— Или сейчас остановишься, или я закрою дверь навсегда, — голос Катерины прозвучал негромко, но так, будто каждое слово было выточено из льда. Артём, уже наклонившийся, чтобы подхватить с прихожей две увесистые сумки, застыл в полуприседе, словно его сняли на паузу.
Он медленно выпрямился, пытаясь скрыть смущение под маской раздражения. Лицо его было бледным в тусклом свете прихожей, под глазами лежали тени. Катя стояла, прислонившись к косяку кухонной двери, в растерзанном домашнем халате. Она не плакала. Она просто смотрела. Смотрела на сумки, из-под молний которых выбивались знакомые пакеты из их же холодильника: сыр в фирменной бумаге, бутылка с оливковым маслом, торчащий хвостик багета. В квартире пахло кофе, который она сварила час назад, и пылью с улицы, занесенной им на подошвах.
— Куда собрался с нашим завтраком? — спросила она, кивнув на одну из сумок. Голос был ровным, почти бесстрастным, но в нём дрожала тонкая, как лезвие, струна. — Или тебе показалось, что я вчера три часа стояла у плиты для твоей сестрицы?
— К Марине, — выдохнул Артём, отводя взгляд. — У неё опять эти ночные смены. Говорит, дома даже яиц нет. А завтра к детям приедет — позор. Я просто хотел помочь. Подбросить немного провизии.
Катя не ответила. Она сделала шаг, мягко подошла, наклонилась и потянула за ручку одной из сумок. Артём инстинктивно дёрнул её к себе. Молния расстегнулась с резким звуком, и на паркет выпало несколько свёртков. Сыр, аккуратно нарезанный Катей утром, рассыпался. Банка с итальянскими оливками покатилась под консоль, глухо стукнувшись о дерево.
Она смотрела на это, и внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Это были не просто продукты из супермаркета. Это была её суббота. Её утро, которое она провела не в постели, а на кухне, готовя на неделю. Резала овощи, мариновала курицу, пачкала руки тестом. Потому что так было дёшево, удобно, по-семейному. А он взял самое лучшее, самое трудоёмкое и приготовился унести это в квартиру сестры, как подаяние.
— Подбросить провизии, — повторила она, поднимая с пола кусок пармезана. Он был твёрдым, холодным. Как её сердце в эту секунду. — Икры черной не хватило? Марине ведь «всегда всего мало», я правильно помню?
— Не начинай, Кать, — он сдался, отпустил ручки сумок и провел ладонью по лицу. — Человеку трудно. Одна с двумя детьми, муж козёл, не помогает. Я просто родной брат. Проявил участие. А ты из-за куска сыра трагедию разводишь. Мы же не впроголодь живём.
— Мы не впроголодь живём, потому что я экономлю на всём! — её голос наконец дал трещину, но слёз не было. Только хрипота. — Я покупаю одежду на распродажах, я считаю копейки в магазине, я готовлю, чтобы не тратиться на доставку. А ты берёшь продукты, в которые вложен мой труд, и несёшь их Марине, у которой в холодильнике всегда три вида колбасы и красная рыба к пиву её «козла»! Ты не видишь абсурда?
Он молчал, глядя в пол. Его пальцы нервно теребили бахрому на его старой куртке — куртке, которую Катя давно просила выбросить.
— Я просто хотел помочь, — повторил он глухо, как заведённый. — Она сестра. Родная кровь.
— Родная кровь, — Катя кивнула, и её губы дрогнули в подобии улыбки. — Интересно, а моя кровь тут при чём? Я — кто? Бесплатная кухарка и снабженец для твоего клана? Артём, я вчера с температурой готовила. У меня тридцать семь и восемь было. А ты знаешь, что ты сделал утром? Ты поцеловал меня в лоб и сказал: «Отдыхай, герой». А сам пока я спала, собрал полсумки моей еды. Чтобы отвезти. Той, которая даже не позвонила мне, когда я в больнице лежала.
Он поднял на неё глаза. В них была не вина, а усталое раздражение, как у ребёнка, которого поймали на шалости и теперь заставляют слушать нравоучения.
— Ты всё преувеличиваешь. Это просто еда. Мы купим ещё. У тебя же заначка есть, ты говорила.
— У меня есть заначка, — согласилась она, и голос её снова стал тихим и опасным, — на чёрный день. На случай, если ты, как в прошлый раз, «забудешь» внести свою половину за квартиру. Или на случай, если сломается холодильник. Или если мне понадобятся лекарства. Это не фонд поддержки Марины. Понимаешь разницу?
— Ты скупая, — вырвалось у него. — Мелочная. Раньше ты такой не была. Ты делилась последним.
— Раньше у меня был партнёр, а не иждивенец с сестринским комплексом, — парировала Катя. Она наклонилась, стала собирать продукты обратно в сумку. Её движения были резкими, отрывистыми. — Положи это на место. Всё. Каждую крошку.
— Нет, — Артём упрямо покачал головой. — Я обещал. Она ждёт. Она уже, наверное, смотрит в окно. Не могу я её подвести.
— Подвести можешь, — сказала Катя, выпрямляясь. В руках она сжимала свёрток с сыром. — Меня — можешь. Нас — можешь. А её — нет. Потому что с ней ты — герой, рыцарь. А со мной ты — просто Артём, который вечно должен. Деньги, внимание, объяснения.
Она бросила сыр обратно в сумку.
— Выбирай. Или ты сейчас разгружаешь эти сумки, идёшь мыть посуду, которую оставил вчера, и мы забываем этот разговор. Или ты выходишь за эту дверь. Но если ты выйдешь, ты возьмёшь всё. Свои вещи, себя и своё чувство долга перед всем миром, кроме меня. И назад дороги не будет.
Он смотрел на неё, и в его глазах шла борьба. С одной стороны — привычный комфорт, тёплая квартира, женщина, которая решает быт. С другой — образ сестры, ждущей его с гостинцами, образ самого себя как спасителя. Этот образ был слаще, значимее. В нём было больше достоинства, чем в мытье тарелок.
Он потянулся, взял ручки обеих сумок.
— Я должен её выручить. Она одна. Ты сильная, ты справишься. А она… она не умеет.
Катя отступила к двери, давая ему пройти. Она не плакала, не кричала. Она просто наблюдала, как он, сгорбившись под тяжестью не сумок, а своего выбора, проходит мимо.
— Артём, — сказала она ему в спину, когда он уже был в дверном проёме.
Он обернулся. В его взгляде была надежда — глупая, детская надежда, что она сейчас смягчится, скажет «ладно, иди».
— Возьми и это, — Катя наклонилась, подняла с пола забытый им пакет с замороженными пельменями — теми самыми, что он любил. — Марине, наверное, тоже пригодятся.
Она протянула пакет. Он взял его, не понимая.
— И знаешь что? — добавила она, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала неподдельная, тихая грусть. — Больше не возвращайся. Просто не приходи. Обещай мне это.
Он что-то пробормотал, не разобрав сам своих слов, и вышел на лестничную клетку. Дверь закрылась не сразу. Катя стояла и слушала, как его шаги затихают внизу. Как хлопает дверь подъезда.
Потом она повернулась и прошла на кухню. На столе стоял её остывший кофе. Она допила его залпом, горький и холодный. Потом подошла к окну. Через минуту внизу, из-под козырька, вышел Артём. Он поставил сумки на асфальт, что-то искал в карманах, вероятно, ключи от машины. Потом поднял голову и посмотрел на их окно. На тёмный квадрат, в котором она стояла, невидимая для него.
Он не увидел её. Он просто развернулся и пошел к своей машине, волоча за собой их общий, разграбленный быт.
Катя опустила штору. В квартире стало тихо. Страшно тихо. Но в этой тишине не было больше ожидания, не было напряжения от его возможного возвращения, от его вечного «надо помочь Марине». Была только пустота. Чистая, огромная, как белый лист.
Она вздохнула, положила ладонь на холодную поверхность стола — того самого, за которым они должны были сегодня завтракать вдвоем.
Всё. Больше не будет этих завтраков.
И впервые за много месяцев её плечи медленно, предательски расслабились.
P. S. Спасибо за прочтение, лайки, донаты и комментарии!