Я стояла на кухне и мыла посуду после ужина, когда свекровь спросила: «Ну что, Оленька, ты уже смотрела путёвки на Чёрное море? Нам троим взрослым и Кирюше детский билет».
Я обернулась. Вода капала с рук на пол, тарелка выскальзывала из пальцев. Муж сидел на диване с телефоном, даже не поднял голову.
— Какие путёвки?
Свекровь улыбнулась, как учительница нерадивой ученице. Села за стол, положила руки на столешницу.
— Ну Витя же сказал, что мы все вместе в июле поедем. Я, Галя и Кирюша. Ты ведь не против? Мы давно море не видели, а у тебя работа хорошая, можешь позволить.
Я посмотрела на Витю. Он листал ленту, будто не слышал.
— Вить, — позвала я.
— Ага, — он кивнул, не отрываясь от экрана.
— Ты обещал им путёвки?
— Ну я подумал... Мама хотела. Ты же не против?
Свекровь налила себе чай из чайника, добавила сахар. Помешала ложечкой, неспешно, словно у неё вся вечность впереди.
— Витенька сказал, что ты как раз премию получила. Вот и хорошо. Семья должна отдыхать вместе. Правильно я говорю?
Я вытерла руки о полотенце. Пальцы дрожали, я сжала их в кулаки.
— Я премию получила. Но я планировала другое.
— Что другое? — свекровь прихлебнула чай. — У тебя что, планы важнее семьи?
Витя встал, прошёл на кухню, открыл холодильник. Достал йогурт, ложку. Стоял спиной ко мне.
— Вить, у нас же был разговор. Мы хотели ремонт в спальне сделать.
— Ну ремонт подождёт, — он пожал плечами. — А мама давно просит. И Галке с Кирюшей надо на море.
Свекровь кивнула. Поставила чашку, посмотрела на меня с лёгким укором.
— Оленька, миленькая, ты же понимаешь. Ребёнок растёт, ему полезно. Да и Гале тяжело одной с ним. Поедем все вместе, поможем ей. Ты ведь добрая девочка.
Добрая девочка. Которая оплатит отпуск на четверых. Я закрыла кран, повесила полотенце на крючок. Вернулась в комнату, села на диван.
Свекровь допила чай, унесла чашку на кухню. Витя доел йогурт, выбросил стаканчик.
— Ну ты посмотришь путёвки? — спросила свекровь, выходя из кухни. — Только чтоб не далеко от моря. И питание нормальное. Мы привередливые.
Я молчала. Витя включил телевизор, переключал каналы. Свекровь собрала сумку, надела куртку.
— Ладно, я пошла. Витюш, ты завтра заедешь? Надо полки повесить.
— Заеду, мам.
Она ушла. Дверь закрылась, и в квартире стало тихо. Только телевизор бормотал что-то про погоду.
Я сидела и смотрела в стену. Премия — сто двадцать тысяч. Я копила на неё полгода, выполняла план, перерабатывала. Думала, как мы с Витей сделаем спальню наконец нормальной: обои поменяем, шкаф купим, кровать новую.
А он пообещал моей премией оплатить отпуск его маме, сестре и племяннику.
— Ты серьёзно? — спросила я.
Витя переключил канал.
— Чего?
— Ты серьёзно думаешь, что я куплю путёвки на всех?
Он вздохнул. Выключил звук, повернулся ко мне.
— Слушай, ну что такого? Мама просила. Один раз в жизни.
— Один раз? Витя, она в прошлом году просила на стиральную машину. Я покупала. Позапрошлым — на холодильник. Тоже я.
— Ну у меня зарплата меньше.
— У тебя зарплата такая, какой ты её делаешь. Ты мог бы устроиться нормально, а не таксовать когда захочется.
Он отвернулся. Включил звук обратно.
— Значит, не поможешь матери. Понял.
Я встала. Прошла в спальню, закрыла дверь. Легла на кровать, смотрела в потолок. Слышала, как в комнате работает телевизор, как Витя ходит по квартире, открывает-закрывает шкафы.
Через полчаса он зашёл.
— Ты чего обиделась?
— Не обиделась. Устала.
Он сел на край кровати.
— Ну ладно, не хочешь — не надо. Я маме скажу, что не получилось.
Я промолчала. Он погладил меня по ноге, встал, вышел.
Я лежала и думала: он скажет матери. Она расстроится. Скажет, что я жадная, что семью не ценю. Галя тоже обидится. Витя будет ходить с виноватым лицом и вздыхать.
И через неделю он снова попросит. Тише, мягче. Скажет, что мама плакала. Что Кирюша спрашивал про море. Что я единственная, кто может помочь.
И я, наверное, куплю эти путёвки. Потому что так проще. Потому что скандалить не хочется. Потому что Витя всё равно не встанет на мою сторону.
Утром я проснулась раньше будильника. Витя ещё спал, я тихо оделась, вышла из квартиры. Поехала на работу, хотя до начала оставалось два часа.
Села в кабинете, включила компьютер. Открыла банковское приложение. Премия лежала на счёте, нетронутая, целая.
Я смотрела на цифры и думала, сколько раз я отдавала свои деньги на чужие нужды. Стиральная машина для свекрови. Холодильник. Подарки на дни рождения. Займы Гале, которые она не возвращала.
А ремонта у нас так и не было. И новой кровати. И поездки вдвоём, о которой я мечтала.
Потому что сначала семья. Его семья.
Я закрыла приложение. Достала телефон, набрала сообщение Вите: «Путёвки покупать не буду. Премия уже потрачена на ремонт. Мастера приедут в субботу».
Стёрла. Написала снова: «Вить, нам надо поговорить».
Тоже стёрла. Положила телефон на стол.
Села, смотрела в окно. За окном серое утро, пустая парковка, голуби на асфальте. Обычный день, ничего особенного.
Но что-то сжалось внутри и не отпускало. Как будто я стояла на краю, а сзади подталкивали: давай, прыгай, ничего страшного, все так делают.
Только я не хотела прыгать. Не хотела снова платить за чужой отдых и слушать, как свекровь рассказывает подругам, какой заботливый у неё сын — устроил всей семье море.
Вечером я пришла домой. Витя сидел на кухне, ужинал. Даже не поднял головы.
— Мать звонила. Спрашивала про путёвки.
Я повесила куртку, разулась. Прошла на кухню, налила себе воды.
— И что ты ответил?
— Что ты подумаешь ещё.
Я поставила стакан на стол. Села напротив.
— Я уже подумала. Не буду покупать.
Он перестал жевать. Посмотрел на меня, будто я сказала что-то на иностранном языке.
— То есть как?
— Так. У меня свои планы на эти деньги.
— Какие планы? Ремонт? Оль, ну это может подождать.
— Не может. Мы живём с этими обоями пять лет. Ты обещал сделать ремонт три года назад.
Витя отодвинул тарелку. Потёр лицо руками.
— Понял. Значит, обои важнее матери.
— Обои важнее того, что ты за меня решаешь, куда тратить мои деньги.
Он встал, прошёл к окну. Постоял, засунув руки в карманы.
— Она обидится. Расстроится. Мне потом расхлёбывать.
— Тебе расхлёбывать? Вить, это я каждый раз оплачиваю, оправдываюсь, объясняю.
Он обернулся. Лицо усталое, недовольное.
— Тогда что мне ей сказать?
— Правду. Что я не согласна.
Он засмеялся коротко, зло.
— Ага. Скажу. Она скажет, что ты изменилась. Что раньше была нормальной, а теперь жадная.
Я допила воду. Встала, ополоснула стакан.
— Пусть говорит.
Витя ушёл в комнату. Я слышала, как он разговаривает по телефону. Тихо, но я различала интонацию: извиняющуюся, виноватую.
Потом он вышел, молча оделся и ушёл. Дверь хлопнула, и в квартире стало пустынно и тихо.
Я сидела на кухне, смотрела на его недоеденный ужин. Макароны остыли, прилипли к тарелке. Я убрала всё в раковину, помыла посуду, вытерла стол.
Руки двигались автоматически, а в голове крутилось одно: что будет дальше?
Свекровь обидится. Галя тоже. Витя будет ходить мрачный, вздыхать, молчать. Потом начнёт намекать: мол, можно было хотя бы помочь немного, часть оплатить.
И вот тогда я снова встану перед выбором: уступить или держаться. Снова объяснять, доказывать, защищать своё право распоряжаться своими деньгами.
Телефон завибрировал. Свекровь: «Оленька, Витя сказал, что ты передумала. Я, честно, не ожидала. Думала, ты семью ценишь».
Я посмотрела на сообщение. Не ответила. Положила телефон экраном вниз.
Села на диван, включила телевизор. Какая-то передача, голоса, смех. Я смотрела и не видела.
Витя вернулся за полночь. Прошёл в спальню, не заходя в комнату. Я слышала, как он разделся, лёг. Не позвал, не спросил, где я.
Я сидела на диване до утра. Смотрела в темноту, слушала, как за окном проезжают редкие машины, как тикают часы на стене.
Думала о том, что завтра Витя будет молчать. Свекровь будет звонить и жаловаться. Галя напишет что-нибудь колкое про эгоизм.
А я останусь виноватой. Той, которая разрушила их планы. Которая поставила свои желания выше семейного блага.
И никто не спросит: а почему это всегда я должна уступать? Почему мои деньги — общие, а его решения — окончательные?
Часы пробили пять утра. Я встала, прошла в спальню. Витя спал, отвернувшись к стене. Я легла на край кровати, укрылась одеялом.
Закрыла глаза, но сон не шёл. Лежала и слушала его дыхание. Ровное, спокойное. Будто ничего не произошло.
А может, для него и правда ничего не произошло. Просто жена не захотела помочь семье. Ну и ладно, переживём.
Я повернулась на бок, посмотрела на его спину. Широкую, знакомую. Сколько раз я прижималась к этой спине, засыпала, чувствуя себя защищённой.
А сейчас между нами лежала невидимая граница. Тонкая, но чёткая. Я на своей стороне, он на своей.
И я не знала, как через неё перебраться. И нужно ли.
Утром он встал раньше меня. Я услышала, как он ходит по квартире, собирается. Потом хлопнула дверь, и стало тихо.
Я встала, умылась, оделась. Заварила кофе, села у окна. За окном начинался обычный день. Люди шли на работу, машины стояли в пробках, дворник мёл листья.
Телефон лежал на столе. Я взяла его, открыла переписку с Витей. Последнее сообщение от него: «Задержусь».
Я написала: «Нам правда надо поговорить».
Отправила. Положила телефон обратно.
Кофе остывал в чашке. Я смотрела на него и думала: а если он скажет, что не о чем говорить? Что я просто эгоистка, и всё?
Или если скажет, что устал от моих претензий, что раньше я была проще?
Телефон завибрировал. Витя: «Вечером».
Два слова. Ни вопроса, ни интереса.
Я допила кофе. Холодный, горький. Встала, помыла чашку, собралась на работу.
В зеркале в прихожей смотрело усталое лицо. Серое, с тенями под глазами. Я провела рукой по щеке, будто могла стереть эту усталость.
Вышла из квартиры. В подъезде пахло сигаретами и сыростью. Я спустилась по лестнице, вышла на улицу.
Холодно, ветер трепал волосы. Я подняла воротник куртки, пошла к остановке.
На работе всё было как обычно. Бумаги, звонки, совещание. Коллега принесла печенье, угостила. Я взяла, поблагодарила, но есть не стала. Лежало на столе до вечера.
В обед позвонила свекровь. Я сбросила. Через минуту пришло сообщение: «Мы же семья. Почему ты так с нами?»
Я не ответила. Убрала телефон в ящик стола.
Вечером ехала домой в маршрутке. За окном мелькали фонари, витрины, лица прохожих. Я смотрела и думала о том, что скажу Вите.
Что я устала. Что так больше не могу. Что хочу, чтобы он услышал меня, а не только свою мать.
Но слова казались правильными только в голове. А как они прозвучат вслух, в нашей кухне, напротив его усталого лица?
Я вышла на своей остановке. Медленно шла к дому, оттягивая момент. Зашла в подъезд, поднялась по лестнице.
Открыла дверь. В квартире горел свет. Витя был дома, я слышала звук телевизора.
Я разделась, прошла в комнату. Он сидел на диване, смотрел футбол. Обернулся, когда я вошла.
— Ну, говори, — сказал он.
Я села в кресло напротив. Смотрела на него и не знала, с чего начать.
— Я не хочу, чтобы ты решал за меня, куда тратить мои деньги.
Он кивнул.
— Понял. Что ещё?
— Я устала каждый раз быть виноватой. Перед твоей мамой, перед Галей, перед всеми.
— А кто тебя виноватой делает?
Я молчала. Он смотрел на меня, ждал ответа.
— Ты, — сказала я тихо. — Когда молчишь. Когда не поддерживаешь. Когда соглашаешься со всем, что они говорят.
Он отвернулся к телевизору. На экране футболисты бегали по полю, кричал комментатор.
— Оль, я просто не хочу конфликтов. Это моя мать. Я не могу с ней ругаться.
— А со мной можешь?
Он не ответил. Я встала, прошла на кухню. Налила воды, выпила залпом. Горло пересохло, руки дрожали.
Витя зашёл следом. Прислонился к дверному косяку.
— Ну хорошо. Не будем покупать путёвки. Я уже сказал матери.
— И что она?
— Обиделась. Сказала, что ты изменилась.
Я поставила стакан в раковину. Повернулась к нему.
— А ты что сказал?
Он пожал плечами.
— Что ты решила потратить деньги на другое.
— И всё?
— А что ещё говорить?
Я смотрела на него. На знакомое лицо, на усталые глаза, на руки, которые когда-то обнимали меня так, будто больше никого не нужно.
А сейчас он стоял в дверях, и между нами было пространство. Пустое, холодное.
— Ничего, — сказала я. — Иди смотри футбол.
Он постоял ещё немного, потом ушёл.
Я осталась на кухне. Села за стол, положила голову на руки. Закрыла глаза.
Слышала, как в комнате работает телевизор. Как за окном проехала машина. Как капает кран в ванной.
Обычные звуки. Обычный вечер. Будто ничего не произошло.
Но что-то изменилось. Я чувствовала это всем телом. Лёгкое головокружение, пустоту в груди, странное спокойствие.
Не облегчение. Не радость. Просто спокойствие.
Я открыла глаза. Посмотрела на кухню. На старый стол, на облупившиеся обои, на треснутую плитку над раковиной.
Думала о ремонте, который мы так и не сделали. О путёвках, которые я не купила. О разговоре, который так и не состоялся.
И о том, что будет завтра. И послезавтра. И через месяц.
Будем ли мы жить дальше вот так: он на своей стороне, я на своей, а между нами молчание?
Или что-то изменится?
Я не знала ответа. Сидела на кухне в тишине и не знала.