Они позвонили в дверь в шесть вечера. Свекровь, золовка Наташа с мужем и двумя детьми, деверь Костя с женой. Семь человек с пустыми руками и громкими голосами.
Я открыла дверь, посторонилась. Они вошли шумно, разделись, прошли на кухню. Наташа сразу открыла холодильник, достала пакет с мандаринами, дала детям.
Свекровь осмотрела стол. Я ещё ничего не выставила, только скатерть расстелила.
— Ирочка, а где салаты? Мы уже проголодались.
Я стояла в дверях кухни, смотрела на них. Костя включил чайник, его жена Вика доставала чашки из шкафа, как дома.
— Сейчас будет. Минут двадцать.
Наташа уселась за стол.
— А что готовишь?
— Оливье, селёдку под шубой, мясо запекала.
Свекровь кивнула одобрительно.
— Хорошо. Мы как раз ничего не ели, специально для тебя берегли аппетит.
Я прошла к плите. Достала из духовки противень с мясом, начала нарезать. Руки двигались автоматически, в голове щёлкали цифры. Мясо — девятьсот рублей. Картошка для оливье — сто двадцать. Майонез — сто восемьдесят, и это второй, первый кончился вчера. Селёдка — двести пятьдесят.
Муж Саша сидел в комнате, смотрел телевизор. Его родня за столом, а он даже не вышел поздороваться.
Я выставила салаты, мясо, нарезку. Свекровь сразу начала накладывать себе в тарелку, не дожидаясь остальных. Наташа кормила детей, они хватали куски руками, крошки летели на пол.
Костя спросил, есть ли водка. Я кивнула, он сам пошёл к бару, достал бутылку. Та самая, дорогая, которую Саша получил в подарок от коллеги на день рождения.
Они ели, пили, смеялись. Я сидела с краю, двигала вилкой по тарелке. Считала. Водка — две тысячи. Вино — семьсот. Коньяк в баре — полторы.
Свекровь попросила ещё хлеба. Я встала, отрезала, принесла. Наташа спросила, есть ли торт. Я ответила, что есть, покупной, восемьсот рублей.
— А чего покупной? Могла бы сама испечь.
Я промолчала.
Они сидели до полуночи. Костя допил водку, начал коньяк. Вика ела торт третьим куском. Дети размазывали крем по столу.
Когда начали собираться, свекровь прошла на кухню. Я мыла посуду, слышала, как она открывает холодильник. Вышла — она складывала в пакет мясо, оставшиеся салаты, мандарины.
— Это что?
Свекровь обернулась спокойно.
— С собой беру. Костику завтра на работу, ему обедать не на что.
Я вытерла руки полотенцем.
— Это наш ужин на завтра.
— Ой, Ирочка, ну не жадничай. Купите себе ещё. А у Кости денег в обрез.
Она завязала пакет, вышла в прихожую. Костя с Викой уже оделись, ждали. Наташа помогала детям с курткой.
Я провожала их молча. За дверью свекровь сказала громко:
— Спасибо, доченька. Ты у нас хозяюшка.
Дверь закрылась. Я прислонилась к стене, смотрела на грязную кухню. Стол в пятнах, пол в крошках, раковина полная.
Саша вышел из комнаты, зевнул.
— Убежали наконец?
Я прошла на кухню, начала убирать. Он сел на диван, включил телевизор обратно.
Это было в феврале. В марте они приехали снова, на восьмое. Опять с пустыми руками. Я к тому времени уже завела тетрадь.
Записывала расходы. Каждый ингредиент, каждая бутылка. Суммировала после их ухода. В феврале вышло семь тысяч четыреста. Мясо, салаты, алкоголь, то, что свекровь забрала с собой.
Саша отмахивался, когда я говорила.
— Ну семья же. Нормально это.
— Семь тысяч нормально?
— Да ладно, не семь.
Я показала ему тетрадь. Он посмотрел, пожал плечами.
— Ну и что? Они родня, принимаем.
— Они могли бы хоть бутылку принести.
Он поморщился.
— Ты чего мелочишься? У мамы пенсия маленькая, у Кости семья.
— А у нас?
— У нас я работаю. Потянем.
На восьмое марта они пришли снова семеро. Опять с пустыми руками. Свекровь принесла только букет из трёх тюльпанов, увядших, видимо, купленных на углу за сто рублей.
Я накрыла стол. Салаты, горячее, десерт. Они ели, Наташа отпускала комментарии, что оливье суховат, мясо можно было помягче. Свекровь соглашала.
Костя допил две бутылки вина, Вика уплетала торт. Дети пролили компот на диван. Наташа вытерла салфеткой, оставила мокрое пятно.
Перед уходом свекровь снова пошла на кухню. Я последовала за ней. Она уже складывала остатки в пакет.
— Зачем?
— Так нельзя продуктам пропадать. Вы не съедите же всё.
Я забрала пакет из её рук.
— Съедим.
Свекровь нахмурилась.
— Ирина, не начинай. Что ты как собака на сене.
Я поставила пакет обратно в холодильник. Свекровь вышла из кухни обиженная, хлопнула дверью при выходе из квартиры. Наташа на прощание сказала, что я стала какая-то странная.
Саша промолчал. Лёг спать, даже не помог убрать со стола.
Я записала расходы. Восемь тысяч двести. Цветы не считала.
В апреле у Наташиного сына день рождения. Позвонили, пригласили на субботу. Я спросила Сашу, что будем дарить.
— Да ты купи что-нибудь. Игрушку.
Я купила конструктор за три тысячи. Пришли в субботу. Стол накрыт, человек двадцать сидит. Свекровь, Костя с семьёй, ещё родня, кого я в первый раз видела.
Подарков на отдельном столе штук пятнадцать. Мой конструктор потерялся среди них.
На столе покупные салаты в пластиковых контейнерах, пицца из доставки, торт заказной. Наташа весь вечер принимала поздравления, Саша помогал разносить тарелки.
Я сидела в углу, пила чай. Считала. Подарок — три тысячи. Такси туда-обратно — шестьсот.
Через неделю Костя позвонил. Попросил занять до зарплаты пять тысяч. Саша дал, даже не спросив меня. Я узнала случайно, увидела перевод в банковском приложении.
Спросила вечером. Саша отмахнулся.
— Брат попросил. Вернёт.
— Когда?
— К зарплате. Через две недели.
Прошло три недели, потом месяц. Я напомнила Саше. Он позвонил Косте, тот сказал, что денег пока нет, машину чинил срочно.
Я записала в тетрадь. Долг Кости — пять тысяч.
В мае свекровь попросила помочь с ремонтом на даче. Нужны были деньги на краску и доски. Десять тысяч. Саша дал. Сказал, что мама вернёт осенью, когда урожай продаст.
Я промолчала. Записала.
К июню у меня в тетради было три страницы цифр. Февраль, март, восьмое марта, день рождения, подарки на другие праздники, займы, дача. Я посчитала общую сумму. Тридцать две тысячи шестьсот рублей.
Я работала бухгалтером. Цифры — моя стихия. Я умела считать, планировать, раскладывать по полочкам. И я поняла, что так больше не может продолжаться.
Начала собирать чеки. Каждую покупку к их визитам — в отдельную папку. Мясо, рыба, овощи, алкоголь, десерты. Чеки на подарки. Скриншоты переводов Косте, свекрови.
Саша заметил папку случайно, когда искал документы на машину.
— Это что?
— Чеки.
— Зачем?
— Так надо.
Он не стал вникать, отвлёкся на телефон.
В конце июня свекровь позвонила. Сказала, что соберутся у нас на день рождения Саши в начале июля. Придут человек десять, она принесёт пирог, остальное мы накроем.
Я слушала молча. Саша согласился радостно.
— Мам, конечно, приезжайте!
Я положила трубку, открыла тетрадь. Начала составлять список продуктов. Десять человек — значит, минимум двенадцать тысяч на стол. Алкоголь ещё тысяч пять. Плюс свекровь точно заберёт остатки с собой — ещё две тысячи.
Итого девятнадцать тысяч сверху к тридцати двум уже потраченным.
Я встала, достала чистый лист бумаги. Написала сверху "Счёт". Ниже перечислила всё по пунктам. Февраль — семь тысяч четыреста. Март — восемь тысяч двести. День рождения племянника — три тысячи шестьсот с такси. Долг Кости — пять тысяч. Дача — десять тысяч. Мелкие подарки на праздники — три тысячи.
Внизу итоговая сумма — тридцать две тысячи шестьсот.
Распечатала на принтере три копии.
День рождения Саши был в субботу. Утром я накрыла стол. Салаты, горячее, нарезки, фрукты, торт. Выставила алкоголь. Всё как обычно.
Они пришли в шесть вечера. Свекровь, Наташа с семьёй, Костя с Викой, ещё двое дальних родственников. Свекровь действительно принесла пирог, маленький, явно вчерашний из магазина за двести рублей.
Сели за стол. Поздравляли Сашу, разливали вино, ели. Свекровь как всегда первая начала накладывать себе салаты, Костя сразу потянулся к водке.
Я сидела молча, ждала. Примерно через час, когда все наелись и расслабились, встала. Достала из ящика серванта три распечатанных листа.
Положила один перед свекровью, второй перед Наташей, третий перед Костей.
Все замолчали, посмотрели на меня.
— Это что? — спросила свекровь, брезгливо глядя на лист.
— Счёт.
Наташа подняла бумагу, пробежалась глазами.
— Какой счёт?
Я села обратно, сложила руки на столе.
— За всё, что вы съели и выпили у нас за последние полгода. За подарки, которые мы дарили. За деньги, которые давали в долг и не вернули.
Свекровь покраснела.
— Ты что, больная? Мы семья!
— Именно, — сказала я спокойно. — Семья. Поэтому я решила, что семья должна делить расходы поровну.
Костя бросил лист на стол.
— Ты рехнулась? Кто так делает?
— Я делаю. Вот счёт за прошлые месяцы. Общая сумма — тридцать две тысячи шестьсот. Делим на две семьи — вашу и нашу. Ваша часть — шестнадцать тысяч триста.
Наташа засмеялась нервно.
— Саша, ты это слышишь? Она с нас деньги требует!
Саша сидел молча, смотрел то на меня, то на мать. Лицо растерянное.
Свекровь встала резко.
— Я такого оскорбления не потерпю! Костя, Наташа, собираемся. Уходим отсюда.
Я продолжила спокойно:
— Можете уходить. Но долги за вами остаются. Костя должен пять тысяч с мая. Не вернул. Свекровь должна десять за дачу. Обещала вернуть осенью, но сейчас уже июль, а урожай продаётся в августе-сентябре.
Костя сжал кулаки.
— Ты вообще охамела? Это же родня просила, а не чужие!
— Родня, которая приходит с пустыми руками, ест, пьёт, забирает остатки и исчезает до следующего праздника.
Вика встала, взяла сумку.
— Костя, пошли. Я не буду это слушать.
Свекровь схватила свой пакет, накинула кофту. Лицо перекошенное, губы дрожат.
— Саша, ты позволишь этой... своей жене так с нами разговаривать?
Саша наконец поднял глаза.
— Мам, ну это действительно как-то странно...
— Что странно? — я посмотрела на него. — То, что я считаю расходы? Или то, что твоя семья полгода живёт за наш счёт?
Он замолчал. Открыл рот, закрыл. Смотрел в тарелку.
Наташа подошла ближе, ткнула пальцем в лист.
— Ты вообще ненормальная. Кто так делает? Считает, сколько родня съела?
— Я делаю. И я больше не буду оплачивать ваши праздники.
Свекровь всхлипнула.
— Саша, я не останусь в этом доме. Поехали со мной.
Саша посмотрел на меня, потом на мать. Встал медленно.
— Мам, погоди. Давай спокойно...
— Нет! — свекровь ударила ладонью по столу. — Я не позволю какой-то счётоводше учить меня, как с семьёй общаться! Костя, Наташа, выходим!
Они оделись быстро, хлопали дверцами шкафа, громко возмущались. Наташа на прощание бросила:
— Жалкая ты, Ирка. Жадная и жалкая.
Костя плюнул в сторону.
— И не проси больше ни о чём. Для нас ты теперь чужая.
Дверь хлопнула. Саша остался стоять посреди прихожей, смотрел на закрытую дверь. Потом повернулся ко мне.
— Зачем ты это сделала?
Я начала убирать со стола. Сложила грязные тарелки в стопку, собрала салфетки.
— Чтобы они поняли.
— Что поняли? — он повысил голос. — Что моя жена — жадина, которая считает каждый рубль?
Я понесла тарелки на кухню. Он пошёл следом.
— Ира, это моя семья! Мать, брат, сестра!
Я поставила тарелки в раковину, включила воду.
— Семья, которая пользуется нами.
— Они не пользуются! Просто... так принято. Они приходят, мы угощаем.
Я обернулась.
— Угощаем за тридцать две тысячи шестьсот рублей за полгода. Это почти шесть тысяч в месяц. Знаешь, что можно на эти деньги?
Саша отвернулся.
— Ты всё испортила. Теперь мама обижена, они не будут с нами общаться.
Я вытерла руки полотенцем.
— Хорошо.
Он посмотрел на меня непонимающе.
— Как хорошо?
— Не будут приходить с пустыми руками, не будут есть наши продукты, не будут забирать остатки. Не будут брать в долг и не возвращать. Мне так проще.
Саша стоял молча, потом развернулся и ушёл в комнату. Хлопнул дверью.
Я доубирала со стола. Упаковала остатки еды в контейнеры, поставила в холодильник. Вымыла посуду, вытерла стол.
Торт остался почти нетронутым. Свекровь обычно забирала его с собой. Сейчас он стоял в коробке, целый, красивый. Восемьсот рублей, которые останутся у нас.
Саша три дня со мной не разговаривал. Утром уходил на работу молча, вечером ложился спать, отвернувшись к стене. Я не настаивала на разговоре. Занималась своими делами, готовила, работала.
На четвёртый день он пришёл с работы, сел напротив.
— Мама звонила. Плачет. Говорит, ты её унизила.
Я закрыла ноутбук.
— Я озвучила цифры.
— Это не цифры. Это семья. Так не считают.
Я встала, достала тетрадь, положила перед ним.
— Вот все записи. По датам, с чеками. Можешь проверить.
Он листал страницы, хмурился. Читал суммы, названия товаров. Молчал.
— Я не знал, что так много...
— Теперь знаешь.
Он закрыл тетрадь, потёр лицо руками.
— Но это же моя семья. Я не могу им отказать.
Я села обратно.
— Можешь. Скажи, что мы больше не потянем. Или пусть приносят продукты с собой. Или скидываются.
Он покачал головой.
— Они не поймут. Обидятся ещё сильнее.
Я пожала плечами.
— Тогда пусть обижаются.
Саша посмотрел на меня долго.
— Ты изменилась.
— Я просто перестала молчать.
Он встал, ушёл в комнату. Больше к теме не возвращался.
Свекровь звонила раз в неделю. Саша говорил с ней короткими фразами, выходил на балкон, чтобы я не слышала. Возвращался мрачный.
Через месяц она попросила встретиться. Саша сказал, что поедет один. Вернулся через три часа, усталый.
— Мама хочет, чтобы ты извинилась.
— За что?
— За то, что устроила сцену. Унизила её при всех.
Я налила себе чай, села у окна.
— Не извинюсь.
Саша сел напротив.
— Ира, ну давай закончим этот конфликт. Извинись, помиритесь, всё забудется.
— И они снова придут с пустыми руками?
Он помолчал.
— Ну... Я с ними поговорю. Скажу, чтобы приносили что-то.
Я смотрела на него спокойно.
— Говори. Но если они придут опять ни с чем — встречать их будешь сам. Я не буду.
Прошло три месяца. Свекровь на день рождения Наташи нас не пригласила. Саша обиделся, но ехать один не стал.
Костя так и не вернул пять тысяч. Саша пытался напомнить, брат отшутился, что после такого оскорбления вообще ничего не должен.
Свекровь продала урожай с дачи в сентябре. Десять тысяч не вернула. Сказала Саше, что потратила на ремонт, который мы же сами и оплатили.
Я записала в тетрадь. Итого задолженность — пятнадцать тысяч. Требовать смысла нет, они считают, что ничего не должны.
В октябре свекровь позвонила Саше. Попросила занять двадцать тысяч на зимнюю резину для машины Кости. Срочно нужно, до холодов.
Саша пришёл ко мне вечером.
— Мама просит взаймы.
Я отложила книгу.
— Нет.
— Ира, ну они же...
— Нет, Саша. Пятнадцать тысяч они до сих пор не вернули. Не дам больше.
Он сжал челюсти.
— Это же брату нужно. На безопасность.
Я встала, подошла к окну.
— Костя работает. Пусть сам копит на резину.
— У него денег нет. Двое детей.
Я обернулась.
— А у нас? Мы что, печатаем деньги?
Саша молчал. Потом развернулся, вышел. Через полчаса я услышала, как он говорит по телефону в коридоре. Тихо, виноватым голосом.
— Мам, у нас тоже сейчас туго... Не могу... Извини.
Свекровь что-то кричала в трубку, слов не разобрать. Саша положил трубку, вернулся в комнату. Сел на диван, уткнулся в телефон.
Через неделю Наташа написала мне в мессенджер. Впервые за три месяца.
"Ира, привет. Слушай, не могла бы ты присмотреть за детьми в субботу? Мне надо в больницу съездить, не с кем оставить".
Я прочитала, заблокировала. Не ответила.
В ноябре у свекрови день рождения. Она позвонила, пригласила. Голос холодный, официальный.
— Саша, приезжай. Если хочешь, жену можешь взять.
Саша посмотрел на меня вопросительно. Я покачала головой.
— Я не поеду.
— Ира, ну это же день рождения.
— Не поеду.
Он вздохнул, взял куртку.
— Тогда я поеду один.
Уехал в пятницу вечером, вернулся в воскресенье днём. Вид усталый, раздражённый.
— Мама весь вечер плакала. Говорит, ты разрушила семью. Наташа сказала, что ты плохо на меня влияешь. Костя вообще не разговаривал, демонстративно отворачивался.
Я готовила ужин, помешивала суп.
— И что ты им ответил?
Он сел за стол.
— Ничего. Что я мог ответить?
Я налила ему тарелку супа, поставила перед ним.
— Мог сказать, что я не хочу оплачивать их жизнь. Что я устала быть бесплатным банкоматом.
Он взял ложку, помолчал.
— Они не поймут.
— Это их проблема.
Мы ели молча. За окном шёл дождь, капли стекали по стеклу. Саша доел, откинулся на спинку стула.
— Мама сказала, что пока ты не извинишься, нас в гости не ждут.
Я убрала тарелки, понесла к раковине.
— Хорошо.
Он смотрел мне в спину.
— Тебе всё равно?
Я обернулась.
— Мне важно, чтобы нас уважали. А не использовали.
Саша встал, прошёл в комнату. Больше в тот вечер мы не разговаривали.
Декабрь прошёл тихо. Свекровь не звонила, Наташа тоже молчала. Костя один раз написал Саше — попросил помочь с ремонтом машины, нужны руки. Саша съездил на выходных, вернулся грязный, злой.
— Три часа вкалывал. Спасибо даже не сказали. Костя всё время намекал, что мог бы и денег дать на запчасти.
Я не ответила. Продолжила читать книгу.
Под Новый год свекровь позвонила. Спросила, приедем ли мы к ним на праздник.
— Только если Ирина извинится. При всех. За то, что устроила.
Саша смотрел на меня. Я покачала головой.
— Тогда мы останемся дома.
Свекровь бросила трубку.
Мы встретили Новый год вдвоём. Я накрыла небольшой стол — салат, горячее, бутылка вина на двоих. Никакой суеты, никаких пакетов с остатками, которые кто-то уносит. Никаких пролитых компотов и чужих детей, визжащих по квартире.
Мы выпили в полночь, посмотрели фильм, легли спать в час ночи. Тишина. Спокойствие.
Первого января никто не звонил в дверь. Мы проснулись в одиннадцать, позавтракали, пошли гулять в парк. Вернулись к вечеру, я разогрела вчерашнее, мы поужинали на кухне.
Саша был молчаливый, задумчивый. Ковырял вилкой салат, смотрел в окно.
— О чём думаешь?
Он пожал плечами.
— О том, что мама, наверное, сидит сейчас и плачет. Что сын к ней не приехал.
Я допила чай.
— Она могла не ставить условие с извинениями.
— А ты могла извиниться.
Я встала, начала убирать со стола.
— За то, что сказала правду?
Он не ответил.
Второго января свекровь позвонила снова. Голос жалобный, слёзы в интонации.
— Саша, сынок, приезжай хоть сейчас. Я одна сижу, так тоскливо.
— А где остальные?
— Костя с семьёй к тёще уехали. Наташа тоже. Я одна.
Саша посмотрел на меня. Я пожала плечами — твоё решение.
Он поехал. Вернулся через три часа, мрачнее тучи.
— Она весь вечер жаловалась. Что я бросил её, что Ира меня испортила, что раньше сын был другой. Потом начала просить денег на лекарства. Пять тысяч нужно.
— Дал?
Он кивнул виновато.
— Ну она же больная...
Я встала, прошла в спальню, достала тетрадь. Открыла на новой странице, записала: "2 января. Свекровь, лекарства — 5000 руб."
Саша зашёл следом, увидел запись.
— Ты опять начинаешь?
Я закрыла тетрадь.
— Я продолжаю. Потому что ничего не изменилось.
Он сжал кулаки.
— Она больная! Ей нужны лекарства!
Я положила тетрадь обратно.
— Тогда пусть Костя с Наташей тоже скидываются. По две тысячи каждый. А не только мы.
Он отвернулся.
— У них денег нет.
— У них всегда денег нет. Зато на рестораны хватает. Видела Наташины сторис — каждые выходные куда-то ходят.
Саша вышел из спальни, хлопнул дверью.
Я легла на кровать, смотрела в потолок. В груди тяжесть, но не жалость. Просто усталость от одного и того же разговора.
Через два месяца, в марте, свекровь снова попросила денег. Десять тысяч на коммунальные платежи, задолженность накопилась. Саша пришёл спрашивать.
Я достала тетрадь, открыла на последней записи. Там уже было несколько строчек после январских лекарств — февраль, продукты свекрови, три тысячи; Косте на день рождения жены, две тысячи.
— Нет.
Саша сжал челюсти.
— Мать на улицу выставят.
— Пусть Костя с Наташей помогут. Или пусть она сама разбирается. Она взрослая.
Он стоял молча, потом развернулся и ушёл. Я слышала, как он звонил по телефону в коридоре. Долго объяснял что-то, извинялся.
Вечером сказал, что Костя и Наташа скинулись, дали матери по три тысячи каждый. Четыре тысячи добавил сам, из своих личных.
Я кивнула. Не стала комментировать.
В апреле Саша пришёл с работы молчаливый. Сел за стол, долго смотрел в одну точку.
— Мама сказала, что мы с тобой больше не семья для неё. Пока ты там.
Я мыла посуду, не оборачивалась.
— Хорошо.
Он встал, подошёл сзади.
— Ира, может, хватит? Может, правда извинишься, и всё закончится?
Я вытерла руки, повернулась к нему.
— Саша, я шесть лет твоей семье всё прощала. Кормила, поила, одалживала, молчала. Шесть лет они приходили, брали и уходили. Ни разу — слышишь? — ни разу никто не принёс даже бутылку вина. Ни разу не спросил, не тяжело ли мне. Ни разу не вернул долг вовремя.
Он молчал.
— Я не извинюсь за то, что поставила границу. Если для твоей матери это значит, что мы не семья — пусть так и будет.
Саша отступил, прошёл в комнату. Я осталась стоять на кухне, смотрела в окно на темнеющий двор.
С тех пор прошло полгода. Мы с его семьёй не общаемся. Саша ездит к матери раз в месяц, один. Возвращается хмурый, но больше не просит меня ехать с ним.
Тетрадь лежит в шкафу. Иногда я открываю её, смотрю на цифры. Последняя запись — апрель, четыре тысячи от Саши свекрови. Больше я не записываю. Мои деньги больше туда не уходят.
Мы с Сашей живём вместе. Говорим о работе, быте, планах. О его семье не говорим совсем. Это как закрытая дверь между нами — мы оба знаем, что она там, но не открываем.
Иногда я думаю, правильно ли всё сделала. Может, надо было промолчать, как раньше, продолжать улыбаться и кормить их. Может, надо было извиниться и забыть.
Но потом смотрю в тетрадь, вижу цифры, и понимаю — хватит считать чужие рты важнее своих границ.
Представляете, во что мне обошлось право сказать "нет"?
Свекровь теперь рассказывает всем знакомым, какая я жадная и бессердечная — выгнала родную семью из-за каких-то копеек и заставила сына выбирать между матерью и женой. Наташа удалила меня из всех соцсетей и при встрече на улице демонстративно переходит на другую сторону. Костя пустил слух, что я помешана на деньгах и веду на Сашу финансовый учёт как на должника. А дальняя тётя Саши, которая раньше всегда здоровалась, теперь шепчется за моей спиной с соседками — мол, жену такую взял, что от родни отвернула.