Жизнь шестилетней Ани была похожа на хождение по минному полю. Она знала: если папа пришёл домой и громко хлопнул дверью — нужно замереть и стать невидимой. Если он молчит и тяжело дышит — нужно спрятаться под кровать или в шкаф, за старые мамины пальто. А если он начинает говорить тем самым тягучим, липким голосом, от которого мурашки бегут по коже, — значит, сегодня будет крик.
Они жили в небольшой двухкомнатной квартире на окраине посёлка. Мама, Вера Павловна, была тихой женщиной с вечно опущенными плечами и глазами побитой собаки. Она работала медсестрой, приносила домой запах лекарств и усталую, вымученную улыбку. Папа, Николай, когда-то был водителем, но последние годы «искал себя» на дне бутылки.
Аня помнила тот вечер особенно отчётливо. Ей было шесть. Она сидела на кухне и рисовала принцессу. У принцессы было красивое розовое платье и огромная корона.
Дверь распахнулась с грохотом. На пороге стоял отец. Его шатало, лицо было багровым.
— Где жрать?! — рявкнул он, не разуваясь проходя в кухню.
Мама суетливо вскочила, уронив полотенце.
— Коля, я сейчас… Котлеты грею… Ты садись…
— Котлеты… — он скривился. — Опять эта дрянь! Ты когда готовить научишься, курица безмозглая?
Он смахнул со стола тарелку с хлебом. Аня вздрогнула, карандаш прочертил длинную черную линию по лицу принцессы, перечёркивая её улыбку.
— Коля, не при ребёнке… — прошептала мама.
— Заткнись! — он ударил кулаком по столу. — Ты ещё указывать мне будешь, тварь? Я тебя кормлю, пою, а ты…
Потом начались слова. Страшные, грязные слова, значения которых Аня не понимала, но чувствовала их ядовитую суть. Они лились из отца потоком помоев. Он кричал, что мама — ничтожество, что она испортила ему жизнь, что она гуляет направо и налево.
Мама плакала тихо, закрывая лицо руками. Это бесило его ещё больше.
— Чего ревёшь? Жалеешь себя? А меня кто пожалеет?!
В тот вечер досталось и Ане. Она просто не успела убрать альбом. Отец, размахивая руками, задел её чашку с чаем. Горячая жидкость пролилась ему на штаны.
— Ах ты дрянь мелкая! — взревел он.
Тяжёлая ладонь прилетела Ане по затылку. Голова мотнулась, она ударилась лбом о стол. Искры из глаз, боль, страх. Она не заплакала — знала, что слёзы сделают только хуже. Она сжалась в комок, ожидая следующего удара. Но мама бросилась к ней, закрывая собой.
— Не трогай её! Коля, убей меня, но её не трогай!
Тот вечер закончился как обычно: отец ушёл спать, громко храпя на диване, а мама до ночи прикладывала холодное полотенце к Аниному лбу и шептала:
— Потерпи, доченька. Всё наладится. Он хороший, просто устал. Просто выпил. Завтра он будет добрым.
Аня верила. Или делала вид, что верит. Со временем она научилась приспосабливаться. Она знала график его запоев, знала, когда нужно исчезнуть из дома, а когда можно попросить денег на мороженое. Она научилась смотреть в пол, не спорить и носить одежду с длинными рукавами, если вдруг «случайно ударилась».
Эта жизнь стала нормой. Ей казалось, что так живут все. Что любовь — это терпение, страх и умение уворачиваться от ударов.
Так прошло одиннадцать лет.
Аня заканчивала школу. Она выросла замкнутой, серьёзной девушкой с внимательным взглядом. Дома она старалась бывать как можно реже — пропадала в библиотеке, гуляла в парке, сидела у подруг.
Отец умер весной, когда таял снег. Цирроз печени, наложенный на инфаркт. Всё случилось быстро и буднично. Скорая, констатация смерти, похороны, на которых было мало людей, потому что друзей у Николая давно не осталось.
Через три дня после похорон Аня проснулась рано утром от запаха блинчиков. Она вышла на кухню и замерла.
Мама стояла у плиты. Она была в новом фартуке, волосы аккуратно собраны. Окно было распахнуто, впуская свежий весенний воздух, выгоняя застарелый запах перегара и лекарств. Мама напевала. Тихо, себе под нос, какую-то старую мелодию. И улыбалась.
Аня не видела маминой улыбки годами. Той настоящей улыбки, которая касается глаз.
— Мам? — позвала она осторожно.
Вера Павловна обернулась. Её лицо словно разгладилось, помолодело.
— Доброе утро, Анечка! Садись, блинчики горячие. С вареньем.
— Ты… поёшь? — удивилась Аня.
Мама поставила тарелку на стол, села напротив и взяла дочь за руку.
— Знаешь, Аня… Грех так говорить, наверное. Но я дышу. Впервые за двадцать лет я дышу полной грудью. Я больше не боюсь, что ключ в замке повернётся. Не боюсь, что суп недосолен. Не боюсь за тебя. Я свободна, дочка. Господи, как же легко стало... Я свободна.
В её глазах не было скорби. Было облегчение узника, с которого сняли кандалы. Аня смотрела на неё и вдруг поняла страшную вещь: мама ждала этой смерти. Ждала как избавления. И потратила свою молодость, красоту и здоровье на то, чтобы терпеть чудовище, вместо того чтобы жить.
— Я никогда так не буду жить, мам, — твёрдо сказала Аня.
— Дай бог, доченька. Дай бог.
Аня закончила школу с хорошим аттестатом, поступила в колледж на технолога общественного питания и уехала в областной центр.
Город встретил её шумом, огнями и возможностями. Аня поселилась в общежитии. Ей нравилась эта новая жизнь. Никто не орал, никто не бил посуду. Она училась с удовольствием, а по вечерам подрабатывала в небольшом уютном кафе «Корица» недалеко от кампуса. Мыла посуду, помогала на заготовках, иногда выходила в зал, если официанты не справлялись.
Ей было девятнадцать, когда она встретила Максима.
Он пришёл в кафе с компанией друзей, но вёл себя иначе, чем остальные. Не шумел, не требовал внимания. Он заметил, как Аня устало трёт висок, принимая заказ, и пошутил так, что она искренне рассмеялась.
— Девушка, а вам молоко за вредность дают? Или только улыбки таких, как я?
Он был симпатичным. Тёмные волосы, ямочки на щеках, живые карие глаза. Учился на инженера, подрабатывал в автосервисе.
Они начали встречаться. Это было красиво. Максим дарил ей полевые цветы, водил гулять по набережной, угощал мороженым. Он слушал её рассказы о детстве (Аня рассказывала мало, опуская страшные подробности), жалел, обнимал.
— Бедная ты моя, — говорил он, гладя её по волосам. — Ну ничего. Теперь я рядом. Я тебя в обиду не дам.
Аня таяла. Ей казалось, что она попала в сказку. Максим был заботливым, весёлым, «нормальным». Не таким, как отец.
Через полгода они решили съехаться. Сняли крошечную студию на окраине. Началась семейная жизнь. Аня с удовольствием готовила ему ужины, стирала рубашки, создавала уют. Максим работал, учился, приносил деньги. Всё было идеально.
Тревожный звоночек прозвенел через три месяца совместной жизни.
Была пятница. Аня приготовила лазанью и ждала Максима к семи. Он пришёл в десять. Дверь открылась неаккуратно, ударившись о стену.
Максим стоял в прихожей, покачиваясь. Глаза мутные, улыбка кривая. От него разило дешёвым пивом и табаком.
Внутри у Ани сработала старая пружина. Страх. Холодный, липкий страх из детства.
— Ты пьян? — спросила она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ну выпил с пацанами, чё такого? — Максим скинул куртку на пол. — Имею право, пятница.
— Ты обещал быть в семь. Я готовила…
— Ой, не начинай, а? — он скривился. — «Я готовила, я ждала». Не будь занудой, Ань. Ты чё, мамочка моя?
Аня почувствовала, как закипает обида.
— Я не мамочка. Я просто прошу уважения. Мог бы позвонить.
— Уважения?! — он вдруг шагнул к ней. Лицо изменилось, стало злым, чужим. — Ты мне мозг выносить будешь из-за пары глотков пива?
— Я не выношу мозг, я…
Звук пощёчины был коротким и хлёстким. Голова Ани дёрнулась в сторону. Щека вспыхнула огнём.
Она замерла. Мир вокруг остановился.
Максим стоял, опустив руку, и смотрел на неё. В его глазах на секунду мелькнуло удивление, словно он сам не ожидал от себя такого.
Аня медленно подняла руку к щеке. Боль была реальной. Но страшнее было другое — дежавю. Она снова была той шестилетней девочкой на кухне, а перед ней стоял не любимый Максим, а отец.
Она не закричала. Не заплакала. Просто развернулась и молча ушла на кухню, плотно закрыв дверь.
— Ань… — донеслось из коридора. — Ну Ань… Ты сама довела…
Она села на стул и сидела так до утра, глядя в тёмное окно. В голове крутилась одна мысль: «Это ошибка. Он не такой. Это случайно».
Утром Максим валялся в ногах.
— Анечка, прости! Я дурак, я скотина! Бес попутал! Я сам не знаю, как так вышло! Я больше никогда, клянусь! Я просто устал, перебрал… Прости, любимая!
Он плакал. Дарил цветы. Вечером принёс плюшевого медведя и её любимые конфеты. Смотрел глазами побитого пса.
И Аня простила. Потому что любила. Потому что «все ошибаются». Потому что мама всегда прощала папу. «Он хороший, просто выпил».
Две недели всё было идеально. Максим был шёлковым. Но потом пружина снова сжалась.
Он не ударил. Но пришёл злой, трезвый, но раздражённый.
— Где моя синяя футболка? — спросил он.
— В стирке, — ответила Аня.
— В стирке?! — он швырнул стопку чистого белья на пол. — Ты чем весь день занимаешься, овца? Я просил постирать её вчера! Тебе сложно кнопку нажать? Бестолочь! Ничего доверить нельзя!
Слова. Те самые слова. «Овца», «бестолочь», «ничтожество». Они сыпались из него, как горох. Он не бил её руками, он бил словами, зная, куда ударить больнее.
— Ты такая же, как твоя мать, — шипел он. — Терпила. Ничего из себя не представляешь. Кто ты без меня? Официантка подай-принеси?
Аня глотала слёзы.
— Зачем ты так? Я же учусь, я стараюсь…
— Старается она. Плохо стараешься!
Потом снова были извинения. «У меня стресс на работе», «Прости, сорвался». И снова затишье.
Аня попала в тот самый капкан, в котором прожила жизнь её мать. Качели. Адреналиновая зависимость. Страх сменялся надеждой, боль — нежностью. Она начала оправдывать его. «Я сама виновата, не вовремя сказала», «У него сложный характер», «Он меня любит, просто ревнует/устал/плохой день/коллеги довели/сама хороша».
Она стала тихой. Перестала встречаться с подругами, потому что Максиму это не нравилось. Стала носить то, что нравится ему. Стала невидимкой в собственном доме.
Гром грянул осенью.
Аня почувствовала себя плохо утром. Тошнота, головокружение. Тест показал две полоски.
Первая реакция — страх. Как он отреагирует? Вторая — надежда. Может, ребёнок его изменит? Может, он поймёт ответственность и станет прежним, тем добрым парнем из кафе?
Вечером она приготовила праздничный ужин. Купила торт.
Максим пришёл вовремя, трезвый. Это был хороший знак.
— У меня новость, — сказала Аня, когда они пили чай. Сердце колотилось в горле. — Максим, у нас будет ребёнок.
Повисла тишина. Максим застыл с кружкой у рта. Медленно поставил её на стол.
Его лицо начало меняться. Брови сдвинулись, губы скривились в злой усмешке.
— Чего? — тихо спросил он.
— Ребёнок, — повторила Аня, чувствуя, как холодеют руки. — Я беременна.
Максим встал. Обошёл стол.
— Ты что, залетела? — его голос был полон брезгливости. — Ты, дура, головой думала? Какой ребёнок? Нам жить негде, я ещё универ не закончил! Ты меня захомутать решила? Пузом привязать?
— Максим, это же наш малыш… — прошептала Аня.
— Наш?! — заорал он. — Да я не уверен, что он мой! Может, ты нагуляла, пока я на работе горбачусь! Ты же шлюха тихая, я тебя знаю!
Оскорбления полились рекой. Он кричал, что она испортила ему жизнь, что этот «выродок» ему не нужен, что она должна идти и делать аборт немедленно.
— Если ты не избавишься от него, — он наклонился к её лицу, брызгая слюной, — я тебя с лестницы спущу. Поняла? Вместе с твоим приплодом.
В этот момент в Ане что-то щёлкнуло.
Она смотрела на него и видела не любимого парня. Она видела своего отца. То же перекошенное злобой лицо. Те же пустые, жестокие глаза. Тот же запах ненависти.
И она увидела себя через десять лет. Такую же забитую, как её мать. Увидела своего ребёнка, который будет прятаться под кроватью, когда папа придёт домой. Увидела синяки, которые придётся замазывать тональным кремом.
— Я поняла, — тихо сказала она.
— Что ты поняла? — рявкнул он.
— Что нам не по пути.
Максим рассмеялся.
— Да куда ты денешься? Кому ты нужна, брюхатая? Сиди и не вякай. Завтра пойдёшь в больницу.
Он взял куртку и ушёл, хлопнув дверью. «Проветриться», как он сказал.
Аня осталась одна. Она не плакала. Слёз не было. Была ледяная решимость.
Она встала. Достала большую спортивную сумку.
В неё полетели вещи: документы, одежда, учебники, отложенные деньги (она копила в тайне от него, наученная горьким опытом матери).
Она оглядела квартиру. Здесь прошли полтора года её жизни. Здесь она пыталась построить счастье на фундаменте из иллюзий.
Она написала записку: «Ключи у соседки. Не ищи меня».
Она закрыла дверь, отнесла ключ бабе Маше из соседней квартиры, сказала, что уезжает срочно к маме.
Вышла на улицу. Осенний ветер ударил в лицо. Она достала телефон, вынула сим-карту и сломала её пополам. Бросила в урну.
Она не поехала к маме. Это было бы первое место, где он стал бы искать. Она поехала на другой конец города, в район, где раньше никогда не была. Сняла комнату у одинокой старушки за копейки.
На следующий день она перевелась на заочное. Уволилась из кафе (по телефону, попросив расчёт на карту) и нашла работу посудомойкой в ночную смену в ресторане на другом берегу реки.
Было тяжело. Токсикоз, усталость, страх. Но каждый раз, когда ей хотелось сдаться, она вспоминала мамину улыбку после похорон отца. «Я свободна». Аня не хотела ждать свободы ценой чьей-то смерти. Она выбрала свободу ценой своей прошлой жизни.
Она родила сына, Мишку. Здорового, крепкого, крикливого. Когда ей положили его на грудь, она поняла: она всё сделала правильно. Этот маленький комочек не должен знать, что такое пьяный ор и страх.
Прошёл год.
Аня шла по аллее парка. Был тёплый сентябрьский день. Она толкала перед собой коляску, в которой мирно сопел Мишутка.
Аня изменилась. Она похудела, волосы отросли и были собраны в красивый хвост. Взгляд стал другим — спокойным, уверенным, взрослым. Она заканчивала колледж, подрабатывала удалённо диспетчером, снимала уже не комнату, а маленькую "однушку". Было непросто, но это была ЕЁ жизнь.
Навстречу по аллее шёл мужчина.
Аня узнала его по походке — чуть шаркающей, развязной. Максим.
Он выглядел плохо. Помятая куртка, щетина, одутловатое лицо. Видно было, что вчерашний вечер удался, и, возможно, не только вечер.
Он увидел её и замер. Потом его взгляд упал на коляску.
— Аня? — хрипло спросил он.
Аня остановилась. Сердце ёкнуло, но страха не было. Только брезгливость.
— Привет, — сухо сказала она.
Максим подошёл ближе. От него пахло перегаром.
— Ну ты и стерва, — начал он, сразу переходя в атаку. — Свалила, как крыса. Номер сменила. Я тебя искал, между прочим!
— Зачем? — спокойно спросила она. — Чтобы с лестницы спустить?
Он замялся.
— Да ладно, погорячился я тогда. С кем не бывает. А ты… Ты ребёнка у отца украла! Это мой сын?
Он потянулся к коляске, пытаясь откинуть полог.
Аня перехватила его руку. Её пальцы сжались крепко, больно.
— Не трогай, — сказала она тихо, но в её голосе звенел металл. — Это не твой сын. Твой «приплод» и «выродок», как ты выразился, остался в прошлом. А это — МОЙ сын.
— Ты чё, борзая стала? — он попытался вырвать руку, но Аня держала крепко. — Я имею права! Я отец! Я в суд подам!
— Подавай, — Аня отпустила его руку и отряхнула ладонь. — Только учти, Максим. Я не та девочка, которую можно запугать. У меня есть запись того разговора. Да-да, я тогда видео включила, когда сказала тебе о беременности. Я всё записала. Думала, что это будет милое видео... В общем, я всё записала. Твои угрозы, твои оскорбления.
Максим побледнел.
— И если ты хоть на метр подойдёшь ко мне или к Мише, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза, — я пойду в полицию. Я засужу тебя за угрозу убийством, за неуплату алиментов (хотя ты их и не платишь, но я докажу отцовство и заставлю платить всё до копейки за этот год). Я сделаю так, что ты не отмоешься.
Она говорила спокойно, без истерики. И это пугало его больше всего. Он привык, что она молчит и плачет. А перед ним стояла стена.
— Ты… ты тварь, — выплюнул он, но в голосе не было силы. Он отступил.
— Я мать, — ответила Аня. — И я защищаю своего ребёнка от грязи. А ты — грязь, Максим. Иди своей дорогой. Мимо...
Она взялась за ручку коляски и пошла дальше, не оглядываясь. Спина её была прямой.
Максим стоял посреди аллеи. Люди обходили его, морщась от запаха.
— Да пошла ты! — крикнул он ей вслед. — Сдохнешь одна! Никому не нужна будешь с прицепом! Сука тупая!
Аня слышала его крики. Но они её больше не трогали. Они были как шум ветра, как лай бродячей собаки за забором.
Она посмотрела на сына. Мишка открыл глаза, зевнул и улыбнулся ей беззубой, чистой улыбкой.
— Всё хорошо, маленький, — сказала она ему.
Она вспомнила маму. Мама теперь часто приезжала к ним, нянчила внука и тоже училась жить заново.
Аня знала: она разорвала этот круг. Её сын никогда не увидит пьяного отца. Никогда не будет вздрагивать от хлопка двери. Никогда не подумает, что любовь — это боль.
Она не стала ждать милости от судьбы. Она взяла судьбу за горло и вытребовала своё счастье. Здесь и сейчас.
👍Ставьте лайк, если дочитали.
✅ Подписывайтесь на канал, чтобы читать увлекательные истории.