Иногда, чтобы понять, кто ты есть на самом деле, нужно потерять всё: связь, машину, статус и уверенность в завтрашнем дне. Елена Викторовна ехала закрывать нерентабельный фельдшерский пункт, а нашла то, что не вписывается ни в одну смету.
***
— Ты идиот или прикидываешься?! — заорала я в трубку так, что, кажется, лобовое стекло «Лексуса» пошло рябью. — Мне плевать, что там штормовое предупреждение! Отчёт должен быть у меня на столе к восьми утра! Не можешь прислать пдфкой — вези сам, хоть на оленях!
— Елена Викторовна, там трассу заметает, МЧС смски шлёт... — блеял мой зам, Дима. Хороший парень, но тряпка.
— Дима, у меня слияние холдинга на носу. Если ты не пришлёшь цифры по оптимизации региона, я оптимизирую тебя. Понял?
Я швырнула телефон на пассажирское сиденье. Связь оборвалась ещё до того, как он успел извиниться. Ненавижу провинцию. Ненавижу эти бесконечные командировки в «глубинку», где слово «KPI» считают ругательством, а «дедлайн» путают с линией электропередач.
За окном творился ад. Январь решил отыграться за все тёплые зимы разом. Снег летел не сверху вниз, а параллельно земле, плотными белыми жгутами, которые гипнотизировали и убивали. Дворники метались в истерике, но толку от них было чуть больше, чем от моего бывшего мужа.
Навигатор показывал, что до райцентра ещё пятьдесят километров. Пятьдесят километров белой мглы. Я прибавила газу. Полный привод, японская сборка, шипованная резина за сто тысяч — я здесь хозяйка, а не эта природа.
— Поверните направо, — бесстрастно сообщил механический голос.
Я дёрнула руль. Кажется, это был срез. Или нет? В этом молоке не разберёшь. Колеса ухнули в колею. Машину повело.
— Спокойно, Лена, — процедила я сквозь зубы. — Ты управляла советом директоров из двенадцати мужиков, ты справишься с сугробом.
Но физике плевать на мой статус. Заднюю ось занесло. Я попыталась выровнять, но тяжелый внедорожник превратился в неуправляемый снаряд. Мир крутанулся. Белое, чёрное, снова белое. Удар. Скрежет металла, от которого сводит зубы. И тишина.
Такая плотная, ватная тишина, какой не бывает в Москве.
Я открыла глаза. Подушка безопасности сдувалась, пахло озоном и палёной резиной. Голова гудела, как трансформаторная будка. Попробовала пошевелиться — левая нога отозвалась такой острой болью, что в глазах потемнело.
— Твою ж мать... — простонала я.
Телефон. Где телефон? Я нашарила его под сиденьем. Экран разбит в паутину, но светится. «Нет сети». Ну конечно. Закон подлости во всей красе.
Я попыталась открыть дверь. Заклинило. Окно? Электроника сдохла. Я была замурована в консервной банке стоимостью в пять миллионов рублей посреди ничего.
Температура в салоне падала стремительно. Через полчаса я перестала чувствовать пальцы ног. Через час меня начало трясти так, что зубы выбивали чечётку.
— Эй! — крикнула я в пустоту, когда увидела слабый отблеск света снаружи. — Кто-нибудь!
Свет приближался. Жёлтый, тусклый, качающийся. Фонарь? Или галлюцинация?
Стекло водительской двери глухо стукнуло. Снаружи кто-то был.
— Живая? — голос был хриплый, грубый, будто тёркой по металлу.
— Откройте! Мне больно! Я заплачу! — я орала, срывая голос. — Вытащите меня!
— Орать силы есть, значит, жить будешь, — пробурчал голос. — Не дёргайся, фифа. Сейчас ломом поддену.
Скрежет. Дверь со стоном поддалась. В салон ворвался ледяной ветер и запах... махорки и старого тулупа.
Меня выволокли наружу сильные руки. Не мужские, нет. Я увидела лицо, замотанное в пуховый платок. Глаза — как два колючих льдинки.
— Ну, здравствуй, подарочек, — сказала бабка, встряхивая меня, как мешок с картошкой. — Идти можешь?
— Нога... — всхлипнула я.
— Значит, поедешь. Сани у меня недалеко. Давай, цепляйся за шею. Тяжёлая какая, грехи, поди, к земле тянут?
Я хотела огрызнуться, сказать, что это кашемировое пальто, а не грехи, но сознание милосердно выключилось.
***
— Пей.
— Что это? — я с отвращением смотрела на алюминиевую кружку с мутной жижей.
— Яд. Специально для городских фиф, чтобы не мучились, — рявкнула бабка. — Пей, дура, это зверобой с мёдом. У тебя температура под тридцать девять.
Я огляделась. Это был не сон. Изба. Настоящая, бревенчатая, как в фильмах про войну. Печь занимала половину комнаты. На стенах — пучки каких-то веников, пахнет сушеной травой, дымом и кошачьей мочой. Нет, не мочой... валерьянкой.
— Где я? — мой голос был похож на скрип несмазанной петли.
— В аду, — усмехнулась старуха, присаживаясь на табурет. Она курила самокрутку, выпуская дым в форточку. — Шучу. В деревне Малые Грязи. Хотя разницы особой нет. Звать меня Алевтина Петровна. Для тебя — просто Петровна.
— Мне нужно позвонить. У меня совещание. Меня будут искать...
— Искать тебя будут волки, если выйдешь за дверь, — отрезала Петровна. — Буран такой, что провода порвало ещё вчера. До райцентра сорок вёрст. До трассы — десять. Ты свернула на старую лесовозную дорогу, навигатор твой, небось, повёл?
— Да... — я попыталась сесть, но нога отозвалась дикой болью. На лодыжке была тугая повязка из какой-то тряпки. — Что с ногой? Вы врач?
— Фельдшер я. Бывший. Пока такие, как ты, наш пункт не «оптимизировали» пять лет назад.
Меня как током ударило. Оптимизация. Мой профиль.
— Перелома нет, — продолжала она, не замечая моего замешательства. — Сильный вывих и связки потянула. Жить будешь, хоть и хромать неделю.
Она сунула мне кружку в руки. Пальцы у неё были узловатые, жёлтые от табака, но на удивление чистые и тёплые.
— А теперь рассказывай, кого ты там «оптимизировать» ехала в такую погоду? Вижу же, птица важная. Пальто стоит как мой дом, ногти сделаны, рожа... лицо, то есть, ухоженное.
— Я... я аудитор. Кризисный менеджер, — почему-то соврать ей не получилось. Под этим колючим взглядом врать было невозможно.
— Кризисный, значит, — она хмыкнула. — Кризис — это когда у бабы Нюры корова сдохла, а пенсии на новую нет. А ты — так, счетовод. Ладно, счетовод, хлебай отвар. Еды нормальной пока не дам, тебя тошнить будет, сотрясение у тебя.
— Вы не имеете права так со мной разговаривать! — вспыхнула я. Привычка доминировать включилась автоматически. — Я заплачу вам за ночлег и лечение, но требую уважения!
Петровна затушила окурок о подошву валенка, медленно встала и подошла ко мне. Её лицо, испещрённое тысячей морщин, нависло надо мной.
— Слушай меня сюда, девочка, — тихо, но страшно сказала она. — Твои деньги здесь — бумага для растопки. Тут магазин автолавка раз в неделю приезжает, и то если дорога есть. Ты сейчас в моём доме, лежишь на моей кровати, под моим одеялом. И жива ты только потому, что я тебя, дуру, на горбу своём тащила два километра по сугробам. Так что засунь свой гонор себе в... портмоне. Поняла?
Я сглотнула. Кивнула.
— Вот и ладушки. Спи. Утро вечера мудренее.
Она отошла к печи, что-то бормоча. Мне стало невыносимо стыдно и страшно. Я лежала на чужой кровати, в глуши, отрезанная от мира, полностью зависимая от старой грубой женщины, которую я, возможно, сама же когда-то лишила работы, подписывая очередную ведомость в московском офисе.
***
Три дня слились в один бесконечный день сурка. За окном выло. Метель завалила избу почти по самые окна. Внутри было жарко натоплено, трещали дрова, тикали старые ходики.
Я узнала о Петровне больше, чем хотела. Ей было семьдесят два. Всю жизнь она проработала фельдшером в этой деревне и трёх соседних. Принимала роды, зашивала раны мужикам после пьяных драк, лечила пневмонии банками и антибиотиками, которые выбивала в районе с боем.
— А потом прислали бумагу, — рассказывала она, перебирая гречку за столом. — Мол, нерентабельно. Народу мало, содержать здание накладно. Закрыли. Теперь скорая из района едет два часа. Если вообще едет.
Я молчала. Я знала эти цифры. «Сокращение издержек на 15%», «повышение эффективности использования коечного фонда». На бумаге это выглядело красиво. В Excel-таблицах ячейки окрашивались в приятный зелёный цвет.
— И что, многие уехали? — спросила я.
— Кто мог — уехали. Остались старики да пьяницы. Ну и Валька с мужем, фермеры, пытаются что-то поднять. Да только тяжело им. Валька-то на сносях, вот-вот родит, а дороги нет. Молюсь, чтобы не сейчас приспичило.
Я посмотрела на свою ногу. Опухоль спала, синяк налился фиолетовым. Петровна мазала его какой-то вонючей мазью собственного приготовления.
— А вы? Почему не уехали? К детям?
— Сын погиб в Чечне, — сухо ответила она. — А муж спился и помер десять лет назад. Куда мне ехать? Тут мои могилы. Тут мой дом. И потом... кто за ними присмотрит?
— За кем?
— За оставшимися. Они ж как дети малые. То давление скакнёт, то палец оттяпают. Ко мне бегут. Я ж клятву давала, хоть и диплом мой теперь только мышам показывать.
Мне стало не по себе. Я привыкла мерить людей по их полезности для компании. Петровна была «неликвидным активом». Но здесь, в этой избе, она была центром вселенной.
— А у тебя что, мужика нет? — вдруг спросила она. — Красивая баба, а глаза злые, голодные.
— Был. Развелись. Он сказал, что я жената на работе.
— И правильно сказал. Баба без тепла внутри — как печка без дров. Вроде стоит, место занимает, а холодно от неё.
— Выбирайте выражения! — огрызнулась я.
— А ты не гавкай. Правду говорю. Ты вон даже чашку держишь, как будто она тебе должна. Расслабься. Никто на тебя не смотрит. Никто оценки не ставит.
В этот момент в дверь забарабанили. Глухо, отчаянно.
— Петровна! Открывай! Беда!
Петровна мгновенно изменилась. Исчезла ворчливая старуха, появилась собранная, жесткая женщина. Она рванула засов.
В избу ввалился мужик в тулупе, весь в снегу. Глаза безумные.
— Валька... началось! Воды отошли, орет дуром, кровь пошла! Скорая не проедет, трактор застрял! Помоги, Христом богом прошу!
Петровна уже накидывала ватник, хватала свой старый, потёртый саквояж.
— Кипяти воду, тащи спирт! — командовала она мужику. Потом обернулась ко мне. — А ты чего расселась? Вставай!
— Я? У меня нога! Я не врач! — я опешила.
— Ты баба или кто? Мне руки нужны! У Вальки тазовое предлежание, я одна не справлюсь, если осложнение будет. Мужик её в обморок шлёпнется, знаю я его. Вставай, говорю! Опирайся на палку и пошли!
— Я не могу... — прошептала я.
— Можешь! — рявкнула она так, что я подскочила. — Там две жизни погибают, а ты себя жалеешь? Марш за мной!
И я пошла. Хромая, глотая слёзы боли, в чужих валенках на три размера больше, я пошла в ночь, в метель.
***
Дом фермеров был в пятистах метрах, но мы шли вечность. Ветер сбивал с ног. Мужик (его звали Коля) практически нёс меня половину пути.
В доме пахло паникой. Молодая женщина, бледная, потная, металась на кровати. Простыни в крови.
— Тихо, Валюша, тихо, я здесь, — голос Петровны стал мягким, воркующим. Она быстро вымыла руки хозяйственным мылом, облила их водкой. — Лена, встань у изголовья. Держи ей руки, разговаривай с ней. Не давай отключаться.
— О чем разговаривать? — меня трясло от ужаса. Я видела кровь только в фильмах Тарантино.
— О чём хочешь! О погоде, о моде, о мужиках! Зубы ей заговаривай! Коля, свет сюда! Лампу тащи!
Начался кошмар. Валя кричала. Петровна работала. Я видела, как напряжена спина старухи, как дрожат, но делают своё дело её узловатые пальцы.
— Не так идёт... ножкой идёт... — шептала Петровна. — Лена, дави ей на живот, когда скажу! Сверху вниз! Сильно дави!
— Я боюсь ей навредить!
— Ты её убьёшь, если не будешь давить! Давай! Раз, два, взяли!
Я навалилась всем телом. Валя взвыла.
— Ещё! Ещё, милая! — кричала Петровна. — Вижу! Давай!
Я никогда не думала, что рождение человека — это так грязно, страшно и... величественно. Я забыла про свою ногу, про свой маникюр, про годовой отчёт. Существовало только это душное пространство, запах крови и пота, и жизнь, которая пробивалась наружу вопреки всему.
— Лена, держи! — Петровна сунула мне в руки что-то скользкое, тёплое, пищащее.
Ребёнок. Синий, сморщенный, но живой.
— Пацан, — выдохнула Петровна, вытирая пот со лба окровавленным рукавом. — Живой, шельмец.
Я стояла и смотрела на этот комок жизни в своих руках. Он открыл рот и заорал. Громко, требовательно.
И тут я разрыдалась. Слёзы текли по щекам, капали на ребенка, на чужие половицы. Это был не истерический плач, а какое-то очищение. Как будто внутри меня прорвало плотину, которую я строила годами.
— Ну, будет, будет, — Петровна хлопнула меня по плечу. — Молодец. Справилась. Не такая уж ты и белоручка.
***
Мы возвращались в избушку под утро. Буря стихла. Небо было чистым, высоким, ледяным. Звёзды сияли так ярко, что было больно смотреть.
Я едва переставляла ноги, но боли не чувствовала. Внутри была звенящая пустота и покой.
— Знаешь, Петровна, — сказала я, когда мы пили чай (на этот раз с сушками, которые она достала из заначки). — Я ведь действительно ехала закрывать ваш район. Подписывать акт о недопустимости расходов.
Она посмотрела на меня поверх очков. Долго смотрела.
— Знаю. Догадалась. У тебя на лбу написано «начальство».
— И вы меня спасли. И лечили. И взяли с собой... зная это?
— А какая разница? — пожала она плечами. — Ты человек. Валька человек. И тот, мелкий, что родился — тоже человек. Смерть-то, она не спрашивает, кто начальник, а кто дурак. Она всех ровняет. А жизнь... жизнь надо беречь. Любую. Даже такую вредную, как твоя.
Я усмехнулась.
— Спасибо.
— Спасибо в карман не положишь. Дров принеси лучше, как нога пройдёт.
Днём приехали спасатели. Трактор пробил дорогу. Следом шёл навороченный джип моего генерального директора.
— Елена Викторовна! Леночка! Живая! — он кинулся ко мне, пахнущий дорогим парфюмом и кожей. — Мы тут с ума сошли! Вертолеты поднять хотели!
Я смотрела на него и видела... чужого. Инопланетянина.
— Я в порядке, Андрей, — сказала я, отстраняясь. — Машина разбита.
— Да чёрт с ней, с машиной! Главное — вы целы! Поехали, у нас график, в Москве ждут!
Я обернулась. Петровна стояла на крыльце, кутаясь в шаль. Маленькая, сухонькая, на фоне огромных сугробов. Она не махала рукой, просто смотрела.
— Подождите минуту, — сказала я боссу.
Я подошла к ней. Достала из кармана визитку. Написала на обороте личный номер.
— Если что-то нужно... лекарства, деньги, дрова... позвоните. Пожалуйста.
Она взяла карточку, повертела в руках.
— Езжай, Лена. У тебя своя жизнь, у нас своя. Но помни: не всё то золото, что блестит. И не всё то мусор, что выбросить хотят.
— Я не забуду.
Я села в джип. Мы тронулись. Я смотрела в зеркало заднего вида, пока маленькая фигурка на крыльце не исчезла за поворотом.
***
Москва встретила меня слякотью и реагентами. Офис гудел, как улей.
— Елена Викторовна, отчёт по «Оптимизации Южного куста» готов, — Дима положил папку мне на стол. — Мы предлагаем закрыть три фельдшерских пункта. Экономия составит четыре миллиона в год.
Я открыла папку. Цифры, графики, диаграммы. Зелёные ячейки.
Перед глазами встало лицо Вали, искажённое болью. Синий комочек жизни в моих руках. Узловатые пальцы Петровны, перебирающие гречку.
Четыре миллиона. Цена жизни. Цена того, что Валя могла не доехать до райцентра.
— Дима, — сказала я тихо.
— Да?
— Переделай.
— Что? — он вытаращил глаза. — Но... как? Показатели упадут!
— Мне плевать на показатели. Найди деньги в другой статье. Урежьте представительские расходы. Отмените корпоратив. Сократите премии топ-менеджменту.
— Андрей Николаевич не подпишет!
— Подпишет. Если я ему скажу, что это имиджевый проект. «Социальная ответственность бизнеса». Назови как хочешь. Но эти пункты останутся. И выделите бюджет на ремонт. И на ставку фельдшера. Двойную.
Дима смотрел на меня как на сумасшедшую.
— Елена Викторовна, вы... вы хорошо себя чувствуете после аварии?
— Никогда не чувствовала себя лучше, Дима. Иди работай.
***
Прошло полгода. Лето в тот год выдалось жарким. Я сидела в своём кабинете на сорок втором этаже, когда секретарша принесла почту.
— Тут странное письмо, без обратного адреса, почерк такой... корявый, — брезгливо сказала она, держа конверт двумя пальчиками.
Сердце у меня пропустило удар. Обычный почтовый конверт, купленный на почте за копейки. Штамп районного центра.
Я разорвала бумагу.
Внутри была фотография. Любительская, мутная. На ней на крыльце той самой избы сидела Петровна, щурилась на солнце. А на руках у неё сидел толстощёкий бутуз в нелепой панамке.
И записка на вырванном из тетради листке в клеточку:
«Здравствуй, Лена. Колька-младший растёт, уже два зуба вылезло. Валька передаёт поклон. Крышу нам перекрыли, твои орлы приезжали, сделали на совесть. Спасибо. И это... заезжай, если опять заблудишься. Баньку истопим. Зверобоя у меня много. Алевтина.»
Я провела пальцем по буквам. Они были вдавлены ручкой сильно, с нажимом.
Я подошла к панорамному окну. Москва лежала внизу, огромная, шумная, безразличная. Но мне больше не было холодно.
— Света! — крикнула я в селектор.
— Да, Елена Викторовна?
— Отмени все встречи на пятницу.
— Но у вас переговоры с китайцами!
— Перенеси. Я уезжаю.
— Куда? В Ниццу?
— Нет. В Малые Грязи. И закажи машину с высокой проходимостью. И ещё... купи в «Детском мире» всё. Памперсы, игрушки, коляску. Самую лучшую.
Я положила трубку и впервые за много лет улыбнулась своему отражению в стекле. Оттуда на меня смотрела не железная леди, а просто женщина. У которой теперь был адрес, куда можно приехать, когда потеряешь себя.
И этот адрес не значился ни в одном навигаторе.
Как думаете, надолго ли хватит этого запала? Москва умеет "переваривать" людей обратно. Останется ли Лена человеком, когда эмоциональный шок от родов в хлеву забудется, или через год она снова превратится в функцию, просто с "подшефной" деревней для успокоения души?