**1. Музейный экспонат**
Она стояла перед абстрактной картиной, в коротком черном платье, сшитом словно из бархата и ночи. Ее каштановые волосы касались плеч. Я наблюдал за ней десять минут, пытаясь понять, что ее так цепляет. В зале кроме нас был только скучающий охранник. Наконец я решился. «По-вашему, это хаос или порядок?» — спросил я, подходя ближе. Она обернулась, и в ее глазах мелькнула искорка. «Это застывшая музыка, — ответила она уверенно. — Слышите диссонанс в мазках синего?» Мы заговорили о Кандинском и Шагале. Ее платье было простым, но безупречно сидело на ней. Она говорила о живописи с жаром двадцатилетней студентки. Оказалось, она архитектор, в музее ищет новые формы. «Формы следуют за чувством, — сказала она, глядя уже на меня. — Как и в жизни». Мы вышли вместе, и осенний ветерок поиграл подолом ее платья. Она не поправляла его. Предложил проводить до метро, она согласилась. На улице она казалась еще более живой, частью городского пейзажа. Рассказала, что надела это платье впервые за год. «После развода, — улыбнулась она. — Сегодня день, когда я снова начала нравиться себе». Ее откровенность обезоружила. У турникета она вдруг повернулась. «А вы? Что искали сегодня в музее?» — «Вдохновение, — честно ответил я. — И, кажется, нашел». Она рассмеялась, и морщинки у глаз стали лучиками. Достала из крошечной сумочки визитку. «Позвоните, если захотите обсудить музыку в красках еще раз». Ее имя было Марина. Я смотрел, как она скрывается в толпе, унося с собой кусочек уюта и тайны. Визитка лежала в моей ладони, теплая. Ветер стих, но внутри все еще играла мелодия. Ту самую, из мазков синего.
**2. Победительница**
На корпоративе она танцевала одна посреди пустующей танцплощадки. Короткое платье цвета фуксии сверкало пайетками. Все уже устали, но она излучала энергию. Ее ноги в лаковых туфлях отбивали четкий ритм. Коллеги перешептывались, но она не обращала внимания. Я подошел и пригласил ее на танец. «Боялся, что так и не решусь», — признался я под звуки медленного трека. «А я уже думала, что сегодня все трусы», — парировала она с улыбкой. Ее руки были удивительно сильными. Пахла она цитрусами и смелостью. Оказалось, она новый начальник отдела логистики, которого все ждали. «Хотела сходу задать тон, — сказала она. — Неформальный, но дерзкий». Платье, по ее словам, было трофеем за победу над собой. Мы говорили о работе, но как-то по-человечески, без масок. Она шутила, что в ее возрасте короткое платье — это акт милосердия к окружающим. Я не согласился. Танец закончился, но мы остались стоять рядом. Она выпила глоток воды, оставив след помады на стакане. «Завтра в девять совещание, — вдруг сказала она деловым тоном. — А сейчас я свободная женщина». Предложил подвезти, она кивнула. В машине она скинула туфли и расслабилась. «Как вы думаете, команда меня примет?» — спросила она неожиданно тихо. «После сегодняшнего — безоговорочно», — ответил я. У ее дома она повернулась ко мне. «Спасибо за танцы и за смелость». Ее поцелуй в щеку был быстрым и теплым, как летний ветер. Я смотрел, как она уверенной походкой идет к подъезду. Платье фуксии светилось в темноте, как сигнальный огонь. На пассажирском сиденье осталась ее забытая серебряная серьга.
**3. Ночная сирена**
Она сидела на стойке бара, вращая бокал с виски. Короткое кожаное платье шоколадного цвета облегало ее стройную фигуру. Дождь стучал в окно, а она казалась оазисом тепла. Я занял соседний стул, заказав то же самое. «Подражатель», — усмехнулась она, не глядя. «Ценитель», — поправил я. Она наконец посмотрела на меня. У нее были уставшие, но очень живые глаза. «Мужчины обычно начинают с комплиментов платью», — заметила она. «Оно прекрасно, но ваши глаза интереснее», — сказал я. Она фыркнула, но было видно — польщена. Рассказала, что убежала с годовщины друзей. «Слишком много счастливых лиц, — призналась она. — Захотелось тишины и виски». Я сказал, что бежал от одиночества в пустой квартире. Мы нашли общее в побеге. Платье, сказала она, напоминает ей о молодости в девяностых. «Тогда все было прямее и смелее». Мы говорили о музыке тех лет, выяснилось, что оба любим «Кино». Она напела строчку из «Пачки сигарет», и голос у нее был хрипловатый и душевный. Бар закрывался, а дождь не утихал. Я предложил вызвать такси, но она покачала головой. «Давайте дойдем пешком. Я живу недалеко». Мы шли под моим зонтом, а ее плечо иногда касалось моего. Платье отталкивало капли дождя. У подъезда она колебалась. «Не пригласить ли меня на кофе?» — спросил я. «Только на чай, — ответила она. — И только если вы согласны слушать старые пластинки». Я согласился, не раздумывая. Ее звали Татьяна. Лифт пахло ее духами и мокрой кожей. В двери она вошла первой, скинула туфли и включила свет. Квартира была заставлена книгами и винилом. «Добро пожаловать в мой побег», — сказала она, и впервые ее улыбка была без тени грусти.
**4. Садовый вальс**
Она поливала розы в крошечном палисаднике перед коттеджем, в коротком ситцевом платье в цветочек. Солнце играло на ее загорелых коленях. Я проходил мимо каждый день, но сегодня она меня окликнула. «Молодой человек, не хотите ли свежего ревеня?» В руках она держала огромный пучок. Я не смог отказаться. Ее платье было поношенным, но очень милым. «Заходите, я пирог ставлю», — сказала она, как старой знакомой. В доме пахло корицей и землей. Она двигалась по кухне с грацией балерины. Оказалось, она бывшая пианистка, теперь на пенсии. «Розы и пироги лечат душу лучше любой музыки», — смеялась она. Но когда она села за старое пианино, чтобы показать пассаж, мир преобразился. Пальцы порхали по клавишам, а ситцевое платье казалось теперь концертным нарядом. После чая с пирогом она повела меня в сад. «Смотрите, — сказала она, указывая на бутон. — Он раскроется завтра на рассвете. Как и некоторые чувства». Ее философия была проста и мудра. Вдруг пошел летний дождь. Мы спрятались под навесом, но ее платье все же промокло по краю. Она не расстроилась, а подставила лицо каплям. «Я все еще ношу короткие платья, — сказала она задумчиво. — Не чтобы казаться моложе, а чтобы чувствовать ветер на коленях». Я помог ей собрать разбросанные дождем садовые инструменты. Ее руки были в земле, но ухоженные. Она дала мне целый пирог и книгу стихов. «Приходите еще, — сказала она на прощание. — Ревень еще не весь отошел». Я шел домой, неся пирог, и думал о ее смеющихся глазах. Ее звали Валентина Сергеевна. На следующий день я купил саженец розы и посадил его у своего забора. Надеялся, что он приживется. И что она это заметит.
**5. Призрак вокзала**
На вокзале после полуночи она выделялась, как яркая заплатка. Короткое алое платье, маленький чемодан. Она курила электронную сигарету, глядя на табло. Я ждал опаздывающий поезд. «Уехал или не приехал?» — спросил я, подходя. Она вздрогнула. «Уехала. Насовсем, — ответила она. — Или приехала. Еще не решила». Голос у нее был хриплый от усталости. Платье выглядело празднично и неуместно. Она сбежала от мужа-тирана, объяснила она просто. «Взяла только самое необходимое и это платье. Оно мое, куплено на первые деньги». Ее история выливалась наружу, как из прорванной дамбы. Я молча слушал, купил два кофе. Она благодарно улыбнулась. Говорила, что ей сорок семь, и это самый безумный поступок в жизни. «Но в этом платье я чувствую себя сильной». Поезд мой отменили. Ее — был через час. Я предложил составить компанию. Мы сидели на жестких сиденьях, и ее плечо иногда кренилось ко мне. Она задремала на пять минут, и я увидел на ее шее след от цепочки, которую, видимо, сняла. Разбудил ее мягко. «Простите, я не спала две ночи», — сказала она смущенно. На объявление о ее поезде она встала решительно. «Спасибо вам. Вы — мой добрый ангел на вокзале». Я помог донести чемодан до вагона. У входа она обернулась. «Знаете, а я все-таки приехала. Сюда, в новую жизнь». И вдруг поцеловала меня в губы, быстро и горячо. Пахло кофе и клубникой от ее помады. Потом она скрылась в вагоне. Я стоял на перроне, пока поезд не стал точкой. Алое платье словно осталось гореть в сетчатке. Я так и не спросил ее имени. Но на ладони остался номер места и вагона, который я записал для нее. Теперь он был просто памятью.
**6. Учительница на каблуках**
В библиотеке тишина стояла звенящая. И она ворвалась в нее, как ураган. Короткое платье в клетку, туфли на высоких каблуках, стук которых разносился эхом. Все читатели возмущенно подняли головы. Она искала что-то на полках с древними фолиантами. Я, как библиотекарь, подошел помочь. «Маркиза де Сад, подлинное издание, — выпалила она. — Это срочно!» Ее глаза горели азартом. Я провел ее в закрытый фонд. По дороге она объяснила, что она писательница, пишет исторический роман. «Нужно проверить одну сцену, — сказала она, сбрасывая туфли прямо на паркет. — В платье неудобно, но оно задает нужный характер героине». Я нашел ей нужный том. Она села за стол, уткнувшись в текст, и полностью забыла о моем существовании. Через час она вздохнула с облегчением. «Не ошиблась!» Мы вышли, и она снова обулась. «Простите за вторжение, — улыбнулась она. — Я когда увлекаюсь, не замечаю ничего». Предложил чаю из библиотечного автомата. Она согласилась. За чаем она оказалась остроумной и начитанной. Платье, по ее словам, было частью эксперимента — прожить неделю как ее героиня. «Вам идет», — заметил я. Она рассмеялась. «В сорок пять можно себе позволить чудачества. Главное — делать это с шиком». Она оставила мне свою визитку с изображением пера. «Заходите на мой творческий вечер, — сказала она. — Буду читать отрывок. Обещаю надеть что-нибудь длинное». Но в ее глазах читалась шаловливая искорка. Я пришел. Она вышла на сцену. В длинном бархатном платье. Но под ним, когда она поднималась по ступенькам, на секунду мелькнул край короткого шелкового. Она поймала мой взгляд и подмигнула. После выступления она подошла ко мне. «Ну что, библиотекарь, спасете меня от скуки светской беседы?» Я протянул ей руку. «Маркиза, вам угодно прогуляться?» Ее звали Алиса. Прогулка затянулась до утра.
**7. Хозяйка маяка**
Я снимал комнату в деревне у моря. Хозяйка, женщина лет пятидесяти, носила длинные юбки и платки. Но в день шторма я увидел ее на крыше дома, чинящей антенну. На ней было короткое джинсовое платье, промокшее насквозь, и грубые ботинки. Ветер трепал ее седые волосы. Она ловко управлялась с инструментами. «Эй, гость, не стоять столбом! Подай лестницу!» — крикнула она мне. Я помог. После дела она вскипятила чайник. «Удивил? — спросила она, переодеваясь в сухое, но снова короткое платье, синее в белую горошину. — Я тут и кровельщик, и сантехник». Она была вдовой моряка, одна держала дом. Платье, сказала, носит для удобства. «Да и ноги у меня хорошие, чего их стыдиться?» Мы сидели на кухне, ели бутерброды и слушали вой ветра. Она рассказала, что в молодости плавала на судах механиком. Показала фото: она в комбинезоне, заляпанном мазутом, на фоне океана. «А это платье мне подарил муж после первого рейса. Сказал, чтоб напоминало, что я все же женщина». Глаза ее стали влажными. Она вытерла их резким движением. «Ладно, тоска не поможет». На следующее утро шторм утих. Она разбудила меня на рассвете. «Идем, покажу кое-что». Мы поднялись на холм, где стоял старый неработающий маяк. Она отперла ржавую дверь своим ключом. Внутри была чистота и порядок. На самом верху, в круглой комнате, стоял мощный фонарь. «Я его поддерживаю в рабочем состоянии, — сказала она тихо. — Для себя. Чтобы светил мне». Она включила его. Луч пронзил утренний туман. В его свете ее платье и лицо казались серебряными. «Иногда нужно быть маяком для самой себя», — сказала она. Я понял, что передо мной не просто хозяйка, а капитан своей жизни. Ее звали Галина. Когда я уезжал, она стояла на пороге в том самом синем платье. Маяк на холме молчал, но я знал, что внутри него живет свет.
**8. Фея автосервиса**
Моя машина сломалась посреди глухой дороги. Я добрел до единственного сервиса. Там, под капотом чьего-то внедорожника, копошилась она. В коротком комбинезоне, который больше походил на платье-чехол, перепачканном маслом. Рыжие волосы были собраны в беспорядочный пучок. «Минутку!» — крикнула она хриплым голосом. Я наблюдал, как ее уверенные руки находят неисправность. «Порвался ремень, — констатировала она, вылезая. — Замена полчаса». Только тогда она посмотрела на меня. У нее было открытое лицо в веснушках. «Вы от той легковушки у развилки?» Я кивнул. «Подбросить потом?» — предложила она. Пока она работала, я пил кофе из автомата. Она напевала что-то под нос. Потом подошла, вытирая руки тряпкой. «Зовут Василиса. Хозяин тут я». Она села рядом, пахну бензином и жвачкой. Рассказала, что переняла бизнес от отца. «Мужики сначала охуевали, — смеялась она. — А теперь уважают». Ее платье-комбинезон, оказалось, она сама перешила для удобства. «Юбка мешает, а в штанах жарко. Вот и придумала гибрид». Она отвезла меня к моей машине, починила ее за двадцать минут. Я пытался расплатиться, но она отказалась. «За кофе и компанию. Скучно здесь одной часто». Вдруг она сняла свой рабочий комбинезон. Под ним оказалось простое хлопковое платье в горошек, тоже короткое. «А теперь я свободна! — объявила она. — Еду на озеро купаться. Составляете компанию?» Это было так неожиданно, что я согласился. Мы поехали на двух машинах. На пляже она оказалась грациозной и сильной пловчихой. Платье, мокрое, облепило ее. Она не обращала внимания. «Жизнь как двигатель, — философствовала она, лежа на песке. — Главное — вовремя менять ремни и давать газу». Я смотрел на эту удивительную женщину, фею с гаечным ключом, и понимал, что такого дня не было в моей жизни никогда.
**9. Незнакомка в лифте**
В нашем новом элитном доме я редко видел соседей. Однажды в лифт вошла она. В коротком пастельно-розовом платье и с двумя пуделями на поводках. Пахло дорогими духами и грустью. Собаки обнюхали мои ботинки. «Простите, — сказала она глухим голосом, даже не глядя. — Они так скучают по прогулкам». Я узнал ее. Жена известного бизнесмена, которого недавно арестовали. Пресса трубила. Мы ехали вниз в тягостном молчании. Вдруг один пудель легонько ткнулся носом мне в ладонь. Я погладил его. Она наконец подняла на меня глаза. Они были без слез, но невероятно усталыми. «Спасибо, — прошептала она. — Он чувствует добрых людей». Лифт доехал. Она вышла, но на улице растерялась, как будто забыла дорогу. «Я… я, кажется, не помню, в какую сторону идти к парку». Я предложил проводить. Она кивнула. Мы шли медленно, собаки радостно тянули вперед. Она молчала, а я не решался нарушить тишину. В парке она села на скамейку. «Вы знаете, кто я, да?» — спросила она внезапно. Я признался. «И все думают, что я теперь в трауре и прячусь, — сказала она с горькой усмешкой. — А это платье… Я купила его в день, когда все рухнуло. Назло. Чтобы помнить, что я — это я, а не чья-то тень». Потом она заплакала. Тихо, без звука. Я молча протянул платок. Она вытерла глаза, испортив идеальный макияж. «Извините. Я не плакала с того дня». Мы сидели еще час, пока собаки резвились. Она рассказала о любви к ботанике, о которой все забыли. Потом встала. «Мне пора. И вам, наверное, тоже». Мы шли обратно, и теперь она говорила о цветах. У подъезда она остановилась. «Спасибо за прогулку и… за молчание. Оно было целительным». Она вошла в лифт. А на следующий день в дверь позвонили. На пороге стояла она, в джинсах и футболке, с маленьким горшочком орхидеи. «Это вам. За доброту. И… если не против, можем погулять с собаками завтра? Я вспомнила все тропинки». Ее звали Ирина. А платье того цвета, что зовется «пыльная роза», я больше не видел.
**10. Дива бара-караоке**
Она вышла на сцену маленького зала, когда вечер уже клонился к концу. На ней было короткое платье из черной сетки, под которым мерцало серебристое боди. Публика, пьяная и шумная, затихла на секунду. Она взяла микрофон и запела «All By Myself» Селин Дион. Голос был не идеален, но в нем была такая мощная, надрывная искренность, что мурашки побежали по коже. Она пела с закрытыми глазами, отдаваясь каждой ноте. Я сидел в углу и не мог оторвать взгляд. Платье казалось частью ее сценического образа — уязвимого и вызывающего одновременно. Когда последняя нота затихла, стояла гробовая тишина, а потом грянули бешеные аплодисменты. Она открыла глаза, смущенно улыбнулась и скрылась за кулисами. Я нашел ее у служебного выхода, курившую обычную сигарету. «Вы были потрясающи», — сказал я. Она фыркнула дымом. «Спасибо. Катарсис, понимаете? Раз в месяц позволяю себе». Она оказалась бухгалтером в крупной фирме. «Днем — цифры, вечером, иногда, — вот это. Платье шью сама». Мы разговорились. Она говорила о музыке как о воздухе. Пригласила меня в ближайший круглосуточный магазин за кофе. Сидя на лавочке у витрины, в своем фантастическом платье, она была похожа на заблудившуюся инопланетянку. «В восемнадцать я мечтала о сцене, — сказала она. — Но жизнь сложилась иначе. А платья и караоке — моя отдушина. Чтобы не забыть, кто ты внутри». Я проводил ее до дома, до старой пятиэтажки. У подъезда она вдруг спросила: «Вы не боитесь показаться смешным?» — «Чего?» — не понял я. «Пригласить меня на свидание. Мне сорок восемь, я пою в баре в пайетках». Я улыбнулся. «Боюсь. Но все равно приглашаю». Она рассмеялась, и смех ее был чистым и звонким. «Тогда звоните. Только не в будни до семи. У меня квартальный отчет». Ее звали Ольга. Я ушел, а ее серебристое сияние еще долго стояло перед глазами, как след от пролетевшей кометы.
**11. Соседка сверху**
Весь вечер сверху доносился звук передвигаемой мебели и чьего-то пения. Наконец, в одиннадцать, я не выдержал и пошел выяснять отношения. Дверь открыла она. В коротком спортивном платье-майке, вся взмыленная, с пятном краски на щеке. «О боже, опять мешаю? — сразу смутилась она. — Я репетирую!» За ее спиной я увидел часть комнаты, превращенную в мастерскую: мольберт, разбросанные холсты. «Вы… и поете, и рисуете?» — растерялся я. «Танцую еще! — рассмеялась она. — Вхожу в образ. Простите, зайдите, я угощу чем-нибудь в знак примирения». Я вошел. Она была художницей, готовящейся к выставке. «Пишу серию «Женщина в движении». Сегодня пыталась уловить динамику в автопортрете». Она показала эскиз: абстрактное изображение женщины в вихре цвета. Угадывались контуры короткого платья. «Это оно?» — спросил я. «Оно самое. Рабочая форма». Мы пили вино, и она говорила об искусстве как о способе жизни. Ей было за пятьдесят, но энергия била из нее ключом. «Возраст — это разрешение быть собой, а не оправдание, чтобы скучать», — заявила она. Позже она включила музыку и стала танцевать посреди комнаты, совершенно не стесняясь. Ее движения были полны грации и силы. Я аплодировал. Она поклонилась. «Вот видите, а вы хотели жаловаться». Мы просидели до двух ночи, говорили обо всем. Под утро, когда я собрался уходить, она остановила меня у двери. «Знаете, а вы стали моим первым зрителем. И критиком». — «И каков вердикт?» — спросил я. «Вердикт — приходите еще. Поможете передвигать мебель для новых «движений». И… можете звать меня Лера». На следующее утро я купил два кофе и постучал в ее дверь. Она открыла, в том же платье, но с новым пятном краски — уже зеленым. «Репетиция продолжается?» — спросил я. «Жизнь продолжается, — поправила она, принимая стакан. — Заходите, соучастник».