Я держала телефон у уха и смотрела в тёмную кухню. Игорь в комнате листал новости, дети уже уснули. В квартире стоял запах порошка и курицы, которую я так и не успела нормально разделать.
— Мам, я не про “нужна”, — сказала я тихо. — Я про то, что мне страшно.
— Страшно ей, — мама фыркнула. — А мне не страшно было одной с тобой? Я что, плакала?
Я сжала пальцами край столешницы. Ламинат был тёплый от батареи, а ладони холодные.
— Я сегодня на кассе стояла, карта не прошла, — сказала я. — Игорь лимит поставил. Как будто я…
— Как будто ты что? — перебила мама. — Как будто ты не умеешь считать? Аня, давай без обид. Он деньги приносит. Он имеет право.
Слова у мамы были гладкие, как утюг. Раз — и всё расправлено: и мой стыд, и моя злость, и моё “не могу”.
— Мам, у нас дети, — сказала я. — Я не могу просить разрешение купить сироп.
— Не преувеличивай, — отрезала она. — Ты любишь накручивать. У тебя всегда из мелочи трагедия.
Я закрыла глаза. Внутри вспыхнуло мерзкое, липкое: “Может, со мной правда что-то не так”.
— Я позвонила не за тем, чтобы меня отругали, — выдохнула я.
— А за чем? — мама сменила тон на “разумный”. — Чтобы я сказала: разводись? В твоём возрасте? С двумя? Куда ты пойдёшь?
“В твоём возрасте” она произнесла как диагноз.
— Мне тридцать восемь, — сказала я.
— Ну, не восемнадцать, — сказала мама. — Начинать с нуля поздно. Ты думаешь, мужчины в очередь встанут?
Меня передёрнуло. Я не хотела мужчин. Я хотела дышать.
— Мам, я не про мужчин, — сказала я. — Я про себя.
— Себя, — она протянула это слово, как что-то детское. — Сначала дети, потом уже “себя”. Так жизнь устроена.
За стеной скрипнул диван, Игорь перевернулся. Я говорила тише.
— Я устала, мам. Я всё время виновата. Даже когда молчу.
— Значит, меньше говори, — спокойно сказала мама. — Умная женщина умеет промолчать.
Я почувствовала, как у меня сжались зубы. В горле стояла сухость, как перед температурой.
— И что, терпеть? — спросила я.
— Не “терпеть”, а сохранять семью, — мама будто поправила меня, как учительница. — У детей отец. Крыша. Деньги. Ты сама понимаешь.
Она снова сказала “сама понимаешь”. И мне стало ясно: если я сейчас скажу “нет”, меня будут лечить.
— Приезжай завтра, — сказала мама. — Поговорим нормально, без твоих истерик. Я чай поставлю.
— У меня нет истерик, — сказала я.
— Аня, — мама вздохнула так, будто я глупая и любимая одновременно. — Ты просто устала. Приезжай.
Я хотела сказать “не могу”. Хотела — и вдруг услышала внутри тихое, почти вежливое: “Едь. Посмотри, кто ты для них”.
— Хорошо, — сказала я.
— И Игорю скажи, что я на его стороне, — добавила мама, словно между делом. — Мужчинам тоже тяжело.
Я замерла.
— Мам…
— Что “мам”? — она быстро вернула привычную строгость. — Завтра к двум. И без обид.
Она сбросила.
Я стояла посреди кухни с телефоном в руке, как с чужим холодным предметом. Игорь выглянул из комнаты.
— Ну что, пожаловалась? — спросил он, не улыбаясь.
— Я поговорила, — ответила я.
— И что сказала? — он подошёл ближе.
Я не стала повторять “на его стороне”. Не дала ему вкус.
— Сказала приехать, — сказала я.
Игорь хмыкнул.
— Вот и правильно. Тебя мама быстро на место ставит.
Я посмотрела на него и вдруг впервые поняла: он не боится моего ухода. Он боится, что я перестану быть удобной.
Утром я отвела Леру в сад, Сашу в школу и поехала к маме одна. В автобусе пахло мокрыми куртками и чужими духами. Я смотрела в окно и думала только о том, как я окажусь в маминой кухне, где всегда слышно, как меня оценивают.
Мама открыла дверь сразу. В халате, в тапках, волосы собраны в тугой пучок. На лице — готовность “поговорить”.
— Проходи, — сказала она. — Разувайся. Чайник уже кипит.
Я сняла ботинки. Коврик у двери был влажный, как всегда. В коридоре висели мои школьные фотографии. Я на них улыбалась, как будто уже тогда умела быть “правильной”.
На кухне мама поставила на стол блюдца, сахарницу, варенье. Всё ровно, всё по местам. Как будто порядок на столе мог заменить порядок в жизни.
— Садись, — сказала она. — Рассказывай, что натворила.
— Я ничего не натворила, — сказала я и села.
— Ну да, — мама посмотрела на меня сверху вниз, хотя мы сидели. — Игорь мне утром звонил.
Я почувствовала, как у меня внутри что-то опустилось. Не страх. Что-то хуже. Понимание.
— Он звонил? — переспросила я.
— Конечно, — мама налила чай, не глядя. — Муж волнуется. Ты ему мозг выносишь, Аня.
Слово “муж” прозвучало как оправдание, которое закрывает любую тему.
— И что он сказал? — спросила я.
— Сказал, что ты опять упёрлась, — мама поставила чашку передо мной. — Что деньги считать не умеешь. Что ты его позоришь.
У меня в груди стало горячо.
— Он позорит меня, мама, — сказала я. — Он ставит лимит и потом говорит про “цирк”.
— А ты не устраивай, — мама пожала плечами. — Не доводи до такого. Живи тише.
“Живи тише”. Как будто меня можно убавить, как звук.
— Я тише уже не могу, — сказала я. — Я утром просыпаюсь и сразу виновата. За всё.
Мама отодвинула сахарницу, словно мешала.
— Аня, ты слишком много думаешь. Живёшь, как будто у тебя выбора нет. А выбор есть: или семья, или одиночество.
— Одиночество, — повторила я.
— Да, — мама кивнула. — Ты уйдёшь — и останешься одна. Сашка вырастет. Лера вырастет. И кто рядом? Подруги твои? Они сами по своим мужикам держатся.
Я слушала и чувствовала, как мои плечи поднимаются к ушам. Тело реагировало быстрее головы.
— Мам, — сказала я, стараясь ровно. — А если я останусь, я не одна?
Мама помолчала секунду. Пауза была слишком честной.
— Ты просто боишься ответственности, — сказала она наконец. — Хочешь, чтобы кто-то решал. А решать надо самой. Игорь решает. Он молодец.
— Он решает за меня, — сказала я.
— Потому что ты не решаешь, — отрезала мама. — Ты бы работала, было бы проще. А ты дома сидишь. Значит, смирись.
Я почувствовала, как у меня дрогнул подбородок. Вот оно. Главный мамин рычаг: “ты сама виновата, что зависишь”.
— Я не “сижу”, — сказала я. — Я тяну детей, дом, сад, школу. Я ночами не сплю, когда Лера кашляет.
— Все тянут, — мама махнула рукой. — Не ты одна.
В коридоре звякнул замок. Я вздрогнула.
— Кто? — спросила я.
— Лена, — сказала мама. — Твоя сестра. Я ей позвонила. Пусть тоже скажет тебе пару слов.
Мне захотелось встать и уйти прямо сейчас, в носках, без ботинок. Но я осталась. Почему-то я осталась, как остаются люди, которые до последнего верят, что их услышат.
Лена вошла на кухню с пакетом, в пальто, с румянцем от холода.
— Ну что, — сказала она вместо “привет”. — Опять буря?
— Привет, — сказала я.
— Привет, — Лена села, сразу открыла пакет. — Мам, я пирожные принесла. Аня, будешь?
Я посмотрела на пирожные и вспомнила Игорев пакет из кофейни. У меня даже на пирожные внутри срабатывало: “лишнее”.
— Не хочу, — сказала я.
— Да ты всегда “не хочу”, — Лена закатила глаза. — Потом сидишь, рыдаешь.
— Я не рыдаю, — сказала я.
Лена посмотрела на маму, как на судью.
— Мам, расскажи, что там.
Мама с удовольствием подхватила:
— Аня решила, что Игорь тиран. Деньги ей не даёт.
— Не надо так, — сказала я.
— А как надо? — Лена сразу пошла в нападение. — Ты понимаешь, сколько сейчас стоит жить одной? У тебя съёмная, у тебя дети. Ты куда?
Слова Лены были почти мамины. Только быстрее и злее.
— Я не говорю “завтра уйду”, — сказала я. — Я говорю, что мне плохо.
— Плохо ей, — Лена усмехнулась. — Всем плохо. Но все живут.
— Я не “все”, — сказала я и сама удивилась, как спокойно прозвучало.
Мама поставила локти на стол.
— Аня, — сказала она мягко, и от этой мягкости меня передёрнуло. — Хватит качать. Ты в семье. Делай, как принято. Мужчина ведёт.
— Ведёт, — повторила я. — Куда?
— К нормальной жизни, — отрезала мама.
Лена наклонилась ко мне:
— Ты хочешь, чтобы он тебя бросил? Чтобы дети без отца?
— Я не хочу, чтобы дети видели, как их мать унижают, — сказала я.
Лена хмыкнула.
— Унижают. Сказала тоже. Он лимит поставил — и всё, трагедия.
Я почувствовала, как внутри поднимается злость. Она шла снизу, из живота, горячая, живая.
— Лена, — сказала я. — Ты хоть раз стояла на кассе, когда у тебя не проходит карта, и за спиной люди дышат?
— Я бы не довела, — тут же ответила она. — Я умею планировать.
Мама кивнула, довольная.
— Вот. Учись.
Я резко встала. Стул скрипнул. Чай в чашке дрогнул.
— Я не пришла, чтобы меня учили, — сказала я.
— Сядь, — мама подняла руку. — Не устраивай сцену.
Слово “сцена” повторилось. Как будто моя жизнь — плохой спектакль, который мешает им спокойно пить чай.
Я вдохнула. Выдохнула. Внутренний голос сказал почти спокойно: “Проверь. Спроси”.
— Мама, — сказала я. — Ты утром говорила с Игорем?
— Я же сказала, — раздражённо ответила мама. — И что?
— Ты обсуждала со своим зятем, как меня “успокаивать”? — я держалась изо всех сил, чтобы не дрожать.
Мама посмотрела на Лену, как будто я нарушила порядок.
— Аня, ты что, ревнуешь? — Лена усмехнулась. — Мам, она уже совсем.
Слова “она уже совсем” попали в самое больное. В ту мысль, которую стыдно произнести: “Может, со мной правда что-то не так”.
Я почувствовала, как у меня потемнело в глазах. На секунду. И в эту секунду я поняла: если я сейчас начну доказывать, я проиграла.
Я взяла куртку со спинки стула.
— Ты куда? — мама резко встала. — Мы не закончили.
— Мы никогда не заканчиваем, — сказала я. — Вы каждый раз ставите мне приговор.
— Приговор, — Лена фыркнула. — Слушай, ну смешно.
— Нет, — сказала я и посмотрела на сестру. — Мне не смешно.
Мама подошла ближе, как к ребёнку, которого надо вернуть на место.
— Аня, — сказала она тихо. — Ты сейчас уйдёшь, потом сама прибежишь. Потому что одна не потянешь.
Вот он, главный крючок. “Одна”. Я почувствовала, как меня пытаются прижать к стене этим словом.
Я застегнула куртку. Пальцы не слушались.
— Мам, — сказала я. — Я уже одна. Просто вы делаете вид, что рядом.
Мама открыла рот, но слов не нашла. Лена тоже замолчала.
Я взяла сумку, надела ботинки, не попадая в шнурки. Сердце стучало в горле, как будто я сделала преступление.
В коридоре я услышала, как мама шепнула Лене:
— Пусть побесится. Вернётся.
Я остановилась на секунду. И впервые не развернулась.
На лестничной площадке пахло подъездом и чужими котлетами. Я спустилась на улицу и вдохнула воздух так жадно, будто долго была под водой.
Телефон завибрировал. Сообщение от мамы: “Не дурите. Думай о детях”.
Я посмотрела на экран и вдруг поняла: они всё время говорят “дети”, когда им нужно, чтобы я молчала.
Я убрала телефон в карман и пошла к остановке.
Одиночество уже было. Я просто перестала его бояться.
Продолжение — в канале.
