Давайте мысленно перенесемся на самый север Пермского края. Точнее, туда, где заканчиваются не только дороги, но и само ощущение привычного времени. Это не просто глушь — это Чердынский край, заповедник древности, где каждый камень помнит времена, когда Москва еще была небольшим княжеством, а эти земли звались Пермью Великой. Город Чердынь, молчаливый страж на семи холмах, стоит, будто застывший во времени, а за его пределами расстилается бескрайнее, бездонное море тайги. Леса здесь не просто густые — они молчаливые и полные тайн, будто хранят память о древней Биармии, о которой слагали саги скандинавы. Реки — Колва, Вишера, Берёзовая — текут неторопливо и темно, их воды цвета холодного чая. И среди этого немого величия, в чаще, куда не ведут даже лесные тропы, время от времени появляются люди, решившие, что здесь, среди медвежьих уголков, они найдут спасение от мира.
Путь сюда — это уже фильтр. От Чердыни на север идет грунтовая дорога, которая постепенно превращается в колею, а потом и вовсе теряется среди кочек и буреломов. Далее — только по реке. Летом на моторной лодке против течения Колвы — несколько долгих часов, осенью и весной — рискованно, зимой — на снегоходе по руслу, если знаешь дорогу. Именно так в одну из осенних недель 2013 года в покинутую деревушку Черепаново, стоящую на высоком берегу, и прибыла странная группа. Их было не много — несколько семей с детьми. Возглавлял их мужчина, которого все называли отцом Евстратием. Он не был монахом в привычном смысле, но обладал харизмой, которая сплотила этих очень разных людей: бывших учителей, рабочих, даже одного программиста. Их объединяло не религиозное фанатичество в чистом виде, а нечто более сложное — всепоглощающее отвращение к тому, как устроена современная жизнь. Они говорили не о грехах, а о системе. Их пугала не распущенность нравов, а цифровые коды на товарах, которые, по их убеждению, были не просто метками, а первой ласточкой тотального электронного рабства. Паспорта, банковские карты, сотовые вышки — все это в их глазах было щупальцами огромного, бездушного Левиафана, который хочет проглотить человеческую душу. Их уход в тайгу был не духовным подвигом, а актом отчаяния, последним криком: «Мы не хотим в вашем будущем!».
Но тайга — не пустое поле для манифестов. Она равнодушна к человеческим идеологиям. Это сложный, живой организм со своими законами, которые вырабатывались тысячелетиями. Чтобы понять контраст между мечтами беглецов и реальностью, нужно присмотреться к истинным хозяевам этих мест. Вот, например, соболь. Этот маленький, юркий хищник — символ чердынской тайги. Он не борется со средой, он мастерски ее использует. Для жизни он выбирает самые глухие места — завалы старых деревьев, густой стланик у рек. Он строит гнезда в дуплах или между камнями, и его суточный маршрут редко превышает пару километров. Он идеально приспособлен. Или росомаха — зверь-одиночка, призрак тайги. Она может пройти за сутки до сорока километров, не привязываясь к одному месту. Ее выживание — в постоянном движении и феноменальной выносливости. Люди же пришли в Черепаново с грузом книг, простой утварью и наивной верой в то, что «с Божьей помощью прорвемся». Они не были потомственными таежниками. Их навыки ограничивались умением разжечь костер и поставить палатку.
Первые месяцы, осень и начало зимы, прошли в эйфории. Они расчищали полуразрушенные избы, заготавливали дрова, ловили рыбу в Колве. Казалось, мечта сбывается: вокруг тишина, чистый воздух, никаких чиновников и штрих-кодов. Но к середине зимы, когда ударили настоящие уральские морозы, затянувшиеся за минус тридцать, эйфория рассеялась как дым. Запасы подошли к концу, рыба ушла на глубину, охота без должных навыков и снаряжения была бесперспективна. Оказалось, что зимняя тайга — это не просто красивые снежные сугробы. Это постоянная борьба за тепло. Это бесконечная рубка и пилка леса, потому что бревенчатые стены старой избы без регулярной протопки промерзают насквозь. Это варево из немногочисленных круп и сушеных грибов день за днем. Тогда-то и было записано то самое видеообращение к властям. Но их просьба «помочь с переездом в Вижай» прозвучала в кабинетах Перми как минимум странно. Добровольных отшельников, сбежавших от государства, это же государство должно было теперь спасать? Власти решили не вмешиваться, посчитав это авантюрой.
И тогда внутри группы, словно в пробирке под давлением, начались химические реакции страха и разочарования. Идиллия рассыпалась. Обнаружилось, что среди них есть человек, скрывающийся от закона, что вызвало волну подозрений. Начались конфликты на бытовой почве: кому больше дров, кто меньше работает. Отец Евстратий, авторитет которого держался на идее, а не на практических навыках выживания, стал терять контроль. К весне 2014 года группа распалась. Кто-то, не выдержав, пешком по последнему снегу ушел к жилью. Рыбаки, периодически проплывавшие по Колве, видели, как оставшиеся, обросшие и осунувшиеся, махали им руками, умоляя забрать. Но в утлые лодки брать пассажиров было опасно. А потом случилось неизбежное — в глухой деревне, в сотнях километров от больницы, умерла женщина. От чего — от болезни, от слабости, от отчаяния — точно не известно. Эта смерть стала тем самым звонком, который заставил опомниться даже самых стойких. Тайга предъявила свой главный счет, и платить по нему они были не готовы.
К лету Черепаново снова опустело. Местные власти с облегчением вздохнули: проблема решилась сама собой. Но куда делись эти люди? История разбросала их по разным углам. Часть ушла в поселок Бердыш в Коми, где можно было хотя бы купить хлеба. Самые непримиримые, кажется, растворились в пространстве. А вот отец Евстратий появился в селе Покча, что недалеко от Чердыни. Ему нужно было устроить детей в школу. И тут открылась удивительная деталь. Дети отшельников, выросшие вне цифрового мира, но, видимо, с книгами, произвели на учителей странное впечатление. Они были чисты, вежливы и, по словам педагогов, «не по годам развиты». Они знали историю, могли рассуждать о классической литературе, их кругозор в некоторых вопросах превосходил кругозор деревенских сверстников. Парадокс — бежавшие от мира дали детям хорошее, хоть и своеобразное, гуманитарное образование. Сдавая экзамены, они жили с отцом не на квартире, а, как и прежде, в лесу, в палатке. Этот штрих говорит о многом: идея потерпела крах, но внутренняя установка на отстраненность от «системы» осталась.
Что это было? Глупость? Героизм? Социальная патология? Мне кажется, эта история — как трещина в зеркале, через которую видно сразу несколько пластов реальности. Первый пласт — исторический. Эти места веками были убежищем. В XVII веке сюда, спасаясь от реформ патриарха Никона, бежали староверы. Они создавали здесь скиты, хоронили древние книги в медных котлах, сохраняли веру и быт допетровской Руси. Их побег был не от технологий, а за чистоту веры. Они приходили с иконами и знанием плотницкого дела. Они умели ставить крепкие избы, рыть землянки, знали тайгу. Их выживание было основано на многовековой культурной традиции. У общины 2013 года такой традиции не было. У них был только протест. Второй пласт — природный. До русских здесь жили манси. Их мир был анимистичен, они не отделяли себя от тайги. Для них медведь был не просто зверем, а хозяином, река — дорогой и кормилицей. Они кочевали, не нарушая баланса, беря у природы ровно столько, сколько нужно для жизни. Их мировоззрение было ключом к выживанию в этой суровости. Современные беглецы же смотрели на тайгу как на фон, декорацию для своей идеи, и это была их роковая ошибка.
И, наконец, третий пласт — психологический. Эти люди были детьми информационной эпохи. Их страх родился не в лесу, а в интернете, из сплетения апокалиптических прогнозов и теорий заговора. Они бежали от призраков, которых сами же и создали в своем сознании. В тайге они столкнулись не с электронным ошейником, а с элементарными, первобытными вызовами: голод, холод, болезнь. Их дух был сломлен не системой, а простой необходимостью ежедневно рубить дрова. Их трагедия в том, что они искали свободы от абстракций, но оказались абсолютно несвободны перед лицом конкретной, материальной реальности — законами физики и биологии.
Сегодня Черепаново снова молчит. По ее пустым избам гуляет ветер, а на порогах всходят березки. Река Колва, описавшая здесь одну из своих причудливых петель (ту самую, которую называют «Мерзляковский круг»), продолжает свой бег. Неподалеку, в поселке Семи-Сосен, живет одинокий монах-отшельник, который, в отличие от героев этой истории, живет в тайге по-настоящему, в тишине и молитве, и ни от кого не бежит. А в чердынском музее лежат те самые древние пермские амулеты — странные бронзовые фигурки птиц, зверей и людей-лосей, которые когда-то, может быть, тоже служили кому-то оберегом от враждебных сил. История общины отца Евстратия — это такой же своеобразный амулет нашего времени. Неудачный, трагичный, но честный. Он не защитил своих создателей, но он может кое-чему научить нас. Он говорит о том, что стремление к чистоте и простоте похвально, но оно требует не только эмоционального порыва, но и огромного, кропотливого труда, знаний и смирения перед природой, которая старше и мудрее любых наших идей. И что настоящее убежище строится не там, куда ты убегаешь, а внутри тебя самого — из прочных, проверенных временем материалов: ответственности, трудолюбия и уважения к миру в его первозданной сложности. Чердынская тайга, пережившая мамонтов и древних охотников, старообрядцев и геологов, приняла и эту короткую главу в свою летопись. Приняла, не осудив и не восхвалив. Просто приняла как факт — еще одну попытку человека найти свой край света. А потом тихо закрыла за ним свою зеленую, непроницаемую дверь.