В руинах послевоенной Вены майор контрразведки сталкивается с необычным врагом — дирижёром, чьи симфонии становятся шифром для передачи военных секретов. Чтобы остановить предателя, офицеру предстоит расшифровать музыку в реальном времени и сыграть свою партию в смертельной дуэли между разумом и гениальностью.
Сырой апрельский воздух над Веной пах гарью, влажной кирпичной крошкой и весной. Этот немыслимый, противоестественный букет преследовал майора СМЕРШа Ивана Лугового уже вторую неделю. Здесь, в руинах рабочего квартала Флоридсдорф, к нему примешивался ещё один, самый тяжёлый запах — запах недавней гибели.
Луговой стоял у обугленного остова доходного дома. Ночная операция по захвату связного из немецкой комендатуры обернулась бойней. Вся разведгруппа — двенадцать опытных бойцов — осталась лежать среди битого кирпича и осколков стекла.
Тела в выгоревших гимнастёрках, застывшие в неестественных позах, уже накрыли плащ-палатками. Но сама картина поражения въедалась в память.
— Третий раз, Луговой, третий! — голос полковника Белова, начальника фронтовой разведки, был похож на скрежет металла.
Белов, кряжистый, с лицом, выдубленным всеми ветрами войны, смотрел не на майора, а в пустоту развороченного проёма.
— Словно нас тут ждут с накрытым столом. Сначала группа под мостом, потом наблюдатели на крыше собора, теперь эти. Кто-то сливает им каждый наш шаг.
Луговой молчал. Он уже закончил осмотр. Ничего, абсолютно ничего, что могло бы дать зацепку. Профессиональная, чистая работа. Враг знал точное время, место и силы. Засада была подготовлена идеально.
— Что скажешь, контрразведка? — Белов, наконец ,повернул к нему своё тяжёлое лицо. В его глазах не было злости. Было нечто худшее — усталость и ледяное бешенство.
— Скажу, что утечка происходит на самом верху, товарищ полковник. Слишком точные данные, — ровным голосом ответил Луговой, раскуривая папиросу. Дым смешался с утренним туманом.
— Это я и без тебя знаю, — рыкнул Белов. — Мне фамилия нужна, радиостанция, а не твои умозаключения. Где Крот? В штабе армии? В моём разведотделе?
Луговой не ответил. Он подошёл к углу дома, где на носилках лежал единственный выживший — совсем молодой сержант-радист, контуженный взрывом. Парень смотрел в серое небо мутными, ничего не видящими глазами и что-то бормотал.
Луговой присел на корточки, поднёс флягу к его губам.
— Сынок, что ты видел? Что слышал перед самым началом? — тихо спросил он.
Радист сглотнул, сфокусировал взгляд на лице майора. Губы его дрожали.
— Тихо было, мертвецки тихо, товарищ майор… А потом, потом из окна напротив по патефону Моцарта заиграли. Так красиво, чисто. А через пять минут — ад, просто ад.
Луговой замер. Пальцы, державшие флягу, похолодели. Моцарт. Красиво. Музыка. Он медленно выпрямился, и в его голове, привыкшей к систематизации хаоса, что-то щёлкнуло.
Он достал из полевой сумки потрёпанный блокнот. В нём среди служебных записей были вклеены три газетные вырезки — афиши Венской государственной оперы. Привычка из довоенной жизни, странная и неуместная здесь, на войне. Он собирал их просто так, как напоминание о том, что в мире ещё осталась музыка.
Дрожащим пальцем он провёл по датам. Провал группы у моста — вечер. В опере давали «Свадьбу Фигаро». Гибель наблюдателей — вечер. Концерт симфонического оркестра. Сегодняшняя бойня — ночь. А вчера вечером снова концерт. Все три раза дирижировал один и тот же человек — Людвиг Хартман.
Гений, нейтральный швейцарец, любимец венской публики, которому нацисты позволили остаться и работать. Гипотеза была настолько дикой, настолько абсурдной, что у любого нормального следователя вызвала бы лишь усмешку. Но это была единственная нить, связывавшая три кровавых провала.
Он подошёл к Белову, который уже собирался уезжать.
— Товарищ полковник, у меня есть версия. Она вам не понравится.
— Валяй! — буркнул тот, закидывая ногу в «виллис».
— Утечки происходят после концертов в Венской опере, — сказал Луговой, глядя прямо в глаза полковнику. — Я думаю, дирижёр, швейцарец Людвиг Хартман, передаёт информацию с помощью музыки.
На секунду в машине повисла тишина. Белов медленно повернул голову. Его взгляд был тяжёлым, как чугунная плита. Он обвёл глазами тела, лежащие под плащ-палатками. Затем снова посмотрел на Лугового.
— Симфониями по нам стреляют, майор? — тихо, почти без выражения спросил он. А потом его голос сорвался на рык: — Ты в своём уме? У меня люди гибнут пачками, а ты мне про скрипки свои рассказываешь!
— Это единственное, что связывает все три случая, — упрямо повторил Луговой.
Белов несколько секунд сверлил его взглядом, потом сплюнул на землю.
— Хорошо. Я спишy твой бред на усталость. Даю тебе двое суток. Ровно двое. Не принесёшь мне фамилию, радиостанцию и железные доказательства — я лично позабочусь, чтобы тебя перевели в штрафбат. Разбираться в музыке будешь на передовой, без винтовки. Понял меня?
— Так точно, — отчеканил Луговой.
«Виллис» взревел мотором и, развернувшись на щебне, скрылся в утренней мгле. Луговой остался один посреди руин. Один на один с догадкой, которая звучала как бред сумасшедшего, и с двумя сутками, которые отделяли его от триумфа или от бесславного конца.
К вечеру запах гари и сырой земли сменился тонким ароматом старого бархата и пыльных кулис. Венская опера, чудом уцелевший остров былого великолепия посреди разрушенного города, готовилась к представлению.
Майор Луговой, затянутый в трофейный, идеально сидящий гражданский костюм, чувствовал себя здесь более чужеродным, чем в разбомблённом квартале. Жёсткость воротника давила на шею, напоминая о петле, которую полковник Белов накинул на него утром. Он сидел в седьмом ряду партера, сжимая в руках театральный бинокль.
Зал понемногу наполнялся. Пёстрая публика: венские аристократы в потёртых, но элегантных нарядах, несколько американских и британских офицеров, советские штабисты, решившие приобщиться к культуре. Луговой чувствовал себя волком в овчарне. Он был здесь не слушать — он был здесь охотиться.
Когда погас свет и на дирижёрский подиум лёгким, пружинистым шагом взошёл Людвиг Хартман, по залу пронёсся вздох восхищения. Высокий, с аскетичным профилем и копной седых волос, он был воплощением чистого искусства. Он не поклонился публике, лишь коротко кивнул оркестру.
Взмах тонкой дирижёрской палочки — и зал наполнили первые, тревожно прекрасные звуки Второй симфонии Брамса. Музыка лилась, безупречная, выверенная до последнего полутона. Хартман дирижировал почти не двигаясь, одной лишь силой взгляда и едва заметными движениями кистей.
Луговой слушал, и ледяное кольцо сомнения сжималось вокруг его сердца. Неужели он ошибся? Неужели это бред контуженного радиста и его собственная, доведённая войной до предела паранойя? В этой музыке не было шифра — в ней была только гениальность. Он почти готов был сдаться, признать провал.
И тут он это увидел. Это не было музыкальной ошибкой. Это была аномалия. В середине второй части, на тихом, почти замиравшем проигрыше струнных, Хартман сделал едва уловимый жест левой рукой. Не дирижёрский жест. Это было движение человека, который смахнул невидимую пылинку с пюпитра. Секундное, незначительное, оно совершенно выбивалось из его строгой манеры.
Луговой инстинктивно повёл биноклем в сторону лож. И увидел. В одной из них сидел пожилой, опрятный мужчина в костюме, напоминавшем униформу швейцарского дипломата. В тот самый миг, когда Хартман сделал свой жест, мужчина, не отрывая взгляда от сцены, чиркнул карандашом в своей театральной программке.
Первый раз — случайность. Через несколько минут на мощном tutti всего оркестра Хартман чуть дольше, чем требовалось, задержал палочку в верхней точке. Fermata, но на полсекунды длиннее, чем в любой известной Луговому трактовке.
Он снова навёл бинокль на ложу. И снова кончик карандаша дипломата коснулся бумаги. Второй раз — подозрение.
Третий жест был почти издевательским. Перед самым финалом, в грохоте tutti, Хартман на миг опустил левую руку и коснулся мизинцем лацкана на своём фраке. И в тот же миг дипломат в ложе закрыл программку и удовлетворённо откинулся на спинку кресла.
Третий раз — доказательство.
Луговой перестал дышать. Гром аплодисментов, взорвавший зал, прошёл мимо его сознания. Он не сводил глаз с ложи. Вот дипломат неспеша поднимается, поправляет галстук и направляется к выходу.
Луговой выскользнул в проход, стараясь не привлекать внимания. Он вёл его по гулким коридорам оперы, через фойе на улицу и в тихий, неосвещённый переулок. Дипломат остановился у лотка старой цветочницы. Он не купил цветы. Он просто положил свою программку на прилавок, взял заранее подготовленный для него букетик фиалок и неторопливо пошёл дальше.
Цветочница, не взглянув на него, тут же свернула торговлю и почти растворилась в вечерних сумерках. Луговой застыл в тени арки, провожая её взглядом. И тут его пронзила холодная, ясная мысль.
Все его предположения были неверны. Шифр был не в нотах, которые можно украсть и изучить. Он был гораздо хитрее, дьявольски хитрее. Шифр рождался и умирал прямо в воздухе — в мимолётных изменениях темпа, в едва заметных жестах, в паузах между звуками. Его невозможно было перехватить или записать. Его можно было только расшифровать в реальном времени, находясь в зале.
А следующий концерт — завтра, «Героическая» симфония Бетховена. И именно на завтрашнюю ночь был назначен главный штурм центральных кварталов Вены.
Ночь окутала комендатуру плотным, беззвучным покрывалом. В тесной комнате Лугового, пропахшей махоркой и сыростью старых стен, горела единственная тусклая лампа. На грубо сколоченном столе лежали два предмета — две половины одного смертельного уравнения.
Слева — детальная, захваченная у немцев карта центра Вены с нанесёнными на неё позициями советских войск и целями для завтрашнего штурма. Справа — пожелтевшая, купленная днём у уличного букиниста партитура «Героической» симфонии Бетховена.
Луговой не спал. Сбросив китель, он сидел в одной гимнастёрке, и капли пота блестели на его висках. Он не пытался уснуть. В его голове шёл бой — безмолвный и яростный, чем любой на передовой. Интеллектуальный поединок с гением, который находился сейчас, возможно, в нескольких кварталах отсюда, в своей роскошной квартире, и готовился дирижировать не только оркестром, но и смертью.
Он снова и снова проигрывал симфонию в уме. Не как музыку, а как донесение. Он закрывал глаза и видел перед собой подиум, видел аскетичную фигуру Хартмана. Он пытался думать, как он, думать, как враг.
Немецкая военная доктрина, как и любая классическая симфония, строилась на жёсткой структуре, логике и динамике. Это было ключом.
Луговой взял карандаш и начал делать пометки прямо на полях партитуры, рядом с итальянскими музыкальными терминами.
Первая часть. Allegro con brio. Быстро, с огнём. Это, без сомнения, приказ о начале активных действий. Наступление. Но где? Он посмотрел на карту. Десятки секторов. Улиц. Площадей.
Вторая часть. Marcia funebre. Adagio assai. Похоронный марш. Очень медленно. Это могло означать что угодно: ложное отступление, перегруппировку, затишье перед бурей.
И тут его осенило. Не только темп. Динамика. Указания громкости. Piano — тихо. Forte — громко. Crescendo — постепенное нарастание силы звука. Diminuendo — затухание. Это же готовый военный язык.
Его карандаш забегал по бумаге быстрее. Crescendo — концентрация сил в указанном секторе. Diminuendo — отвод войск. Внезапный, яростный акцент — sforzando — приказ на артиллерийский удар по конкретным координатам. Пауза — affrettando — зависшее в воздухе. Это задержка. Приказ ждать.
Оставалось самое сложное. Как Хартман указывает конкретные места на карте? Луговой вгляделся в нотный стан. Такты? Номера тактов? Слишком сложно и заметно для отслеживания. Тогда что? Жесты. Те самые аномальные жесты.
Он вспомнил, как дирижёр коснулся лацкана фрака. А если каждый жест привязан к определённому сектору на карте, заранее оговорённому со связным? Это был самый вероятный вариант.
К рассвету у Лугового был готов предварительный словарь — грубый, построенный на догадках, но единственный, что у него был. Это было его единственное оружие на завтрашнем концерте. Он чувствовал себя сапёром, который должен обезвредить незнакомую ему мину, имея на руках лишь примерную схему её устройства.
Умывшись ледяной водой, он надел китель и, не раздумывая, направился в штаб. Полковник Белов не спал, сидя над картами. Его глаза были красными от бессонницы. Он поднял тяжёлый взгляд на вошедшего майора.
— Ну? — коротко бросил он. — Нашёл своего музыканта?
Луговой молча положил перед ним исписанную пометками партитуру.
— Он передаёт данные во время концерта, товарищ полковник, в реальном времени — изменениями в темпе, динамике и жестами. Завтра он будет дирижировать нашей атакой для немцев.
Белов посмотрел на нотные знаки, на непонятные ему итальянские слова, на карандашные пометки Лугового. Его лицо не выражало ничего, кроме бесконечной усталости.
— И что ты предлагаешь? Отменить штурм? Сорвать концерт и спугнуть всю сеть?
— Нет, — твёрдо сказал Луговой. — Я прошу другого. Дайте мне прямую линию связи из оперы с вами. Лично с вами. Я буду сидеть в зале. И я буду расшифровывать его приказы по ходу исполнения.
Белов поднял на него глаза. В них мелькнуло недоверие, смешанное с отчаянной надеждой. Предложение было безумным — поставить успех ключевой операции в зависимость от музыкальных познаний одного майора.
— Майор, завтра вечером я буду вашими глазами и ушами, — продолжал Луговой, и в его голосе звенела сталь. — Но вы должны будете поверить каждому моему слову, как бы дико оно ни звучало, и действовать немедленно.
Полковник долго молчал, глядя то на карту, то на лицо Лугового. Он видел перед собой не сумасшедшего, а человека, поставившего на кон всё, потому что был абсолютно уверен в своей правоте.
— Хорошо, — наконец произнёс полковник, и это слово прозвучало как выстрел. — Будет тебе линия. И я буду на другом её конце. Но учти, майор, если твои симфонии приведут к провалу…
— Я понимаю, товарищ полковник. Всю ответственность беру на себя.
Он развернулся и вышел. Теперь пути назад не было. Завтра вечером он либо станет героем, либо предателем, по вине которого погибнут тысячи. Третьего не дано.
Зал Венской оперы гудел, как встревоженный улей. Тяжёлый бархат, позолота, хрустальные люстры — всё это казалось Луговому вызывающе неуместным. Декорации к трагедии, которая вот-вот должна была разыграться.
Напряжение было почти физическим. Оно оседало на коже холодной испариной. Он сидел на том же месте, что и вчера. Но сегодня на его коленях лежали два инструмента — открытая партитура «Героической» и карта центра Вены. Рядом, под видом адъютанта, сидел молодой лейтенант-связист с замаскированной под кожаный портфель портативной рацией. Провод от микрофона тянулся к рукаву Лугового.
Связист был бледен, но держался стойко, понимая, что от его скорости и точности сегодня зависит не меньше, чем от майора.
Когда на сцену вышел Хартман, Луговой впился в него взглядом. Сегодня маэстро был другим. Та же аристократическая сдержанность, но в глазах — холодный, торжествующий огонь.
Он поднял палочку. Зал замер. Первые два мощных аккорда симфонии ударили как выстрелы. Луговой не отрывал взгляда от партитуры, от дирижёра, от своих рук, лежащих на карте. Начало было каноническим, безупречным. Хартман вёл оркестр с холодной точностью хирурга.
Луговой ждал. И вот оно — началось. Маршевая тема первой части. Темп, предписанный Бетховеном, был быстрым, героическим, но Хартман едва заметно, на волосок, его замедлил. Недостаточно, чтобы это заметил обычный слушатель, но для Лугового это прозвучало как сигнал тревоги.
Он скользнул пальцем по карте.
— «Г-4», — прошептал он в рукав, и связист тут же начал передавать: — «Сектор Г-4, задержка наступления наших танков, заманивают в ловушку на узкой улице».
Музыка нарастала, оркестр гремел. И вдруг, на пике, в рёве медных духовых, Хартман сделал резкий, яростный выпад палочкой — удар «sforzando», которого не было в партитуре. Одновременно его левая рука чуть дрогнула, указав вбок.
— Координаты 8–12, — выдохнул Луговой. — Залп артиллерии по нашим передовым позициям. Немедленно сменить дислокацию.
Шифровка шла сплошным, непрерывным потоком. Это была не просто утечка данных. Это было прямое, сиюминутное управление немецкой обороной. Хартман стоял спиной к залу, но Луговой чувствовал его власть. Маэстро дирижировал не только сотнями музыкантов перед собой. Он дирижировал огнём, сталью и смертью в нескольких километрах отсюда.
Началась вторая часть — похоронный марш. Медленный, трагический. Но в руках Хартмана он превратился в зловещий код. Едва заметное ускорение — и Луговой передавал: «Переброска резервов противника к ратуше». Пауза, затянувшаяся на лишнее мгновение — «Приказ снайперам занять позиции на колокольне собора святого Стефана».
Симфония Бетховена, гимн героизму и свободе, в этом зале, в этот час превратилась в свой антипод. Она стала гимном предательства.
Напряжение достигло предела к финалу. Громоздкая ликующая музыка неслась по залу, а Луговой, вцепившись в карту, читал в ней приказ о последнем, отчаянном контрударе. Немецкие части, скрытые в подвалах и переулках, должны были одновременно ударить с флангов по вытянувшимся в центр советским колоннам — захлестнуть, разрезать, уничтожить.
— Они готовят массированную контратаку, — шептал Луговой, его голос охрип. — Начало через час. Направление главного удара — от Хофбурга по правому флангу.
Последний аккорд рухнул на зал, вызвав бурю аплодисментов. Люди вскакивали с мест, кричали «Браво!», а Луговой, оглушённый, поднял голову и встретился взглядом с дипломатом в ложе. Тот больше не скрывался. Он смотрел прямо на майора, и в его взгляде не было страха — только холодное узнавание. Затем он едва заметно кивнул двум мужчинам в штатском, стоявшим у выхода из партера.
— Его раскрыли! — прошипел связист, заметив движение у выхода. — Майор, они идут к нам! И тот проход, и этот! Они перекрывают зал!
Ловушка захлопнулась. Вокруг ревела восторженная толпа, а Луговой и его связист оказались на маленьком островке, со всех сторон окружённом врагами. Бежать было некуда. Оглушительные аплодисменты были их единственным прикрытием.
Луговой не раздумывал ни секунды. Действовать нужно было немедленно, пока суматоха не улеглась.
— За мной! — бросил он связисту.
Резким выверенным движением он шагнул в боковой проход и рванул на себя тяжёлую бархатную портьеру, отделявшую партер от служебных коридоров. Ткань весом в сотню килограммов рухнула на пол, на мгновение перегородив путь двум агентам, которые уже двигались к ним. Это дало им драгоценные две секунды.
— Бросай рацию! — приказал Луговой, ныряя в полумрак за кулисами.
Лейтенант, не колеблясь, швырнул тяжёлый портфель под ноги напиравшим врагам. Они оказались в ином мире — в лабиринте узких коридоров, заставленных реквизитом, висящими костюмами и странными конструкциями. Пахло пылью, клеем и старым деревом. Это был мир Хартмана, его территория. И они слышали за спиной тяжёлые шаги погони.
Луговой толкнул первую попавшуюся дверь. Они оказались в небольшой реквизиторской, заваленной бутафорскими мечами и копьями. Выход был только один. Топот за дверью приближался.
Луговой схватил два тяжёлых рыцарских щита из папье-маше.
— Держи!
Когда дверь распахнулась и на пороге появился один из преследователей, Луговой с силой метнул в него щит. Нелепое оружие с глухим стуком ударило агента по лицу, заставив отшатнуться. Этого хватило, чтобы проскочить мимо и снова броситься по коридору.
Погоня в этом театральном лабиринте была сюрреалистичной. Они петляли мимо гримёрок, где удивлённые артисты в париках и гриме провожали их взглядами, проносились через пустую сцену, где рабочие уже разбирали декорации, и снова ныряли в темноту коридоров. Но враги знали это место лучше. Шаги за спиной не отставали.
Наконец Луговой понял, что они загнаны в угол. Впереди был тупик — короткий коридор с одной единственной дверью. На ней висела медная табличка: «Маэстро Людвиг Хартман».
Ловушка.
Он толкнул дверь. Она была не заперта. Они влетели внутрь.
Просторная гримёрка, зеркала в лампах, фрак, перекинутый через спинку кресла. И никого.
— Поздно, — прошептал связист, прислушиваясь. — Они у двери.
Луговой выхватил свой ТТ. Времени на перезарядку не будет. Он занял позицию у стены, готовый к бою.
Дверь распахнулась. Но на пороге стоял не агент с пистолетом. В гримёрку спокойно, почти лениво вошёл сам Людвиг Хартман. Он не был испуган или удивлён. Скорее, раздосадован, как человек, которому помешали насладиться триумфом.
За его спиной, заполнив проход, встали два его человека с нацеленным на Лугового оружием.
— Вы ценитель, майор, — сказал Хартман с холодной презрительной усмешкой. Его русский был безупречен — редкое качество для варвара, пришедшего с Востока. — Но вы слышали лишь то, что хотели услышать. Искусство выше вашей мышиной возни. Я просто давал ему новое прочтение.
Он не каялся, он не оправдывался. В его глазах была лишь гордыня гения, для которого война, жизнь, идеологии — всё это лишь материал для его высшей абсолютной игры.
В этот момент вторая дверь гримёрки, ведущая, видимо, прямо на улицу, с треском распахнулась. В комнату ворвались трое бойцов в советской форме с автоматами наперевес. Белов. Полковник поверил ему до конца и, получив последнее донесение, отправил группу захвата к служебным выходам оперы.
Всё произошло в одну секунду. Агенты Хартмана не успели среагировать. Короткая, резкая команда — и их обезоружили, грубо заломив руки за спину.
Луговой остался стоять напротив Хартмана. Маэстро смотрел на него, и на его лице впервые отразилось что-то похожее на эмоцию — чистое, незамутнённое бешенство проигравшего партию игрока.
Луговой опустил пистолет. Он медленно подошёл к пюпитру, на котором всё ещё лежала партитура «Героической». Взял тонкую, изящную дирижёрскую палочку. Посмотрел на руки Хартмана — руки, которые несколько минут назад дирижировали смертью. А потом, с холодным треском, переломил палочку о колено и бросил две половинки к ногам маэстро.
— Ваш концерт окончен, — тихо сказал он.
За окном сначала глухо, а потом всё отчётливее послышался нарастающий гул советской артиллерии. Она била точно по целям, которые он указал. Победа была одержана его умом, его слухом, его странной любовью к тому, что враг пытался превратить в оружие.
Луговой повернулся и вышел из гримёрки.