Виктория замерла. В голосе Артёма звучала не просто настороженность — **холодная, выстраданная решимость**. Он не спрашивал — он **проверял**. И от того, что она ответит, зависело всё.
— Я… — она сглотнула, подбирая слова так, чтобы не было ни тени двусмысленности. — Я больше не общаюсь с Мананой. Совсем. Ни по телефону, ни лично. Ни по каким вопросам — ни о макияже, ни о стрижке, ни о чём‑либо ещё.
Артём смотрел не мигая, будто сканировал её лицо на ложь.
— Ты понимаешь, о чём я? — его голос стал тише, но от этого ещё весомее. — Она не должна быть в твоей жизни. Никак. Никогда. Потому что именно она…
Он не договорил, но Виктория знала продолжение: *«Именно она разрушила нашу семью. Именно она подталкивала тебя к Ираклию, к ворам в законе, к их пристяжи, а потом - к Сандро. Именно она превратила тебя в ту, кого я перестал узнавать».*
— Я понимаю, — сказала она твёрдо. — И я сделала, как ты просил. Я разорвала с ней все связи. Без объяснений, без прощальных слов. Просто… перестала отвечать.
— И ты не будешь? — он почти прошептал. — Даже если она придёт? Даже если будет звонить?
— Не буду, — ответила она, глядя ему в глаза. — Потому что ты прав. Она была… проводником в ту жизнь, которая лишила тебя матери. А я хочу быть здесь. С тобой.
Артём медленно выдохнул. Впервые за весь разговор его плечи чуть опустились — не расслабились, но перестали быть натянутыми, как струна.
— Хорошо, — наконец произнёс он. — Хорошо.
***
Вечером, когда дети уже спали, а Алина ушла на кухню, Артём и Виктория остались вдвоём в гостиной. За окном падал снег, мягко освещённый фонарями.
— Знаешь, что меня больше всего ранило? — вдруг сказал Артём, не глядя на неё. — Не то, что ты ушла. А то, что ты **изменилась**. Ты стала другой — яркой, уверенной, смеющейся. А я… я остался тем же мальчиком, который не понимал, почему мама вдруг перестала быть мамой.
Виктория сжала руки на коленях.
— Я не хотела меняться. Я просто… пыталась выжить. Но я не понимала, что моя «выживаемость» для тебя выглядела как предательство.
— А Манана… — он запнулся. — Она была как зеркало, в котором ты видела новую себя. Но для меня это зеркало отражало только чужачку.
— Я больше не смотрю в это зеркало, — тихо сказала Виктория. — Я хочу видеть только тебя. И твоих детей. И если для этого нужно отказаться от всего, что было связано с той жизнью… я готова. Даже от косметики. Даже от привычки краситься. Всё, как ты хочешь.
Артём помолчал, затем кивнул:
— Спасибо. Это… важно.
***
На следующий день Виктория открыла шкаф, где хранились её духи, кремы, палетки теней, кисти. Всё то, что когда‑то выбирала и советовала Манана. Всё то, что связывало её с прежней жизнью.
Она аккуратно сложила вещи в коробку, отнесла на балкон. *Потом решу, что с этим делать. Сейчас главное — чтобы не было даже намёка.*
Когда она вернулась в комнату, на столе лежал листок. Артём оставил:
> «Мама,
>
> Я не требую, чтобы ты стала кем‑то другим. Я прошу только, чтобы ты была **настоящей**. Той, кто помнит мой день рождения. Той, кто не исчезнет. Той, кто смотрит на меня и видит сына, а не ошибку прошлого.
>
> Давай попробуем.
> Артём».
Виктория прижала записку к груди. *Попробуем.*
В окне горел рассвет. Где‑то за стеной смеялась внучка. Жизнь шла дальше. И в ней, возможно, наконец, появилось место для **них двоих**.