Когда в 2004-м охотники в верховьях Вилюя наткнулись на торчащую из скалы ржавую антенну, они думали, что нашли заброшенную радиоточку. Но когда из-под земли, лязгнув стотонным затвором, к ним вышел человек в чистой, отглаженной форме сержанта Внутренних Войск СССР и потребовал предъявить "пропуск на спецобъект", поисковики решили, что сошли с ума.
Так мир узнал о «Проекте "Ковчег-Г» — сверхсекретной сети автономных убежищ, созданных под эгидой Главка Спецстроя при Совете Министров.
Это не были просто бомбоубежища. Это были социальные чашки Петри. Пока страна переживала перестройку, путч, развал Союза и "лихие девяностые", за гермодверями Бункера 75 время застыло в вечном 1984-м. Тысячи людей жили в бетонном чреве тайги, свято веря, что снаружи — выжженная радиоактивная пустыня, а над руинами Вашингтона и Москвы давно гуляет только пепел.
Курировал объект так называемый «Пятый отдел» — теневая структура внутри КГБ, чьей задачей было не спасение людей, а проверка: сколько советский человек сможет прожить в условиях абсолютной изоляции, если им правильно управлять? Строили Бункер 75 силами «штрафных» стройбатов, которых после завершения работ просто забыли внутри, сделав первыми подопытными.
Но самым страшным в 2004-м было не то, что эти люди выжили. А то, что в Бункере 75 всё это время продолжали ставить эксперименты, от которых содрогнулись бы даже те, кто эти приказы когда-то подписывал...
**************
Объект залегал на глубине ста двадцати метров — под монолитной гранитной плитой, которую не взял бы и прямой ядерный удар. Бункер был разделен на три изолированных крыла: «А» (Жилой сектор и Администрация), «Б» (Технический блок) и самое глубокое, заваренное изнутри крыло «В», где и проводились те самые опыты над «новым советским человеком».
Охотников было двое. Старший, Панкрат — жилистый старик, помнивший еще хрущевскую кукурузу, и его зять Савва — парень крепкий, но суеверный.
Они нашли «вход» случайно: ручей размыл склон оврага, обнажив край бетонного козырька. Вместо двери в скалу был вмонтирован массивный стальной оголовок с надписью: «ОБЪЕКТ 75. ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН. ПРИ ПРИБЛИЖЕНИИ — ОГОНЬ».
— Слышь, Панкрат, мож, ну его? — Савва зябко передернул плечами, разглядывая гермолюк, обросший бородой из моха. — Видишь, звезда нацарапана. Военщина старая. Рванет еще.
— Не боись, Савва. Видишь, замок наружный спилен? Тут мародеры еще в девяностых всё вынесли, — Панкрат сплюнул и ударил ломом по стыку.
Но он ошибся. Лом звякнул о металл, и в тишине тайги раздался тяжелый, утробный гул. Внутри бункера ожили механизмы, не знавшие смазки тридцать лет.
— Уходим, говорю! — Савва попятился, вскидывая двустволку.
С шипением, от которого заложило уши, из щелей ударил сжатый воздух, пахнущий озоном и старой библиотекой. Буферная зона — узкий бетонный коридор с дезинфекционными форсунками — осветилась тусклым оранжевым светом. Тяжелая гермодверь весом в десять тонн медленно, со стоном, поползла в сторону.
На пороге, в полосе этого мертвого света, возникли три фигуры. Впереди стоял человек в выцветшей, но идеально выглаженной форме Внутренних войск с малиновыми погонами. На груди — знак «Отличник ВВ», на боку — кобура с ТТ. Лицо его было бледным, почти восковым.
— Смирно! — гаркнул сержант, и звук его голоса был сухим, как треск ломающейся ветки. — Граждане, вы нарушили периметр особо охраняемого объекта Министерства среднего машиностроения СССР. Оружие на землю!
За его спиной двое рядовых в таких же чистых гимнастерках синхронно вскинули автоматы Калашникова — старые, с деревянными прикладами, но ухоженные до блеска.
— Дядь Панкрат... — прошептал Савва, роняя ружье в грязь. — У них же лица... одинаковые.
Охотник присмотрелся и похолодел: солдаты за плечом сержанта действительно выглядели как две копии одного человека, вплоть до крошечного шрама над левой бровью.
— Сержант Лукин, — представился старший, не мигая. — Доложите обстановку. Почему на вас иностранная одежда? И почему в секторе нарушена маскировка? Война еще идет?
************
Меня зовут Артур, но в списках Спецобъекта я значился как "Изделие 075-402".
В тот день, в восемьдесят четвертом, когда отец схватил меня в охапку и закинул в кузов "Урала", я верил каждому слову по радио. Диктор стальным голосом чеканил: "Американский агрессор нанес удар... Ракеты пересекли границу..." Мы бежали из деревни под Иркутском в это бетонное чрево, думая, что спасаемся. Нас было сорок семей.
Нас разделили сразу. Родителей — в Крыло А, «трудовой сектор». Нас, детей — в Крыло Б, «учебный корпус». Нам сказали: это временно, радиация уляжется, и мы обнимемся. Мы ждали этого десять лет. Мы не знали, что родителей «утилизировали» через полгода, когда они выработали ресурс на дизельных генераторах.
Крыло В было святилищем. Там жили "Старшие" — ученые в белых халатах из Пятого отдела. Они не учили нас математике. Они учили нас убивать, подчиняться и ненавидеть "капиталистическую пустошь" наверху.
Каждые три года у нас были "Выпускные испытания". Тех, кто был быстрее и сильнее всех, забирали в Охрану — им выдавали форму и право носить автомат. Тех, кто был умнее, забирали в Научный блок. А те, кто не подошел... Нам говорили, что их отправляют восстанавливать разрушенную Москву. Мы аплодировали им, завидовали, провожали до гермозатвора.
Мы не знали, что за дверью их ждет не Москва, а обычная печь крематория. Проект требовал только идеальный генетический материал.
Я выжил, потому что научился быть незаметным. Я стал техником. Я чинил те самые терминалы, в которых копились отчеты о том, что уровень радиации снаружи — нулевой с самого первого дня.
И вот, в 2004-м, я стоял за спиной сержанта Лукина — того самого "идеального солдата", выращенного в пробирке из генов нашего первого коменданта. Я видел, как открывается дверь. Я видел этих двоих в странных куртках, с ружьями, которые выглядели как антиквариат.
Панкрат, старый охотник, посмотрел на нас, как на призраков. Он сплюнул под ноги и сказал слова, которые обрушили мой мир:
— Слышь, сержант... Какая война? Вы чего тут, белены объелись? Саюз ваш тринадцать лет как в гробу лежит, а вы всё в "Зарницу" играете?
Лукин не повел и бровью. Он крепче сжал автомат. А я... я смотрел за его спину, вглубь коридора, где сотни детей ждали приказа идти "освобождать руины".
Я понял: если я сейчас не заговорю, сержант просто нажмет на курок, потому что так написано в его инструкции "на случай контакта с мутантами-диверсантами".
****************
Мне было семь. Тот возраст, когда ты уже понимаешь, что отец — важный человек, но еще не осознаёшь, насколько страшна его работа.
Мой отец, полковник Демид Громов, был тем, кого в узких кругах называли "архитектором тишины". Он не строил города, он их прятал. Долгие годы он пропадал в экспедициях «по линии Минсредмаша», а в августе восемьдесят четвертого приехал за нами посреди ночи на черной «Волге» в сопровождении грузовика.
— Собирайся, Артур. Это не учения, — сказал он тогда. Голос его был холодным, как оцинкованное ведро. — Мать, бери только документы и теплые вещи.
Я помню запах хвои и дизельного выхлопа, когда мы пересекали периметр. Глухая тайга, три кольца колючей проволоки и солдаты в плащ-палатках, которые отдавали отцу честь, словно он был богом. Бункер 75 встретил нас гулом вентиляторов. Огромная стальная плита, замаскированная под скалу, медленно отъехала в сторону, открывая зев, залитый стерильным белым светом.
— Здесь мы будем строить новый мир, — шепнул отец, крепко сжав мою ладонь. Его рука в кожаной перчатке была твердой, как камень.
Нас встречали люди в белых халатах. Я видел, как в Крыло А загоняли испуганных деревенских жителей, которых «эвакуировали» из соседних районов. Им врали прямо в глаза, что на западе уже полыхают грибы атомных взрывов. Отец лично стоял на трибуне в шлюзовой камере и вещал в микрофон о «последнем оплоте социализма».
Но мы — семья Коменданта — не пошли с ними. Нас отвели в Крыло В, в «спецблок».
Тогда я еще не понимал, почему отец так странно смотрит на ряды инкубаторов в лаборатории. Там, в стеклянных колбах, в околоплодных водах плавали существа, которые через пятнадцать лет наденут форму и станут его идеальной, послушной армией. Отец пожертвовал своим генетическим материалом, чтобы создать «гвардию объекта». Он верил, что только его копии смогут удержать этот порядок.
Я был единственным «естественным» ребенком в этом бетонном склепе. И единственным, кто видел, как за спиной отца ученые из Пятого отдела уже ставили пометки в своих журналах. Для них мой отец был Комендантом, а я... я был просто контрольным образцом. Сыном, которого скоро должны были лишить имени и превратить в номер.
************
Я сидел в углу нашей каюты, сжавшись в комок. Голоса родителей долетали из-за тонкой перегородки, как удары молота по наковальне.
— Демид, ты с ума сошел! — голос матери срывался на хрип. — Это твой сын! Настоящий, живой! Не из пробирки, не «изделие»! Ты не можешь отправить его в Контрольную группу!
— Нет больше «сыновей» и «дочерей»! — рявкнул отец, и я услышал, как он ударил кулаком по металлическому столу. — Сверху — ядерный пепел, Тамара! Понимаешь ты? Страны нет! Есть только Спецобъект и задача сохранить популяцию. Нам предписано... слышишь, Пятым отделом предписано иметь «нулевую» группу для сравнения! Он — идеальный контрольный образец.
— Ты заигрался в бога, Демид... Свои клоны в колбах тебе важнее собственного ребенка?
— Мои «копии» не задают вопросов! А в Крыле Б сегодня ЧП — из-за сбоя вентиляции задохнулись трое ребят. У нас недобор в группе «Стрижи». Если я не выставлю замену, ученые придут за тобой!
Потом наступила тишина. Долгая, тяжелая. Они договорились.
Утром отец зашел ко мне. Он не обнял меня. Он присел на корточки, и его глаза, холодные, как линзы микроскопа, впились в мое лицо.
— Слушай меня, Артур. Сейчас ты пойдешь с дядей в белом халате. Теперь тебя зовут Номер 402. Ты заменяешь мальчика, который «уехал на строительство столицы».
Он схватил меня за плечи так сильно, что остались синяки.
— Забудь всё, что видел здесь. Для тех детей в Учебном корпусе нет никаких ученых, нет никаких «родителей» и нет никакого Коменданта. Для них есть только Голос из динамиков и Великая Цель. Если ты проболтаешься хоть об одном приборе, хоть об одном лаборанте — тебя обнулят. Ты понял?
Я кивнул, давясь слезами. Меня вывели через технический шлюз.
В Крыле Б всё было иначе. Там было чисто, светло и жутко. Сотни детей в одинаковых серых костюмах маршировали по линейке. Они верили, что мы — последние люди на Земле, и что за нами через скрытые зеркала наблюдают не люди, а «Высший Разум Социализма». Они не знали, что за стенами стоят дяди в халатах с блокнотами и делают пометки: «Объект 402 проявляет излишнюю эмоциональность. Рекомендована коррекция».
Я стал шпионом в собственном аду. Я знал, что «Голос из динамика» — это просто мой отец, сидящий в уютном кресле с чашкой чая.
****************
Мама ждала меня в тамбуре между крыльями — узком, стерильном коридоре, где пахло хлоркой и страхом. На ней был белый халат, такой же, как у ученых из Крыла В, но она набросила его поверх своего старенького ситцевого платья.
Она прижала меня к себе, и я впервые за этот страшный день услышал её всхлипы. Она гладила меня по голове, повторяя мое настоящее имя, как молитву: «Артур, Артурчик мой...»
— Мамочка, папа сказал... там бомбы... там пустошь... — лепетал я, цепляясь за её халат.
Она отстранилась, её глаза были красными и опухшими. Она заставила меня посмотреть на себя.
— Слушай меня, мой хороший. Твой папа... он делает очень важное дело, от которого зависит будущее всех добрых советских людей, — она говорила быстро, путалась в словах, повторяя заученные фразы из отцовских речей. — А ты... ты теперь герой. Ты будешь жить с другими детьми. Учиться. Становиться сильным.
— А когда я вернусь? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от холода.
— Через пять лет. Ровно через пять лет, когда закончится твой первый цикл обучения, — она говорила срывающимся голосом, и я видел, как она пытается улыбнуться. — А может быть, раньше. Может, на Новый год я что-нибудь придумаю, уговорю отца, и тебя выведут на пару часов к нам. Мы поедим мандарины...
Она достала из кармана халата маленькую, завернутую в платок вещь. Это был мой любимый деревянный солдатик, которого мне подарил дед.
— Эксперимент нарушать нельзя, сынок. Помни это. Носи его с собой. Он защитит тебя.
Дверь за моей спиной зашипела. Это был сигнал. Время вышло.
— Иди, мой мальчик. Будь сильным. Будь как все.
Последнее, что я запомнил, был её взгляд — взгляд матери, которая хоронит своего сына заживо, собственными руками отправляя его в ад под названием «Контрольная группа».
****************
Полковник Демид Громов стоял перед бронированным стеклом, наблюдая за залом учебного корпуса. Рядом с ним, склонившись над пультом управления, стояли двое.
— Товарищ полковник, — главный научный сотрудник, доктор Захаров (лысый, в очках с толстыми стеклами), нервно поправил свой халат. — Изделие 075-402 внесено в группу. Пока ведет себя согласно протоколу страха.
— Он не «изделие», Захаров, — процедил Громов, не отрывая взгляда от сына. — Он — часть эксперимента, как и все остальные. И как все остальные, он должен верить. Вы же верите?
— Безусловно, Демид Юрьевич! — вклинился младший лаборант Митяев, молодой и фанатичный. — Снаружи атомный Армагеддон. Мы — последний оплот человечества. Я готов умереть за чистоту эксперимента.
Громов кивнул. Он верил. Он видел дозиметры, которые показывали запредельный уровень радиации. Он не знал, что показания были зациклены на записи 1961 года.
— Хорошо, — Громов кивнул на экран. — Значит, так. В этой первой группе у нас смешанный состав: дети из пробирок и те, кого мы эвакуировали с родителями. Они должны создать здоровую социальную ячейку, способную к воспроизводству.
Вид снизу: Учебный корпус. Крыло Б.
Свет был ярким и искусственным. Десятки детей в серых робах обступили меня. Я был чужим, пахнул тайгой, а не хлоркой.
— Откуда ты? — спросил мальчик с умными, но пустыми глазами. Его звали Игорь. Он был одним из тех, кто не знал о существовании ученых, но знал все сводки по внешней радиации.
— Я... из деревни... нас эвакуировали, — пробормотал я.
— Врешь, — Игорь покачал головой. — Все эвакуированные давно в секторе А. Ты «нулевой»? Из новобранцев?
Я молчал. Я видел, как за зеркальными стеклами (которые дети считали «окнами в будущее») мелькнул белый халат доктора Захарова.
— Неважно. Тебе повезло. Голос выбрал тебя. Сегодня у нас урок «Основы выживания в радиоактивной пустыне».
В этот момент из динамиков, установленных по всему залу, раздался голос моего отца. Громокий, безэмоциональный.
— Внимание, товарищи! Сегодня мы приветствуем нового члена нашего коллектива. Помните: за стенами этого убежища нет ничего, кроме смерти и скверны капитализма. Только здесь, в Бункере 75, вы сможете дожить до светлого дня, когда Красное Знамя вновь взметнется над очищенной землей!
Дети вокруг меня зааплодировали. Заученно, синхронно. Они смотрели на динамик с благоговением. А я смотрел на их пустые глаза и понимал, что я здесь — единственный, кто по-настоящему свободен. И я знал, что моя мама, сейчас, наверное, плачет в своем белом халате наблюдая за нами.
*******************
Класс был похож на стерильную операционную: ряды привинченных к полу парт из серого пластика, на каждой — индивидуальный противогаз ГП-5 и дозиметр в кожаном чехле. Дети сели по стойке смирно, положив руки перед собой. Над доской висел портрет Генерального секретаря в траурной рамке (хотя снаружи он был жив-здоров) и плакат: «ТВОЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ — ЩИТ РОДИНЫ».
Едва последний ученик коснулся стула, под потолком с лязгом ожил телевизор «Рубин». Экран заполнили помехи, а затем появилась статичная заставка: силуэт Кремля на фоне атомного гриба, перечеркнутый серпом и молотом.
Диктор — мужчина с неестественно правильным лицом и в строгом костюме — заговорил голосом, от которого веяло могильным холодом. Начался показ рисованного диафильма в том самом характерном советском стиле: четкие контуры, приглушенные цвета (коричневый, темно-зеленый, охра) и герои с мужественными подбородками.
— «Граждане! Внимание! Урок №1: Твои действия при внезапном нападении агрессора», — прогремел голос.
На экране сменилась картинка: нарисованный мальчик в пионерском галстуке идет по улице с авоськой, а над горизонтом вспыхивает ослепительное белое солнце.
— Если вспышка застала тебя на открытой местности, — наставлял диктор, — не оборачивайся. Помни: свет — это твой первый враг. Мгновенно падай лицом вниз, головой в сторону, противоположную взрыву. Закрой глаза, спрячь кисти рук под себя. У тебя есть три секунды до прихода ударной волны. Не пытайся бежать — от гнева атома не убежишь, его можно только переждать в земле.
Картинка сменилась. Теперь тот же мальчик был в типичной советской квартире с ковром на стене и сервантом.
— Если ты находишься в многоквартирном доме, — продолжал голос, пока на экране рисовались стрелки к окнам, — немедленно задерни плотные шторы — они удержат осколки стекла. Ложись в простенке или под несущую балку. Помни: подвал твоего дома — это твоя временная крепость. Но знай, юный ленинец, что настоящий дом — это спецобъект. Только за герметичной дверью убежища ты в безопасности.
Я смотрел, как мои сверстники старательно конспектируют эти инструкции. Они рисовали в тетрадях схемы поражения, их глаза горели фанатичным огнем. Они верили, что мир наверху — это кипящий ад.
Игорь, сидевший рядом, шепнул мне, не поворачивая головы:
— Мои родители не успели добежать до подвала. Голас сказал, что они испарились в первую секунду. А твои?
Я сглотнул ком в горле. Мои родители были в десяти минутах ходьбы отсюда, в теплом кабинете, пили чай из кружек в подстаканниках и смотрели на нас через объективы скрытых камер.
— Мои... тоже не успели, — соврал я, чувствуя, как деревянный солдатик в кармане колется, напоминая о предательстве.
В этот момент телевизор выключился, и в классе повисла тяжелая, ватная тишина. Дверь открылась, и вошел человек в белом халате — доктор Захаров. В руках он держал стопку перфокарт.
— А теперь, — вкрадчиво произнес он, поправляя очки, — мы проверим, кто из вас достоин стать частью будущего, а кто... подлежит дополнительной фильтрации.
**************
Доктор Захаров с сухим шелестом вставил перфокарты в узкую щель считывателя. Аппарат внутри стены натужно застрекотал, и на экране «Рубина» начали всплывать текстовые вопросы. Мы писали ответы на листочках, стараясь не дышать.
Вопросы были странными, с двойным дном:
«Если ты найдешь лишний паек, ты разделишь его с товарищем или сдашь дежурному для перераспределения?»
«Чей голос важнее: голос твоей памяти или Голос из динамика?»
Я отвечал так, как учил отец — правильно, системно, мертво. Когда Захаров собрал листочки, он просмотрел их мгновенно, словно уже знал результат. Его палец со скрипом прошелся по списку.
— Номера 402, 415, 390… — его взгляд на секунду задержался на мне, холодный и изучающий. — Вам назначена дополнительная фильтрация. Проследуйте в медицинский блок корпуса «Б».
У меня внутри всё похолодело. В ушах зазвенели слова отца: «Контрольная группа... утилизировать...». Игорь, оставшийся в классе, посмотрел на меня с жалостью, как на покойника. Мы шли по белому коридору под конвоем двух молчаливых «копий» в форме — солдат-клонов, которые даже дышали в унисон.
В медблоке пахло спиртом и какими-то резкими химикатами. Нас уложили на жесткие кушетки. Над каждой висел аппарат, похожий на спрута с прозрачными трубками.
— Не дергаться, — скомандовал лаборант Митяев.
Я почувствовал укол. Игла вошла в вену, и я увидел, как по одной трубке побежала моя темно-красная кровь, а по другой в меня начала втекать густая синяя жидкость. Она мерцала в свете ламп, словно в неё подмешали толченую бирюзу.
Я ждал боли. Ждал, что сейчас мое тело начнет плавиться. Но вместо этого…
Сначала по венам разлился холод, а потом — резкий, оглушительный взрыв тепла. Страх, который сжимал мое сердце весь день, просто испарился. Стены бункера перестали давить, бетон стал казаться мягким и уютным. Я почувствовал себя на седьмом небе. Тело стало легким, словно я наконец-то вышел на поверхность и взлетел над тайгой.
— Фильтрация завершена, — донесся до меня голос Митяева, как будто из-под воды. — Состав «Синтез-С» принят организмом успешно. Группа 402, свободны.
Мы вышли из медблока, пошатываясь от странного счастья. Те, кто только что дрожал от ужаса, теперь улыбались друг другу. Синяя жидкость сделала нас послушными и радостными рабами.
Но я, Артур, даже в этом наркотическом тумане помнил: синий цвет — это цвет смерти. И теперь этот цвет тек в моих жилах по приказу моего отца.
***********************
Вечер в жилом секторе был самым тяжелым временем. Эффект «синьки» — той самой синей жидкости — начинал понемногу ослабевать, и в бетонные коробки комнат, которые мы называли «кубриками», возвращалась глухая, ноющая тоска.
Наши спальни были верхом аскетизма: длинные ряды двухъярусных кроватей из крашеного в серый цвет железа. Тонкие матрасы, набитые ватой, и колючие байковые одеяла с синими полосками. Всё пахло прачечной и безысходностью.
Мы сидели на нижних ярусах, сбившись в кучки, прямо напротив двери в игровую залу, где на стене замер выключенный экран телевизора.
— А у нас в деревне... под утро туман такой был, густой, как молоко, — тихо шептал Колька, мальчик с соседней койки. Он тер глаза кулаком. — Мы с дедом на рыбалку ходили. Поплавок закинешь, и тишина... Только корова где-то вдалеке мычит.
— Мультики... — отозвалась Света, девчонка с верхнего яруса, свесив вниз худые ноги в серых носках. — Я помню «Ну, погоди!». Волк там такой смешной был. Мама всегда смеялась, когда мы вместе смотрели. Говорила: «Смотри, Светик, как он за зайцем прыгает». А теперь... Голос говорит, что студию «Союзмультфильм» первой разбомбили. Прямо в пепел.
В углу послышался всхлип. Это был Мишка, самый младший из нас. Он забился под одеяло и дрожал.
— Я хочу к маме, — донеслось оттуда. — Она обещала, что это всего на пару дней. Что мы в прятки поиграем. Почему Голос не разрешает нам спуститься в Крыло А? Я просто хочу увидеть, что она жива...
— Тише ты! — шикнул Игорь, прижимая палец к губам и выразительно глядя на черный «глазок» видеокамеры под потолком. — Голос всё слышит. Если будешь плакать, тебя снова отправят на «фильтрацию». Хочешь опять синюю жижу в руку?
Мишка мгновенно замолчал, только икал от сдерживаемых слез. Все мы помнили ту неестественную легкость после укола, но теперь, когда она уходила, реальность казалась еще чернее.
Я сидел, сжимая в кармане своего деревянного солдатика. В голове крутились слова мамы: «Может, на Новый год... я что-нибудь придумаю». Я смотрел на этих детей и понимал: они — тени. Они уже начали верить, что их прошлое — это просто красивый сон перед концом света. А я знал правду. Я знал, что за дверью в конце коридора, за тремя постами охраны, мой отец сейчас снимает китель и садится ужинать, а моя мать, возможно, прямо сейчас смотрит на меня через этот чертов «глазок» камеры.
Вдруг в коридоре раздались тяжелые, размеренные шаги. Сержант Лукин и его безликие помощники-клоны вышли на вечерний обход.
— Отставить разговоры! — прогремел голос Лукина. — Объявляю подготовку к отбою. Помните: во сне организм лучше сопротивляется радиации, которой пропитаны ваши воспоминания. Забудьте вчерашний день. Завтра — новая смена на благо Бункера.
***************
Через неделю привычный график «сон–учеба–фильтрация» прервался. Захаров объявил: «Время политинформации. Просмотр материалов о состоянии внешнего мира».
Нас снова завели в зал. На этот раз шторы окон с видом на игровую задернули наглухо, создав атмосферу кинотеатра. Экран «Рубина» вспыхнул ядовито-зеленым. Это были не те добрые мультики про Волка и Зайца. Это была спецпропаганда Пятого отдела, нарисованная в стиле гротескного плаката: резкие тени, уродливые пропорции, грязные цвета.
Сюжет назывался «Оскал капиталистической пустоши».
На экране возникли руины Нью-Йорка и Вашингтона, заваленные мусором и костями. Диктор вещал торжественно-траурно:
— «Пока советский человек трудится в колыбели Бункера, за его стенами те, кто развязал войну, пожали плоды своего безумия. Радиация не пощадила тех, в чьих сердцах горела жажда наживы».
Картинка сменилась. Нам показали «Капиталистических мутантов». Это были карикатурные существа: жирные антропоморфные крысы в цилиндрах и с сигарами, у которых вместо рук были когтистые лапы. Они восседали на тронах из ржавых бочек с токсичными отходами.
— «Посмотрите на них, дети. Это бывшие банкиры и плантаторы. Теперь они — выродившиеся хозяева руин. Они угнетают немногих выживших, превращая их в рабов для своих подземных заводов».
Показали людей — изможденных, в лохмотьях, с цепями на шеях. Они тащили тяжелые тачки с золотыми слитками через радиоактивные болота, а надсмотрщики-мутанты стегали их плетьми. Мультик был сделан талантливо и страшно: тени мутантов на стене превращались в свастики и доллары, а небо снаружи всегда было багрово-черным, без единого намека на солнце.
— «Помните: выйти наружу — значит стать рабом мутантов. Сдаться — значит предать Родину. Только в единстве с Голосом и Комендантом — ваше спасение».
Дети в зале сидели не шевелясь. Я слышал, как Света рядом со мной всхлипнула. Она теперь верила, что её мама не просто умерла, а, возможно, прямо сейчас тащит эту тачку под плетью крысо-человека. Пропаганда выжигала остатки надежды, заменяя её липким страхом перед поверхностью.
Я смотрел на экран и видел знакомый почерк. Этих мутантов рисовал один из художников-оформителей из папиного штаба, я видел его наброски в папке «Для служебного пользования», когда еще жил в их крыле.
После просмотра Захаров прошелся вдоль рядов:
— Ну что, товарищи дети? Кто-то еще хочет «домой», в туман и на рыбалку?
В зале стояла гробовая тишина. Никто не поднял глаз. Эксперимент работал идеально: мир снаружи стал для них страшнее, чем бетонная тюрьма внутри.
*************
После обязательной четырехчасовой тренировки — когда нас выжимали до последнего пота в хлорированной воде бассейна и на беговых дорожках под взором докторов с секундомерами — наступил «час досуга». Мы были измотаны. Захаров называл это «кузницей советского сверхчеловека», но на деле мы были просто подопытными крысами.
В игровой было шумно, но мы с Игорем забились в самое глухое место — в пыльное пространство под пластиковой горкой. Там, в тени, нас не видели камеры, а гул вентиляции заглушал шепот.
Игорь тер саднящее плечо — сегодня ему вкатили двойную дозу «синьки», и глаза его поблескивали лихорадочным, нездоровым блеском.
— Слышь, Артур... — прохрипел он. — А мутанты-крысы... они правда едят людей? Сержант сказал, что если мы не будем тренироваться, мы не сможем отбиться, когда люки откроют.
Внутри меня что-то лопнуло. Эта неделя лжи, синяя жидкость, мамин халат и холодные глаза отца — всё смешалось в один горький комок. Я схватил Игоря за предплечье.
— Нет никаких мутантов, Игорь! — выпалил я, и мой голос дрожал. — И войны нет. Наверху — тайга. Обычная зеленая тайга, понимаешь?
Игорь отшатнулся, ударившись затылком о перекладину горки.
— Ты чего... голос же говорил...
— Голос — это мой отец! — я сорвался на яростный шепот. — Полковник Громов! Он сидит в мягком кресле в пятистах метрах отсюда. А твои родители... Игорь, их не испарило. Их просто утилизировали, когда они стали не нужны эксперименту.
Лицо Игоря стало белым, как мел. Он смотрел на меня так, будто я сам превращался в того самого мутанта из мультика. А я не мог остановиться. Слова лились из меня, как яд:
— Посмотри на Лукина. Посмотри на его «братьев». Ты не заметил, что у них даже родинки на одних и тех же местах? Это не люди, Игорь. Это копии. Их вырастили в банках в Крыле В. Как и половину ребят из нашей группы. Те, кто не прошел тесты — их не «в столицу» отправляют. Их сжигают в печи. Мы здесь — просто мясо для проверки, сколько «синьки» выдержит твое сердце, пока ты бегаешь по полю!
Игорь зажал уши руками, его начало трясти.
— Замолчи... замолчи! Ты всё врешь! Голос любит нас! Он нас спасает!
— Он нас ломает! — я прижал его к стене. — Моя мама обещала вытащить меня на Новый год. Она ученый. Она такая же, как они, но она еще помнит, что я — человек. Если хочешь, я докажу. Я выберусь и принесу тебе что-нибудь... что-нибудь с той стороны. Настоящее.
В этот момент за пределами нашего убежища под горкой раздался резкий свисток.
— Группа 402! Построение на вечернюю поверку! — это был голос Лукина.
Я увидел, как Игорь медленно убирает руки от ушей. В его глазах больше не было пустоты. Там был дикий, первобытный ужас и тень сомнения, которая страшнее любой радиации. Он посмотрел на меня, и я понял: теперь мы оба либо спасемся, либо нас «обнулят» вместе.
***********
Обещание было исполнено. То была самая сюрреалистичная ночь в моей жизни. Меня разбудили в два часа ночи. Сержант Лукин, безликий, как все его копии, молча отвел меня через три шлюзовые камеры в Крыло В, в административный сектор.
Там пахло кофе и бумагой — запахи, которые я уже успел забыть. Отец сидел за столом в кителе, хмурый и молчаливый. Он не смотрел на меня. Зато мама...
Мама, бросилась ко мне. Она была в простом домашнем платье, без халата, и плакала навзрыд, прижимая меня к себе.
— Сыночек мой... Артурчик... — шептала она, и её тело тряслось от рыданий. Она достала из коробки мандарин, который пах так, как не пах ни один фрукт в Крыле Б. — С Новым годом... Вот, держи...
Отец всё это время молчал, только постукивал ручкой по папке с грифом «СЕКРЕТНО».
— Демид, ну поговори с сыном! — взмолилась мама.
Громов поднял глаза. В них не было ничего, кроме усталости и холода.
— Инструктаж проведен. Ты знаешь свое место, 402-й. Эксперимент важнее эмоций. Помни об этом.
Пока мама хлопотала вокруг меня, пытаясь накормить настоящим, не синтетическим ужином, я увидел ту самую папку. Я знал, что там. Я видел её раньше. В папке результатов «утилизации» Крыла А были черно-белые снимки и списки.
На фотографии была группа людей, которые строили дизельные установки. Я незаметно вытащил её и спрятал.
Через час меня вернули обратно.
Вечером, когда все уснули, я разбудил Игоря. Я достал фотографию.
— Это твои родители, Игорь, — сказал я. —. Они здесь.
Игорь долго смотрел на снимок. Он сжал фотографию в кулаке. Он понял, что Голос из динамика не говорит ему правду. И теперь у нас была общая цель.
******************
Четыре года мы вынашивали этот план, четыре года жили двойной жизнью. Мы были идеальными подопытными: послушно глотали «синьку», били рекорды на спортивных замерах, стреляли точнее всех на учебных полигонах. Нам измеряли сердцебиение после нагрузок, брали кровь на анализы, но мы знали, что это не для нашего здоровья.
Наши навыки обращения с оружием становились все лучше. В тире мы оттачивали меткость, зная, что когда придет время, каждая пуля должна попасть в цель. Идея побега зародилась там, среди запаха пороха и звона гильз. Мы знали, что в бункере есть выходы, и нам нужен был способ их открыть.
План вырисовывался постепенно, шаг за шагом:
Найти способ открыть шлюзы. Это требовало доступа к контрольной панели, которая, скорее всего, находилась под охраной.
Справиться с сопротивлением. Охрана бункера была вооружена, и нам нужно было продумать, как их нейтрализовать, не поднимая тревоги.
Выбраться на поверхность. Главная цель - добраться до выхода и увидеть, что находится снаружи.
Мы понимали, что это рискованно, но оставаться в бункере означало смириться с неопределенным будущим. Игорь, как старший, чувствовал особую ответственность. Он знал, что скоро его ждет, и мы оба были готовы пойти на все, чтобы изменить свою судьбу. Мы были уверены, что снаружи есть мир, который стоит того, чтобы за него бороться.
**************
Церемония была обставлена с тем приторным пафосом, от которого нас с Игорем тошнило. Весь Учебный корпус выстроили в центральном зале. С потолка свисали красные кумачовые ленты, а по углам — нелепое зрелище для бункера — колыхались связки разноцветных воздушных шаров.
В центре стоял Владик. Ему исполнилось четырнадцать. Он стоял в новой, с иголочки, форме — песочного цвета комбинезон с нашивкой «Первопроходец». Его лицо сияло от фанатичного восторга и двойной дозы «синьки», вколотой перед выходом.
На трибуну вышел доктор Захаров. Он лучился фальшивой отцовской гордостью.
— Сегодня великий день! — его голос эхом разлетался по бетонным сводам. — Владислав прошел все испытания. Он — наш лучший колос, выращенный в этой священной почве. Он отправляется на поверхность, в авангард, к тем, кто уже ушел до него строить Новый Мир на руинах старого. Владик несет в себе свет советского будущего!
Дети вокруг нас зашлись в одобрительных аплодисментах. Они тянули руки, чтобы коснуться его плеча, завистливо шептали: «Везет же... он увидит солнце». Они не знали, что «солнце» для него погаснет через десять минут в камере утилизации.
А мы с Игорем стояли в заднем ряду. Нас трясло, но не от восторга. В это утро мы распороли мой матрас и достали тяжелый, холодный ТТ, умыкнутый из тира полгода назад. Игорь прятал его за поясом широких форменных штанов, прикрыв курткой.
— Готов? — одними губами спросил он. Его взгляд был направлен на сержанта Лукина, который стоял у боковой двери, ведущей к лифтам административного крыла.
— Готов, — выдохнул я.
Владик начал движение к гермоворотам под марш «Прощание славянки», гремящий из динамиков. Толпа детей хлынула за ним, махая руками. Это был идеальный момент — хаос, шум и слезы радости.
Мы не пошли за толпой. Мы резко свернули к посту охраны.
— Эй, 402-й! Куда?! — крикнул один из клонов-охранников, преграждая нам путь.
Игорь не стал ждать. Он выхватил пистолет. В тишине коридора, перекрывая музыку, раздался сухой щелчок снятого предохранителя.
— Открывай лифт, сука, — прорычал Игорь, приставляя ствол к подбородку солдата. — Или твой «оригинал» сегодня лишится одной копии.
*****************
Это был действительно глупый, отчаянный шаг. Мы пробежали всего два коридора. Клон, которому Игорь приставил пистолет к голове, не сопротивлялся — его программы не предусматривали такой ситуации. Но второй охранник, завидев нас, нажал тревожную кнопку. Звук сирены разорвал тишину бункера. Игорь успел выстрелить в того клона, которого держал, но это уже ничего не меняло. Нас скрутили через секунды.
Потом меня привели в кабинет отца. Полковник Громов сидел за своим массивным столом. В его глазах не было ни ярости, ни разочарования — только ледяная пустота. Он молчал долго, прихлебывая чай из стакана в подстаканнике с гравировкой «СССР».
— Ты сорвал ход эксперимента, 402-й, — наконец произнес он тихо. — На целых три года. Этот бункер должен был проработать до 2010 года в полной изоляции. Теперь из-за тебя я вынужден буду «обнулить» всю группу «Стрижей». Утилизировать. Всех ребят.
У меня перехватило дыхание. Я закричал:
— Ты лгун! На поверхности нет войны! Я знаю, что ты сам уничтожил связь! Там тайга и солнце!
Отец резко поставил стакан на стол.
— Было там что-то или не было — теперь мы уже не узнаем! Я уничтожил коммуникации с внешним миром два года назад, когда мне показалось, что информация с поверхности может исказить чистоту эксперимента. Я слышал по последней передаче, что в Москве стреляли танки! Значит, мир рухнул, Артур. Он рухнул, а прямых приказов открыть бункер не было! Ты хоть на секунду представляешь, что натворил? Ты обрек их на смерть, потому что поддался эмоциям.
Я смотрел ему в глаза, задыхаясь от ненависти:
— Я знаю, что вы утилизируете детей! Так же, как утилизировали родителей из первого крыла!
В этот момент в кабинет вошла мать. Она была бледнее обычного, в белом халате, который теперь казался мне окровавленным. Она подошла к отцу и положила руку ему на плечо.
— Демид, хватит, — сказала она тихо. Затем повернулась ко мне. Глаза её были полны боли. — Артур... мой мальчик... ты должен знать правду до конца.
Она сделала глубокий вдох.
— Тот Артур, мой первый сын... он погиб еще в четыре года, от менингита, еще до того, как мы сюда приехали. А ты... ты его копия. Ты тоже клон, 402-й. Часть того же проекта, что и Лукин, но выращенный мной, как мой сын. Я люблю тебя не меньше, чем оригинал. Но ты — собственность проекта.
Мир поплыл перед глазами. Я — клон? Я, который считал себя единственным живым человеком среди манекенов? Я — такой же, как безликий Лукин?
*****************
Жизнь превратилась в бесконечный серый коридор, где эхо собственных шагов казалось чужим. Самое страшное было не в том, что я стал убийцей, а в том, что я стал тенью своего врага.
Я смотрел в зеркало и видел лицо полковника Громова. Те же резкие скулы, тот же тяжелый взгляд. А потом, я получил свой «фирменный» знак. Шрам появился сам по себе… это было закономерно для клонов как например цвет глаз…
В столовой это выглядело как дурной сон сумасшедшего художника: двадцать одинаковых лиц склонились над одинаковыми мисками с кашей. Мы были как отражения в разбитом зеркале.
— Эй, 402-й, передай соль, — бросил мне солдат напротив.
Я посмотрел на него. Это был мой «брат», но из дефектной партии — он едва умел читать, но стрелял без промаха. Среди нас были и такие: откровенные дебилы, которых ГУСС (Главное управление) оставило только ради грубой силы.
Моя ненависть больше не была горячей. Она стала холодной и привычной, как бетон стен. Я ненавидел геном, который носил в себе. Я ненавидел каждую клетку своего тела, потому что она принадлежала ему.
Моей работой стала утилизация.
Я сам заводил детей в ту самую «камеру выхода». Я видел в их глазах тот же восторг, который когда-то был у Владика. Я пожимал им руки, а в голове щелкал таймер: «Через три минуты заслонка откроется. Через пять — печь наберет температуру».
Мать больше не смотрела мне в глаза. Она проходила мимо в своем белом халате, пряча взгляд, словно я был ожившим покойником, которого она сама сотворила.
И вот однажды, во время очередного дежурства у главного гермозатвора, внешние датчики, которые молчали десятилетиями, вдруг сошли с ума. Система выдала сигнал: «Внешнее воздействие. Попытка вскрытия с поверхности».
Это были они — Панкрат и Савва. Охотники, которые даже не подозревали, что сейчас откроют ящик Пандоры.
Я стоял в первой шеренге. Мой автомат был снят с предохранителя. Я ждал, когда дверь поползёт в сторону, чтобы выйти и заявить: «Смирно! Оружие на землю!».
****************
Свет. Настоящий, не электрический свет ударил по глазам так больно, что я на секунду ослеп. Это было не то зарево от ядерного взрыва, которым нас пугали в мультиках, а мягкое, золотистое сияние предзакатного солнца, пробивающееся сквозь сосновые лапы.
Сержант Лукин стоял впереди меня. Его спина — такая же прямая и костлявая, как моя — была напряжена. Он уже начал медленно выжимать спуск своего АК, его палец двигался по инструкции, четко, как деталь механизма. Для него эти люди в камуфляже были мутантами, диверсантами, помехой в великом эксперименте.
В этот момент во мне что-то лопнуло. Весь этот бетон, вся «синька» в венах, все лица отца, смотрящие на меня из каждого зеркала — всё это сгорело в одном порыве.
Я не думал. Клоны не должны думать, они должны исполнять. Но я... я вспомнил деревянного солдатика и вкус мандарина.
Ствол моего автомата сам собой прыгнул вверх. Грохот в тесном бетонном шлюзе был оглушительным. Я зажал гашетку и не отпускал, пока магазин не опустел. Спина Лукина превратилась в кровавое месиво, его бросило вперед, на грязный бетон. Второй клон даже не успел обернуться — пули прошили его насквозь, выбивая искры из гермодвери.
В шлюзе повисла едкая гарь и мертвая тишина.
Панкрат и Савва стояли, вжавшись в косяк, их лица были серыми от ужаса. Они только что видели, как один «оловянный солдатик» в идеальной форме расстрелял своих братьев.
Я бросил пустой автомат. Металл звякнул о камень. Я сделал шаг вперед, перешагнув через тело человека, который был моей точной копией. Мои берцы впервые коснулись не линолеума, а влажной, живой земли.
— Уходите... — прохрипел я, глядя на охотников. Мой голос, голос полковника Громова, дрожал. — Уходите и завалите этот вход к чертям. Там... там внутри еще сотни таких, как я. И если они проснутся...
Савва, заикаясь, поднял ружье, но Панкрат положил руку ему на ствол. Старик смотрел мне в глаза — и, кажется, он единственный понял, что перед ним не монстр, а сломанная деталь, которая вдруг обрела душу.
— А ты? — спросил Панкрат, сплевывая густую слюну. — Ты-то куда теперь, сынок? С таким-то лицом?
Я посмотрел на свои руки. На них была кровь моих «братьев» и наследие моего отца. Позади, в глубине коридора, уже завыла сирена второй волны охраны.
— Я пойду внутрь, — сказал я, доставая из кармана ТТ, который когда-то умыкнул с Игорем. — Я иду закрывать этот «проект» навсегда.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА