Телефонная трубка в руке казалась тяжелой, словно отлитой из чугуна, а не из дешевого пластика. Галина Петровна стояла посреди гостиной, глядя на свое смутное отражение в черном лаке старинного «Беккера». Она не дышала.
Сын позвонил сорок минут назад, но забыл нажать отбой.
Сначала это был обычный разговор: дежурные вопросы о давлении, обещание заехать в субботу. А потом — глухой стук, шуршание ткани (видимо, телефон упал на диванную подушку) и голос невестки. Ирочка говорила так четко и уверенно, будто стояла прямо здесь, за спиной, и диктовала приговор.
— Костя, ты непростительно мягкотелый! — ее голос звенел, как плохо настроенная, дешевая скрипка. — С ней нельзя сюсюкаться. Тут нужна стратегия.
— Ир, ну это же мама... — голос Константина, родной баритон, который Галина Петровна ставила с детства, звучал глухо и виновато. Или ей просто хотелось верить в его вину? — Она не заслужила такого напора.
— Мама, мама! — передразнила невестка. — А мы заслужили жить в этой съемной конуре? У нас перспективы, Костя! Слушай план. Скажем ей, что в городе сейчас жуткая экологическая обстановка. Что у неё одышка, ты сам говорил. Аллергия на городскую пыль.
Галина Петровна медленно, стараясь не скрипнуть паркетом, опустилась на пуфик перед инструментом. Ноги перестали держать. Она, преподаватель сольфеджио с тридцатилетним стажем, всегда учила студентов слышать малейшую фальшь в аккордах. Но чудовищную фальшь в собственном сыне она пропустила.
— Отправим её на дачу, — продолжала Ира, и слышно было, как она расхаживает по комнате, цокая каблуками по ламинату. — Пусть там грядки копает, цветочки сажает. Операция «Свежий воздух», понял? Домик там крепкий, печку протопит, не развалится. А мы в её трёшку переедем. Центр, потолки три метра!
— Она не согласится жить там постоянно, — вяло возразил Костя. — Там же удобства во дворе, Ир. Зимой холодно.
— А мы не будем спрашивать! — перебила Ира, и в её голосе звякнул металл. — Сделаем перестановку сразу же. Замки поменяем, скажем — для безопасности, район якобы стал криминальным. И всё. Она же добрая, интеллигентная, конфликтовать не умеет. Не выгонит нас обратно, когда вернется. Скажем: «Мам, мы тут уже обосновались, ремонт начали, не тревожь нас, тебе вредно нервничать».
В трубке повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым вздохом сына.
— Она проглотит, Костя. Она всегда всё глотает.
Она проглотит.
Эти два слова ударили больнее всего. Галина Петровна посмотрела на свои руки — тонкие, сухие пальцы пианистки, привыкшие к клавишам, а не к черенку лопаты. Она всегда считала свою мягкость достоинством. Способностью понимать, прощать, сглаживать острые углы бытия. А оказалось, для них это просто слабость. Удобная мишень для удара.
В трубке снова послышался голос невестки, уже более деловитый:
— Детскую сделаем в той комнате, где у неё этот гроб стоит. Рояль или что там...
— Пианино «Беккер», — машинально поправил Костя. — Ему сто лет.
— Вот именно! Продадим антикварам, оно только место занимает, пылесборник. Купим нормальную мебель, шведскую стенку ребенку поставим.
Галина Петровна аккуратно, стараясь не издать ни звука, положила трубку на стол. Экран погас.
В квартире стоял гул. Не тишина — гул от старого холодильника на кухне, шум проезжающих машин за окном, и этот страшный, нарастающий звон в ушах. Они собирались продать «Беккер». Инструмент, за которым она провела полжизни. Инструмент, который помнил прикосновения её отца. Они собирались выкинуть её жизнь на свалку истории, заменив её шведской стенкой.
Она подошла к окну. Внизу, во дворе, дети играли в мяч, дворник сметал желтые листья. Жизнь шла своим чередом. А её собственная жизнь только что была перечеркнута и переписана чужим, корявым почерком.
Обиды не было. Странно, но слез тоже не было. Вместо них внутри поднималась холодная, расчетливая ясность, какая бывает у хирурга перед сложной операцией. Словно она разбирала сложнейшую фугу Баха и вдруг увидела всю структуру произведения целиком.
— Экология, значит? — тихо произнесла она, глядя на свое отражение в темном оконном стекле. — Ну что ж. Устроим вам экологически чистую жизнь. По всем правилам гармонии.
Она не стала перезванивать. Крик — это оружие слабых и неуверенных. У неё был метод получше. Галина Петровна подошла к старому секретеру и достала потертую записную книжку.
— Аркадий Семенович? Добрый день, это Галина. Вы как-то упоминали, что филармония закрывается на капитальный ремонт, и вашему ансамблю народных инструментов совершенно негде репетировать.
В трубке раздался густой, рокочущий бас, от которого, казалось, завибрировала мембрана телефона:
— Галочка! Не сыпь соль на рану! Мы уже по подвалам мыкаемся, акустика ужасная, сырость, инструменты рассыхаются! Тубист вчера чуть в обморок не упал от духоты.
— У меня к вам деловое предложение, — Галина Петровна улыбнулась одними уголками губ. — Поживите у меня месяц. Да, всем основным составом. Денег не надо. У меня только одна просьба.
— Какая? Любая! Партитуры переписать? — взревел Аркадий.
— Не стесняйтесь. Репетируйте в полную силу. С утра и до позднего вечера. Отрабатывайте фортиссимо. Молодежь у нас музыку любит, пусть приобщаются к истокам. И еще... Тубу возьмите. Обязательно. Самую большую.
Субботнее утро началось с фальшивой заботы, которая ощущалась физически, как липкий туман. Звонок в дверь прозвучал ровно в десять.
Костик вошел первым, нагруженный пакетами с «полезными фермерскими продуктами». Ира семенила следом, изображая на лице крайнюю степень обеспокоенности, больше похожую на гримасу зубной боли.
— Мамуля! — Ира кинулась обнимать Галину Петровну, и от неё пахнуло резким, сладким запахом дешевых духов. — Ты как бледненько выглядишь! Костя, посмотри, какая она прозрачная! Прямо сердце разрывается!
— Привет, мам, — Костя отвел глаза, ставя пакеты на пол. Он старательно рассматривал узор на обоях. Совесть, видимо, еще подавала слабые сигналы бедствия, но он их успешно глушил рациональными доводами.
— Да что-то и правда, голова кружится, — подыграла Галина Петровна. Она говорила спокойно, взвешивая каждое слово, как на экзамене. — В городе дышать совершенно нечем. Выхлопные газы, шум...
— Вот! — Ира победно вскинула палец с безупречным маникюром. — Я же говорила! Экология ни к черту. Тебе, Галина Петровна, срочно нужен свежий воздух. Мы тут с Костей посовещались всю ночь...
Она сделала театральную паузу, ожидая вопроса.
— И решили, — продолжила невестка, не дождавшись реплики, — что тебе надо пожить на нашей даче. Там сейчас благодать. Птички поют, воздух хрустальный. Мы тебя отвезем прямо сейчас, вещей много не бери. А квартиру пока присмотрим, цветы польем, пыль протрем.
Галина Петровна обвела взглядом гостиную. Свой уютный мир. Ноты на пюпитре, бархатные шторы, поглощающие лишний звук, портреты композиторов.
— Вы знаете, я согласна, — сказала она просто.
Ира замерла с открытым ртом. Она приготовила целую речь с аргументами, графиками и манипуляциями, а тут такая легкая, почти подозрительная победа.
— Правда? Ой, как здорово! — она хлопнула в ладоши, и этот звук показался Галине Петровне слишком громким. — Мамуль, ты мудрая женщина! Собирайся, мы поможем упаковать чемодан.
— Я уже собралась, — Галина Петровна указала на маленький саквояж у двери.
Костик удивился, наконец оторвав взгляд от плинтуса:
— Так быстро? Мам, ты уверена? Там же... ну, прохладно ночью может быть. Дрова рубить надо.
— Ничего, — она накинула легкий плащ и повязала шарф. — Зато воздух. И тишина.
— А мы тут пока... ну, приберемся немного, — Ира уже хищно оглядывала пространство, прикидывая, куда поставить их огромный плазменный телевизор, чтобы перекрыть вид на книжный шкаф. — Может, перестановку сделаем, чтобы тебе потом удобнее было.
Удобнее было.
— Делайте, что хотите, — Галина Петровна взяла сумочку. — Живите, ни в чем себе не отказывайте. Ключи на тумбочке. Только у меня к вам маленькая просьба.
— Какая? — напрягся Костик, чувствуя подвох.
— Я тут пустила пожить своих старых коллег на время гастролей и подготовки к международному конкурсу. Им жить негде, общежитие филармонии закрыли на дезинфекцию. Они люди тихие, интеллигентные, старой закалки. Вы их даже не заметите.
Ира нахмурилась, и на ее лбу пролегла вертикальная складка:
— Каких коллег? В одной квартире с нами?
— Ой, там всего-то пара человек, — легкомысленно махнула рукой Галина Петровна, открывая входную дверь. — Они в гостевой комнате разместятся, я им уже дубликат ключей передала. Ну всё, такси ждет! Не провожайте, плохая примета!
Она вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Она не поехала на дачу. Такси отвезло её в аэропорт. В кармане лежал билет в лучший санаторий Сочи, купленный на деньги, которые она пять лет откладывала на реставрацию механики «Беккера». Реставрация подождет. Собственное достоинство — нет.
— Ну что, старая уехала? — Ира плюхнулась на диван, по-хозяйски закинув ноги в уличной обуви на журнальный столик. — Фух, я думала, придется уговаривать часами, валидол ей капать. А она сразу — раз и всё. Видимо, деменция начинается.
— Не говори так про неё, — буркнул Костя, открывая принесенное пиво.
— Ой, да ладно тебе, праведник нашелся. Квартира теперь наша! Представляешь, Костя, центр города! Тут до твоей работы пять минут пешком. А эту рухлядь, — она пренебрежительно пнула ножку пианино, — вывезем на следующей неделе. Я уже договорилась с грузчиками.
В этот момент дверь соседней комнаты, которую Галина Петровна обычно держала закрытой, распахнулась с грохотом, будто её выбили ногой.
На пороге стоял мужчина, занимавший собой почти весь дверной проем. Огромный, бородатый, в тельняшке, открывающей мощные плечи борца. В руках он держал баян, который на его фоне казался детской гармошкой.
— Здравия желаю, молодежь! — рявкнул он так, что хрусталь в серванте жалобно и тонко звякнул. — Аркадий Семенович! Заслуженный артист, лауреат и художественный руководитель ансамбля «Громобой». А вы, стало быть, родственники нашей благодетельницы?
За его спиной, как тени, показались другие фигуры. Три монументальные женщины с суровыми, каменными лицами валькирий и чехлами от домр и балалаек-контрабасов. И сухонький, жилистый дедушка, который с трудом, но гордо тащил огромную, сияющую начищенной медью тубу.
Ира поперхнулась воздухом и выронила телефон.
— Вы кто? Как вы сюда попали? Я сейчас полицию вызову!
— Полицию? Зачем беспокоить органы? — басом прогудел Аркадий, разворачивая меха баяна. — У нас официальный документ. Договор безвозмездного пользования жилым помещением, заверенный нотариусом. Галина Петровна — святая женщина, понимает бедственное положение искусства! У нас конкурс на носу, «Золотой Гриф»! Репетировать надо, кровь из носу! Ну что, друзья, время не ждет! Прогоним увертюру в обработке для тяжелых духовых?
— Какую увертюру? — взвизгнула Ира, вскакивая. — Сейчас же уйдите! Это частная собственность!
— Собственность Галины Петровны, — веско заметил дедушка с тубой. — А мы — её гости. Раз-два-три-четыре!
БАМММ!
Первый звук тубы был похож на удар кузнечного молота прямо в лобную долю. Он не просто звучал, он вибрировал в грудной клетке, заставляя сердце сбиваться с ритма, а зубы стучать друг о друга. Пол под ногами дрогнул, как при землетрясении.
Вступили балалайки-контрабасы. Это было не нежное народное бренчание, а яростный, ритмичный, низкочастотный гул, от которого мгновенно закладывало уши. Аркадий Семенович налег на баян, и полилась музыка — громкая, безудержная, заполняющая собой каждый кубический сантиметр пространства, вытесняя воздух.
Ира открывала рот, что-то кричала, лицо её покраснело, но звука не было слышно. Музыка поглотила всё. Костя зажал уши руками и медленно сполз по стене на пол.
Это был не просто шум. Это было физическое вытеснение чужаков с захваченной территории.
К вечеру воскресенья Ира была похожа на свою тень. У неё дергался левый глаз, а руки мелко дрожали.
Репетиция длилась восемь часов. Без перерыва на обед, только короткие паузы на споры о темпе. Музыканты оказались людьми стальной закалки и невероятной выносливости. Они ругались, пили чай из термосов, снова играли, снова спорили.
Туба — этот инструмент судного дня — пробивала любые беруши, любые подушки.
— Костя, сделай же что-нибудь! — шипела Ира, забившись в ванную комнату. Это было единственное место, где звук был чуть тише, хотя вибрация от басов чувствовалась даже через чугунное дно ванны. — Выгони их! Ты мужик или кто?
— Как я их выгоню, Ира? — огрызался Костя, сидя на бортике ванной. — Ты видела этого бородатого? Он баян одной рукой держит! И у них бумага от мамы. Я смотрел, там всё чисто. Срок действия — три месяца.
— Позвони ей! Пусть она немедленно скажет им убираться!
Костя набирал номер матери уже сотый раз за эти сутки.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
— Она специально! — Ира в бессильной ярости ударила кулаком по раковине, больно ушибив руку. — Старая ведьма! Она всё знала! Это ловушка!
— Перестань оскорблять маму, — вдруг жестко сказал Костя. Впервые за долгое время в его голосе прорезалось что-то твердое.
— Ах, ты её защищаешь? — взвизгнула Ира, переходя на ультразвук. — Это она нас подставила! Мы хотели как лучше для семьи!
— Как лучше? — Костя посмотрел на жену тяжелым, незнакомым взглядом. — Мы хотели её выгнать, Ира. Вышвырнуть из собственного дома. Давай называть вещи своими именами. Мы хотели украсть квартиру.
За дверью грянул «Полет шмеля» в бешеном темпе. Стены ванной завибрировали, с полки упал шампунь.
— Я не могу так больше! — зарыдала Ира, закрывая лицо руками. — У меня мигрень! Я сейчас сойду с ума!
В дверь ванной гулко, по-хозяйски постучали.
— Молодежь! — голос Аркадия Семеновича перекрывал даже шум льющейся воды. — Вы там долго? У нас тубист клапаны промыть хочет, масло загустело! Имейте совесть, проявите уважение к инструменту!
Понедельник начался не с ароматного кофе, а с распевки. В семь утра.
Три мощных женских голоса, закаленных в народных хорах и перекрывающих оркестр без микрофонов, начали выводить заунывную, но мощную народную песню.
Это было красиво. Профессионально. И невыносимо громко для неподготовленного слуха.
Ира вышла на кухню в халате, с растрепанными волосами и черными кругами под глазами. На кухне, за их столом, сидел дедушка-тубист и невозмутимо полировал свой огромный раструб бархоткой.
— Доброе утро, хозяюшка! — приветливо прошамкал он. — Чайку не найдется? А то связки пересохли.
— Убирайтесь, — прошептала Ира, опираясь на дверной косяк. — Пожалуйста. Уходите. Я заплачу.
— Не можем, — искренне огорчился дедушка. — График. У нас через неделю отчетное выступление перед комиссией. Нам форму терять нельзя ни на минуту. Мы же профессионалы. Галина Петровна нас очень просила: «Не жалейте сил, — говорит, — пусть стены дрожат, пусть энергия музыки напитает дом». Святая женщина, понимает суть искусства!
Ира попыталась налить себе воды, но графин выскользнул из трясущихся рук.
В кухню вошел Аркадий. Он был бодр, свеж, выбрит и полон разрушительной энергии.
— О, завтрак! Отлично! Друзья, сегодня у нас сложный день. Приезжает ударная секция.
Ира замерла, глядя на осколки графина на полу.
— К-какая секция? — заикаясь, спросила она.
— Барабаны, литавры и ксилофон, — радостно перечислил Аркадий, потирая руки. — Будем отрабатывать сложный ритмический рисунок во второй части. Нам нужно пространство. Придется вам кухню освободить до вечера. Литавры — инструмент капризный и объемный, им воздух нужен.
— Барабаны... — прошептала Ира, сползая по стене. — В панельном доме?
— Ну, искусство требует жертв! — подмигнул Аркадий. — Зато какая акустика тут! Галина Петровна говорила, что соседи у вас замечательные, терпеливые, половина глуховатые, половина — ценители.
Ира медленно повернулась и пошла в спальню. Она шла как механическая кукла, у которой кончается завод. Вошла в комнату, где Костя пытался спать, накрыв голову двумя подушками. Сдернула с него одеяло резким рывком.
— Собирайся.
— Что? — Костя сонно заморгал, не понимая, где он.
— Собирайся, идиот! Мы уезжаем! Сейчас же!
— Куда? — не понял он.
— В нашу однушку! В подвал! На вокзал! Куда угодно, лишь бы там было тихо! — она уже швыряла вещи в сумку, не разбирая, где чье, комкая платья и рубашки. — Я не выдержу барабанов! Я не выдержу литавр!
— А как же квартира? Ремонт? — Костя сел на кровати, потирая лицо. — Мы же планировали...
— К черту квартиру! — заорала Ира, и её голос сорвался на визг, перекрывая даже распевку на кухне. — Пусть подавится своей квартирой! Мне психика дороже! Поехали!
Они выбежали из подъезда через двадцать минут. Ира тащила чемодан, ломая ногти, Костя — пакеты, из которых вываливались нераспакованные продукты.
Когда они садились в такси, из открытого окна на третьем этаже грянул мощный, торжественный, победный мажорный аккорд. Казалось, сам дом с облегчением выдыхает, прощаясь с захватчиками.
ЭПИЛОГ
Через три дня в номере санатория зазвонил телефон. Видеосвязь.
Галина Петровна, лежа в шезлонге с видом на стройные кипарисы и лазурное море, нажала «принять».
На экране появилось довольное, раскрасневшееся лицо Аркадия Семеновича. За его спиной было непривычно тихо, только тикали старинные настенные часы.
— Галочка, привет с большой земли! — прогудел он, улыбаясь в бороду.
— Привет, Аркаша. Как дела? Как репетиции? Не сильно соседей мучаете?
— Изумительно! Просто изумительно! Слушай, акустика у тебя в зале — это что-то! Мы так «Камаринскую» отыграли, что люстра качалась, как маятник.
— А... молодые как? — осторожно спросила она, поправляя солнечные очки.
— Сбежали! — Аркадий рассмеялся, и камера в его руках затряслась. — Еще в понедельник. Как узнали про литавры — так пятки сверкали. Даже продукты свои забыли. Мы тут ими, кстати, закусываем, ты не против? Гречка у них хорошая, дорогая, отборная.
Галина Петровна рассмеялась. Легко, свободно, как не смеялась уже очень давно, с тех пор как умер муж.
— На здоровье, Аркадий. Кушайте. Силы вам нужны.
— Галь, а правда, что ты квартиру продавать надумала? — вдруг спросил он серьезно, понизив голос. — Соседка тут ваша, Марья Ивановна, заходила жаловаться на шум, мы её чаем напоили, разговорились... Сказала, риелторы приходили еще до нас. Оценивали.
Галина Петровна посмотрела на море. На бесконечную синюю гладь, которая давала ей больше покоя, чем родные стены за последние годы.
— Не знаю, Аркаша. Пока не знаю. Знаешь, я поняла одну вещь. Свежий воздух мне действительно полезен. Ира в чем-то была права, хоть и цели у нее были другие.
— Да ты что? — удивился баянист. — А жить где будешь?
— Здесь присмотрю что-нибудь. Студию, небольшую. У моря. Буду давать частные уроки, аккомпанировать местному хору. А остаток денег... положу на счет. На старость. Чтобы ни от кого не зависеть. И «Беккер» перевезу. Он заслужил климат получше.
Она помолчала и добавила:
— А детям... им полезно пожить самостоятельно. В той самой однушке, про которую они так плакались. В тишине. Пусть учатся ценить тишину. Её ведь заслужить надо.
— Это точно, — кивнул Аркадий. — Ну, мы тогда еще недельку порепетируем, как в договоре, и съедем? Ключи консьержке?
— Репетируйте, Аркадий, репетируйте! Живите хоть весь месяц! — Галина Петровна подняла бокал с минералкой, салютуя экрану. — Играйте громче! Пусть весь дом знает, что искусство — это страшная, несокрушимая сила.
Она отключилась и закрыла глаза, подставляя лицо солнцу.
Впервые за много лет она чувствовала себя не матерью, не свекровью, не учительницей. Она чувствовал себя просто человеком, у которого есть право на свою территорию и свои правила игры.
Однако покой длился недолго. Тень упала на её шезлонг, закрыв солнце. Галина Петровна нахмурилась и открыла глаза, думая, что это официант.
Но перед ней стоял не официант.
Костя стоял над ней, тяжело дыша, в мятой рубашке, с красными от бессонницы глазами. За его спиной, нервно теребя ремешок сумки, переминалась с ноги на ногу Ира.
— Нашли, — хрипло сказал сын, не здороваясь. — Мам, нам надо серьезно поговорить. Документы на дачу были оформлены неправильно, и теперь у нас нет ни дачи, ни денег, ни жилья.
Галина Петровна медленно сняла солнечные очки и посмотрела на них. В её взгляде не было страха, только усталое понимание того, что увертюра закончилась, и начинается первый акт настоящей драмы.
2 часть можно прочитать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.