Вопрос для тех кто прочитает: Как вам описание? Вам случайно не захотелось перекусить? Итак ловите: После теории, щедро сдобренной примерами

Вопрос для тех кто прочитает: Как вам описание? Вам случайно не захотелось перекусить? Итак ловите: После теории, щедро сдобренной примерами из жизни говорящих камней и инженерных зайцев, последовала самая приятная часть любого инструктажа, а именно практика. Их привели на «Поляну Угощений». Она находилась в небольшом, уютном полукруге под сенью древних, кряжистых деревьев, чьи ветви сплетались в живой шатёр. В центре, на гигантском, отполированном временем и прикосновениями пне, уже ждало угощение.

Пахло так, что непроизвольно текли слюнки. Воздух наполнен дразняще-сладким ароматом как у самой спелой земляники, только в тысячу раз сильнее, а так же тёплым, душистым, запахом только что испечённого хлеба, в котором угадывались нотки мёда и диких трав. А ещё прохладным, минеральным, привкусом словно от чистейшего родника.

На «столе» лежали ягоды размером с небольшую сливу. Они светились изнутри мягким, пульсирующим светом: малиновым, золотистым, изумрудно-зелёным. Рядом лежала буханка хлеба, ещё тёплая, от неё шёл едва заметный пар. Румяная корочка с причудливым узором, будто её выпекали не в печи, а на солнце.

— Мука смолота мельницами, которые крутят заговорённые ветра с четырёх сторон света. — Пояснила улыбаясь Василиса.

Рядом в глиняном горшочке тихо булькала прозрачная, как горный хрусталь, жидкость, в которой плавали и переливались крошечные искорки, похожие на пойманных в воду светлячков.

— Это «настой ритма», — скромно пояснила Кикимора. — Настраивает внутренние часы на ритм царства. Чтобы не сбиться по времени.

— Ешьте, не бойтесь, — пригласила Василиса. — Это не заколдует вас. Не привяжет навеки. Просто даст почувствовать вкус этого мира. Поможет вам понимать нас не только умом, но и нутром.

Илларион и Антонина переглянулись. Голод, приглушённый из-за потрясений, давал о себе знать. Они осторожно, как первопроходцы, взяли по ягоде. Кожица тёплая и упругая, будто наполненная солнечным светом.

Антонина первой положила ягоду в рот и замерла.

Неописуемый вкус начался с взрыва такой чистой, детской сладости, какой не бывает в магазинных фруктах, сладости спелого лета, собранного в одной капле. Но тут же, как на контрасте, ударила лёгкая, освежающая кислинка, нежная, как у красной смородины, от которой во рту свежело и чуть щекотало в висках, будто пробежал электрический разряд бодрости. Она чувствовала, как по её щекам разливается румянец, а в голове проясняется.

Илларион отломил от каравая кусочек хлеба. Ожидая плотной мягкости, но хлеб просто таял. Не в буквальном смысле, а растворялся во рту, превращаясь в облако невероятного вкуса. Сначала тёплого, имбирного пряника, затем глубокий, ореховый оттенок свежемолотой ржи, и в послевкусии оставалось ощущение чистого, летнего ветерка, пахнущего луговыми цветами. Ничего тяжёлого только лёгкость и сытость.

Далее они оба, по совету Кикиморы, сделали по маленькому глотку из горшочка. Жидкость казалась прохладной, безвкусной, но когда она коснулась языка, по всему телу от кончиков пальцев до макушки разлилась волна спокойствия, ясности. Все накопившиеся тревоги, страх перед неизвестностью, усталость от безумной ночи, всё это отступило, как туман на утреннем солнце. В голове воцарилась странная тишина и сосредоточенность. Теперь миссия виделась как сложная, но решаемая задача. Они чувствовали, что готовы выполнить возложенную на них миссию до конца.

Леший, Водяной и Кикимора наблюдали за ними будто родители, смотрящие, как их дети впервые пробуют семейное фирменное блюдо. Василиса улыбалась, всем видом демонстрировала удовлетворение, процесс адаптации шёл правильно.

Антонина вытерла губы и посмотрела на мужа. Теперь она чувствовала этот мир изнутри, на вкус, на запах, на ощупь.

— Продолжим, — сказал Водяной, — последние крошки волшебного хлеба съедены, а в горшочке не осталось ни искорки, важный ритуал для гостей, особенно из вашего, беспокойного мира пройден. А теперь! — Он многозначительно поднял палец, и добродушная хитрость сверкнула в его глазах. — Банька.