когда мне трудно, я вспоминаю глаза той женщины и думаю: «Георгий, будь достоин ее поступка».
Он поднялся, сел напротив. Мы оба молчали, вытирая слезы. Официант тактично принес нам воду.
Я вынула из сумочки небольшую стопку фотографий и протянула их Георгию.
— Это ее фото. И наши совместные. Хотите посмотреть?
Георгий кивнул, а в его карих глазах зажглись искры жгучего интереса.
- А вот здесь старая фотография, Галя тут совсем молодая, 86 год.
Мужчина смотрел на фото улыбался, он гладил снимок пальцем.
— Да. Это она. Я узнаю глаза, лицо.
Мы просидели еще два часа. Говорили о Сухуми, о море, и о том, каким город был — ярким, солнечным, многонациональным. Мы вспоминали одни и те же запахи: хурмы на рынке, корицы в кофе по-восточному, свежего лаваша…
— Я часто езжу в Грузию, — сказал вдруг Георгий. — В Батуми. Там у меня сейчас проект, консультирую одну клинику. Знаете, город чем-то похож на Сухуми. Не знаю… Наверно атмосферой. Сейчас Батуми стал красивым, европейским, когда гуляю там, то вот так глаза закрою и представляю, что я вернулся в детство – те же запахи и звуки, шум моря, раже речь…
Я вздрогнула. Батуми… Это же всего в нескольких часах езды от Сухуми. От моего дома.
— Я… я не была на Кавказе с тех пор, — тихо призналась я. – Там уже нет того, что было раньше. Душа болит, тянет, но я боюсь. Боюсь разочарований.
— Поедемте, — сказал он просто, как будто предлагал съездить за город. — Поедемте со мной на неделю. Я все организую. Вы погуляете, морем подышите… Это не Сухум, конечно. Но воздух тот же. Солнце то же. И люди… наши люди.
— Ой, нет, что вы! — я замахала руками. — Я не могу… Сын… Да и страшно как-то…
— Чего бояться? — он улыбнулся. — Там сейчас курорт. Прекрасные отели, рестораны, променад. Люди со всего света едут. Давайте не будем давать тем давним событиям отнимать у нас еще и будущее.
Его слова прозвучали как вызов.
Саша отреагировал, как я и ожидала.
— Ты с ума сошла, мама?! Ехать с незнакомым мужчиной в Грузию? Сейчас?
— Он не незнакомый, — пыталась я объяснить. — Это Георгий. Врач. У него своя стоматологическая клиника в Москве. Он порядочный человек.
— Ты же сама говорила, что тебя в ту сторону вообще больше не тянет, что там теперь все иначе, это не советский союз, теперь это вообще другие страны!
— Саш, именно поэтому, — сказала я тихо, но твердо. — Я хочу посмотреть на море, которое помню. Хочу вдохнуть тот воздух. Не в Сухуми, так рядом. Или ты хочешь, чтобы я до конца дней боялась и плакала в подушку?
Он замолчал, смотрел на меня. Видел, наверное, впервые за много лет не растерянную мать, а женщину, принявшую решение.
— Ладно, — вздохнул он. — Но звонить каждый день. И дай мне его данные, я проверю. Бабушке Гале скажешь?
Я кивнула.
Я поехала. Со страхом, с комом в горле. Но еще — с трепетным, забытым чувством ожидания чуда.
Самолет приземлился в Батуми поздно вечером. Выходя из терминала, я вдохнула полной грудью — и замерла. Воздух. Теплый, влажный, с нотками чего-то цветущего и далекого моря. Тот самый воздух моего детства. Слезы навернулись сами, но на этот раз — от узнавания, а не от горя.
— Ну как? — улыбнулся Георгий, загружая чемоданы в машину. — Узнаете?
— Узнаю, — кивнула я, не в силах говорить.
На следующий день началось путешествие. Георгий оказался прекрасным гидом. Он не таскал меня по достопримечательностям, а просто водил по городу, набережной…
Мы сидели в крошечной кафешке на старой улочке, где пожилая грузинка пекла хачапури в тандыре прямо на наших глазах.
— Возьми, имерули, попробуй, — он протянула мне дымящийся, золотистый ломоть.
Я откусила. Сыр тянулся, как в детстве. Тот самый, сулгуни.
— Ну как? — спросил Георгий.
Я закивала головой, все еще жуя.
— Вкусно? — улыбнулась хозяйка, лучистыми и добрыми глазами.
— Очень, — прошептала я.
Мы гуляли по батумскому бульвару. Пальмы, море, смех детей, все было пропитано жизнью, которая продолжалась, несмотря ни на что. Я сняла туфли и пошла по теплой гальке. Вода ласково касалась ступней. То самое Черное море. То самое…
— Знаете, — сказал Георгий, глядя на горизонт. — Я тоже долго боялся. Боялся даже думать о тех днях. А потом понял: если мы позволим страху украсть у нас и прошлые радости, и будущие возможности, то они победят дважды. Мы выжили не для того, чтобы прятаться.
На пятый день мы поехали в горы, недалеко от Батуми. Дорога вилась серпантином, открывая потрясающие виды. Мы остановились у небольшой деревушки. Георгий купил у местных жителей домашнего вина и церхелы — орехи в виноградном соке.
Мы сидели на старом деревянном крыльце, смотрели, как садится солнце за горы. Я закрыла глаза. И представила не страшный день расставания. Я представила наш двор на Лакоба, 15. Папа жарит шашлык, мама накрывает на стол, тетя Галя смеется, а я, маленькая, бегаю босиком по теплой земле. Я чувствовала этот запах, слышала этот смех. Боль по утрате прошлого уступала место теплу и свету. Вот такими должны быть воспоминания детства – добрыми, наполненными счастьем. А что случилось потом… Что ж, жизнь длинная и чего в ней только не случается.
Я открыла глаза. Георгий смотрел на меня понимающе.
— Я хочу помочь Галине Константиновне. Звонил ей, спасибо за номер, за то, что предупредили ее. Она отказывается, но я знаю, что ей нелегко.
Я кивнула.
— Хорошо, я поговорю с ней. Мы с Сашей ей понемногу помогаем, но сами долго устраивались, дом купили.
Да. Теть Галя была бы рада, но гордость не позволяет вот так принять помощь от того, кто для нее остался мальчиком, ребенком, которого она спасла.
— Просто ей нужно немного времени…
Перед отъездом я наклонилась у подножия старого платана, набрала в маленький полотняный мешочек горсть земли. Не сухумской. Батумской. Но земли моего Кавказа.
В самолете я смотрела в иллюминатор на удаляющиеся огни города и гор. В кармане у меня лежал мешочек с землей, а в телефоне — фото: я, улыбающаяся, на фоне моря, и Георгий рядом.
Саша встретил меня в аэропорту. Взглянул на мое лицо — и облегченно выдохнул.
— Ну что, мам? Как там?
Я обняла его.
— Там… чудесно! Даже лучше, чем я себе представляла.
Дома, перед сном, я подошла к тому самому чемодану. Открыла его. Достала куклу Машу, поставила на полку. Потом взяла пустой чемодан, отнесла обратно на чердак. Пусть лежит, может быть когда-нибудь я снова загляну внутрь, но уже без сожалений и слез.
На полку, где стояла кукла, я поставила маленькую вазочку, и насыпала в нее ту самую землю. Рядом положила ракушку с батумского пляжа.
Боль совсем не ушла. Она стала тихой, светлой печалью. Как шрам, который уже не болит, а напоминает: ты прошел испытание, и не просто выжил, а смог устроиться в жизни, чего-то достичь. И впереди, как оказалось, будет еще много солнца и тепла. Просто нужно перестать бояться к нему выйти.