В документальном кинематографе Владимира Высоцкого почти не снимали. Остались лишь очень немногие кадры. В том числе небольшая, скромная работа тогда ещё первокурсника ВГИКа Александра Иванкина, которого сейчас зрители хорошо знают по таким талантливым фильмам, как «Черный ход», «Пирамида», «Соло трубы».
Сегодня режиссёр вспоминает о съёмках, которые состоялись 17 лет назад.
БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ!
У каждого из нас — свой Поэт, свой Актер, свой Гражданин. Я был мало знаком с Владимиром Высоцким. Лишь наблюдал за ним в течение двух месяцев на репетициях «Гамлета» в Театре на Таганке, где мы, студенты, — будущий режиссер Юрий Оксанченко, будущие операторы Сергей Поваров и Юрий Козельков — соединив свои усилия, снимали свой первый в жизни «учебный» фильм «Быть или не быть».
А впервые я увидел Высоцкого в городе Тбилиси на гастролях Театра на Таганке в пролёте спектакля «10 дней, которые потрясли мир». Он был в тельняшке, в матросских клешах, с гитарой в руках. Мне было девятнадцать, и, как для тысяч сверстников, он давно стал для меня кумиром. Вместе с Окуджавой, Визбором, Галичем, Клячкиным, «Битлз» я записывал на магнитофон его бунтарские, будоражащие душу песни. А в тот день мы стояли совсем рядом, и он вместе с другими актерами громко пел: «Как родная меня мать провожала…» — Пел залихватски, отчаянно. А потом я услышал: «Айда, за нами, братва!» И все двинулись в зрительный зал. Незабываемые минуты…
А потом на репетициях «Гамлета» один из моих друзей сказал: «Когда Высоцкий кричит: «Быть или не быть!!!?» — я внутренне сопротивляюсь, потому что мне кажется, что он-то про себя всё давно знает и давно решил, что быть. Этот вопрос не для него. Он не может бояться «страны, откуда ни один не возвращался…».
В те два месяца мы буквально не выходили из театра, делая двадцатиминутную ленту. Камеры Высоцкий не замечал и не стеснял нас. Понимая, что мы волнуемся за исход фильма, откликался на все просьбы. Прощал неловкость, нашу суету и неумение вовремя снять. Мы же старались не обращаться к нему лишний раз, поскольку видели, что всё, что он делает, — на пределе наших представлений о физических и духовных резервах.
Казалось, он умеет расслабляться, как опытный спортсмен. Перед началом репетиции он сидел, развалясь у стены, на полу, тихо перебирая струны. Потом медленно вставал, медленно шёл. Остановившись, тихо произносил первую поэтическую строку: «Гул затих, я вышел на подмостки…» Потом — я помню это ощущение — словно гигантская многотонная волна, взмывал и обрушивался его голос в зал. Приходило ощущение: «Почему Пастернака не поют?»
Конечно, всё это — только мои мимолетные впечатления… Мне не дано было понять его жизни. Наверное, для этого с ним нужно было бы играть на сцене, долго наблюдать или снимать настоящий большой фильм.
Последний раз я наблюдал за ним на праздновании юбилея Театра на Таганке в ВТО. Меня пригласили с фильмом. Я опоздал и бегом поднимался по лестнице на последний этаж. И вдруг услышал торопливый перебор гитарных струн и тихое, в четверть голоса, пение Высоцкого. Я остановился и остался незамеченным. Иногда, чтобы увидеть самое главное, надо опоздать.
Он сидел в полумраке, в пустом фойе, у окна. Рядом с ним на стуле лежал ворох бумаг. Гитару он держал на коленях и, перегнувшись, придавив рукой к стулу белый лист, что-то быстро писал. Потом бросил ручку и начал играть, пытаясь тихо петь. Остался недовольным. Мотнул головой. Вычеркнул.
Кто-то выглянул из зала. «Володя, кончай, сколько можно? Все же ждут. Ну?!» «Уже иду», — сказал Высоцкий и снова начал быстро писать. Еще минуту он думал над текстом, потом начал медленно собирать листки. Зажав гитару под мышкой, открыл дверь и вошел в зал. А я с отчаянием подумал: хватило бы одной кассеты, чтобы это снять!
Он поднялся на сцену. Вынул из держателя микрофон, повернул острым концом эту железку к себе, наколол, как продавец чеки, на него свои листки и начал петь. Это была очень задиристая песня о театре, об актерах, времени и о жизни. Потом я её никогда больше не слышал. Зал аплодировал, смеялся. Спев очередной куплет, он неподдельно удивился сам себе и громко говорил: «Нет, это у меня, оказывается, зачеркнуто. Этого не нужно было петь. Я в темноте писал, а тут свет бьёт в глаза, и я не понял». Все хохотали. Казалось, он вечен.
…Пять лет без движения лежала моя заявка на фильм о Высоцком. Лежала прочно… Не могу простить себе, что не пробил право на съёмки, хотя бы для кинолетописи. И опять казалось, что он вечен.
О смерти его узнал утром во время одного из полуфинальных боёв по боксу. Шла Московская Олимпиада, и я снимал фильм. В этом же зале, за перегородкой, вёл съёмки баскетболистов Юрис Подниекс, поразивший нас всех недавно своей картиной «Легко ли быть молодым?». Для связи с операторами нам выдали рации. Я держал свою у щеки и смотрел на ринг. Вдруг она зашипела, и взволнованный голос Юриса из соседнего зала произнёс: «Ребята, вы меня слышите? Высоцкий умер. Вы поняли меня?!» — и выключился, чтобы услышать ответ. Ошеломлённые бедой, мы онемели. Юрис опять включился и переспросил: «Вы меня поняли?!»
А. ИВАНКИН
_________________________________________
P.S. Наше путешествие в мир Высоцкого продолжается!
В нашем Telegram-канале мы обсуждаем роли в кино, в спектаклях и песни Владимира Высоцкого.
Присоединяйтесь: t.me/vysotsky_v_s
______________________________________
#Высоцкий #СоветскийЭкран