Диалог бомжей

Глава тридцать четвертая

— Ба! Какие люди! — Морщинистый, небри­тый старик приподнялся на своей лежанке, оперевшись на здоровую правую руку. Левую, увечную, он прижимал к груди больше по при­вычке, нежели из опасения причинить ей боль неосторожным движением: вот уже несколько лет, как она утратила чувствительность после получения серьезной травмы. — Здоров, Степаныч! Я уж и не чаял больше свидеться с тобой! Это сколько ж времени прошло? Аккурат два месяца. Точно! Сколько лет, сколько зим мину­ло с тех пор, как мы с тобой пузырек вместе раздавили! Помнишь?

— Помню, — сказал Грызунов и подошел к лежащему, чтобы пожать тому руку. — Как дела? Что нового?

— Да у нас все по-старому. Грубо говоря, бичуем по-прежнему, или, выражаясь более на­пыщенно, ведем свободный образ жизни. Луч­ше бы сам о себе что поведал, а, Степаныч? Мы уж, грешным делом, подумали, что ты сги­нул. Навсегда, навечно. А ты, оказывается, живой и невредимый. Долго жить будешь. Ты хоть и старше меня, а на вид мы с тобой ро­весники.

— А по виду — братья.

— Положение обязывает. Это хорошо, что ты появился. В нашем дзоте о тебе уже стали забывать. А я не верил, что ты бесследно про­пал. Я так всем и говорил: „Загулял Степаныч, ушел в штопор. Но он обязательно выйдет из мертвой петли и вернется обратно!“ Как ви­дишь, я оказался прав.

— А где весь честной народ? — Грызунов обвел грязную комнату долгим изучающим взглядом. За время его отсутствия здесь ниче­го не изменилось, не считая увеличившейся в размерах пирамидки мусора в углу.

— Работает. Кто по помойкам шарит, кто в людных местах милостыню клянчит.

— А ты чего лодырничаешь?

— У меня сегодня иные планы.

— Все понятно. — Грызунов опустился на соседнюю, свободную лежанку. — А скажи-ка мне, Сухорукий, меня никто не разыскивал?

— Как же! — оживился инвалид. — Спра­шивали! Ты такой популярной личностью стал, что сюда по твою душу несколько раз огромен­ные ребятки наведывались. Интересовались все: где, мол, Степаныч? А ты как сквозь землю провалился.

— Это такие здоровые амбалы?

— Да, да, — энергично закивал головой со­беседник Иннокентия Степановича. — Раньше такие в цирке силачами выступали.

— А с ними не было такого лысоватого, еще нос у него крючком?

— Несколько раз показывался. Он у них, по моим прикидкам, за главного. Они как сюда наведывались, так сразу ко мне. Я у них за справочное бюро был. Они еще при нашей пер­вой встрече о тебе допытывались. Представи­лись твоими хорошими друзьями. Угостили меня на славу, как полагается...

— И ты им все растрезвонил, трепло!

— Да ты что, Степаныч! Чего ты взбеле­нился?

— Я-то думаю, откуда им все про меня из­вестно, а ноги вон откуда, оказывается, растут! Это ты им, Сухорукий, всю мою подноготную выложил?

— Да я про тебя только хорошее говорил!

— Да тебе вообще им ничего не следовало говорить!

— Друзья моего друга — мои друзья. На том стою. И раз ко мне пришли с открытым сердцем, то я и выложил им все начистоту.

— Эх, Сухорукий, Сухорукий, — вздохнул Грызунов. — Столько лет прожил, а распозна­вать людей так и не научился. Тебя ж как болвана надули, обвели, как мальчишку, вокруг пальца. Налили стакан водки, ну ты языком и зачесал. Ты им говорил, что я в войну сапером был? Что я катакомбы разминировал? Говорил?

— Говорил, — упавшим голосом подтвердил бездомный.

— А про картинки им говорил?

— Коричневато-желтенькие такие?

— Да, да, коричневато-желтенькие.

— Ты мне их сам показывал, Степаныч.

— Но ты им про них говорил или нет?

— Говорил. — Инвалид виновато опустил взгляд. — Неприятности из-за этого, да?

— Неприятности, хотелось бы надеяться, по­зади. Но Богу душу я едва не отдал. В боль­нице я был.

— Да ну? — удивился собеседник.

— Упал в воду, простыл. Думал, что не выживу. Но наверху рассудили иначе, видать, срок мой на земле еще не вышел. Выздоровел и ходу из палаты. Пришлось некоторое время хорониться, где придется. Потом плюнул на все, чему быть, того не миновать, и пришел сюда, на свое родное место. Годы не те, чтобы кочевать, как цыган. Я не хочу провести оста­ток моих дней в бегах. Пусть будет так, как мне написано на роду. Тут мой дом и никуда из него не уйду. По крайней мере, добровольно.

— Твое возвращение надобно отметить, — почесал пятерней в затылке сотоварищ Инно­кентия Степановича. — Такое событие грех не вспрыснуть.

— А есть? — с надеждой в голосе спросил Грызунов и сглотнул слюну.

— Откуда? — горестно развел руками Су­хорукий. — Разве я похож на завскладом вин­но-водочного комбината?

— Нет. Не похож.

— То-то и оно, Степаныч.

Бомжи погрузились в тягостное молчание. Не отметить такую встречу было для них смер­ти подобно.

Вдруг Сухорукий вскинул голову:

— Не раскисай, Степаныч! Есть идея! Я от­меняю все свои планы, и мы с тобой идем к Лидке!

— Да она ж тебя взашей вытолкает!

— Не вытолкает! У меня железный аргу­мент супротив моей бывшей супружницы.

— И какой же?

— Я же сказал — железный! Какой ты, право, стал непонятливый, Степаныч. Видать, натерпелся вдоволь. Сейчас стрельнем у Лидки на фунфырик, расслабишься, и тебе полегчает.

— Как бы она в нас не стрельнула, — не­весело усмехнулся Иннокентий Степанович. — Из двустволки. Дуплетом.

— Скажешь тоже! Она рогатки-то никогда в руках не держала, не то чтобы двуствол­ки! Помнишь, я говорил, что у меня квартира была?

— Ну?

— Так вот. Лидка сейчас живет в своей, а мою внайм сдает квартирантам. Я как прознал про то, сразу открыто заявил ей о своих пра­вах. Ведь это бывшая моя жилплощадь. Будь­те любезны, отстегните мне мою долю. И она с этим не спорит. Отстегивает.

— Ты смотри! — поразился Грызунов. — Тебе, гляжу, палец в рот не клади.

— Еще бы! Вставай, Степаныч! Айда за моей долей. Хоть я уж и получал ее за этот месяц, но ничего — потребуем в счет аванса.

Но бывшей жены Сухорукого не оказалось дома. Тем не менее инвалид не стал вешать нос и поволок спутника на свое прежнее циви­лизованное место обитания.

— Сколько лет я уж здесь не был, — за­думчиво произнес экс-хозяин перед дверью своей бывшей квартиры. — Да... Какие годы ушли, какие годы! А! — Он махнул здоровой

рукой, словно отгоняя воспоминания. — Но мы тут по иному поводу! Верно, Степаныч?

— Что верно, то верно, а что ты квартиран­там скажешь?

— Да мало ли, то да се. А там слово за слово да и скажем: помогите, мол, люди до­брые, пенсионерам на лекарство. Бог, мол, вас наградит.

— Как знаешь. Ты развел эту бодягу, сам и меси тесто.

— Не дрейфь, Степаныч! Ты же фронтовик! Победа будет за нами! — И с этим боевым кличем Сухорукий нажал на кнопку электриче­ского звонка.

Когда дверь распахнулась, инвалид увидел на пороге свою бывшую жену.

— Ты? — в один голос произнесли раз­веденные супруги.

Женщина, быстро совладав с собой, вызыва­юще поставила руки на бедра.

— Чего приперся?

— Прежде бы впустила, Лид, а то не по-людски как-то. Тем более я с другом.

— Все алкаши — друзья и братья.

— Попрошу без оскорблений и не забывай, что это квартира моя!

— Была твоя!

— Да пусти же, в конце концов! — потре­бовал Сухорукий и сделал решительный шаг вперед.

— Проходи, проходи! — посторонилась жен­щина. — Ханыга несчастный.

— Степаныч! За мной! — скомандовал инва­лид.

Грызунов зашел в квартиру.

— Оба на кухню! — приказала владелица двух квартир и закрыла за нежданными гостя­ми дверь.

— А где ж твои постояльцы? — садясь за обеденный стол и осторожно кладя изувечен­ную руку на колени, поинтересовался у женщи­ны ее бывший муж.

— Они мне не докладывают. Сама вот их поджидаю.

— Удачно получилось. Мы к тебе, Лид, пошли. Тебя дома не оказалось. Потом напра­вились сюда, а ты, оказывается, здесь. На лов­ца, как говорится, и зверь бежит.

— Вот ты-то на зверя и похож! В кого превратился, пьянь! Глаза б мои тебя не видели.

— А ты их закрой, закрой! Или очечки чер­ные одень.

— Дошутишься у меня! — Женщина погро­зила кулаком. — Признавайся, зачем пожало­вал. Хотя я и так наперед все знаю. Клянчить будешь!

— Не позорь меня. — Сухорукий указал глазами на Иннокентия Степановича, застыв­шего у газовой плиты. — Да ты садись, са­дись! — Он дернул старика за рукав.

— Я пока постою, — тихо сказал Грызу­нов, почувствовав, что начавшийся переговор­ный процесс, свидетелем которого он стал, вряд ли закончится подписанием мирного дого­вора.

— И что за человек! О чем ты? — всплес­нула женщина руками. — Вы на себя посмо­трите! Вы же потеряли человеческий облик!

— Где тут у вас удобства? — осторожно спросил Иннокентий Степанович. — Мне бы сходить кое-куда.

— Там! — ткнула себе за спину большим пальцем хозяйка. — И поаккуратнее!

Грызунов тенью выскользнул из кухни, по­кидая зону, обстановка в которой накалялась. Выйдя в коридор, он зашел в туалет. Когда же он его покинул, то решил не возвращаться — на кухне шла большая перепалка. Постояв не­много и послушав перлы ненормативной лек­сики, ветеран решил совершить экскурсию по комнатам. Всюду был виден налет временно­сти, как правило присущий квартирам, сдавае­мым внаем. Жильцы обычно полагают ненуж­ной роскошью обустраивать такое жилище: все равно, мол, съедешь, крыша над головой есть и ладно.

Иннокентий Степанович, прислушиваясь к словесной баталии разведенных супругов, по­степенно перешел от бездейственного созерца­ния к досмотру конкретных вещей. Он прове­рил содержимое нескольких выдвижных ящи­ков серванта, чемодана и спортивных сумок. Старик понимал, что Сухорукий не добьется от Лиды никакой финансовой поддержки, а пото­му сам взял быка за рога, но по-своему. Впро­чем, поиски не увенчались успехом. Сбор ока­зался скудным и не превзошел ожиданий. Гры­зуновым было прикарманено несколько мелких купюр, обнаруженных им на подокон­нике, аудиоплеер с наушниками и мужская ру­башка. Остальное ему или не приглянулось, или его нельзя было вынести из квартиры без риска быть застуканным бывшей женой Сухо­рукого.

Собравшись выйти из гостиной, Инно­кентий Степанович заметил торчащий из-под дивана краешек еще одной спортивной сумки. Вытянув ее, Грызунов раскрыл молнию и за­брался обеими руками внутрь. Пальцы нащупа­ли на дне какой-то сверток. Старик вытащил его на свет Божий, развернул да так и обмер. Содержимое сумки едва не выпало из дрожа­щих рук бывшего сапера. Уняв дрожь в паль­цах, Иннокентий Степанович обмотал фланеле­вой тряпицей поразившую его вещь и сунул ее за пазуху. Затем он задвинул сумку на преж­нее место и поспешил на кухню, где бурлила свара.

— Сухорукий! — позвал он, делая знаки своему приятелю, увлеченному пылкой тира­дой. — Пойдем отсюда!

— Погодь! — отозвался инвалид. — Я еще не выполнил программу-минимум!

— Пойдем, я тебе говорю! — настаивал Г рызунов.

— Давай, давай! Выметайся! — Женщина стала красноречиво жестикулировать. — Собу­тыльник заждался! А денег я тебе все равно не дам!

— Я этого так не оставлю, Лида! — Сухо­рукий ударил кулаком по столу.

— Не стучи, а то вторая рука отсохнет!

— Ах ты! — Бездомный замахнулся на острячку.

— Но-но! — Представительница слабой по­ловины человечества сжала кулаки, демонстри­руя свою силу. — Получишь сдачи, попадешь в реанимацию!

— Сухорукий! Пошли! — опять позвал Гры­зунов.

— Ладно, дорогуша! — просипел инвалид, медленно поднимаясь из-за стола. — Аукнется тебе твоя ласка.

— Проваливай, проваливай! Для меня твои угрозы — пшик!

— Ну-ну.

— Забирай своего дружка и скатертью до­рожка!

Женщина выпроводила опустившихся муж­чин за порог и заперла за ними дверь.

— Видал? — скрипя зубами, спросил Сухо­рукий.

— Видал.

— Совсем испортилась баба! Но если б не ты, Степаныч, я бы ее дожал и выколотил из нее гроши! А так у меня фиаско вышло.

— А кто у нее постояльцы? — спросил Ин­нокентий Степанович.

— Молодежь какая-то. Студенты, видать.

— А... — протянул старик и облегченно вздохнул.

— A-а! А-а! — передразнил собрата по ущербной жизни Сухорукий. — Зачем в разго­вор встревал? Кто тебя просил? Авось бы и об­ломилось!

— Если бы да кабы!.. — Ветеран похлопал приятеля по плечу. — Смотри, что я раздо­был. — Он вытащил из-за пазухи плеер. — Видал?

— Вот это да! — Лицо калеки озарила улыбка. — Ай да Степаныч! Ай да шельма! Спер!

— Взял, — поправил старик.

— Ну да! Как же иначе! Плохо лежало, пришлось взять на более надежное хранение!

— Хранить его, конечно, мы не будем, а вот обменять на пару бутылок обменяем.

— Организуем бартер! — Сухорукий оконча­тельно воспрял духом.

— А еще я на рублики наткнулся.

— Отлично! Степаныч, тебе цены нет! Ког­да ты только умудрился?

— Да пока ты на кухне со своей бывшей зазнобушкой лаялся, я и успел.

— Денежка нам ой, как кстати!Какая нынче молодежь пошла, а, Степаныч?

— А что молодежь?

— Деньгами сорит, разбрасывается ими где попало! Ну и пусть сорит, пусть разбрасывает­ся, нам это на руку! Сейчас найдем клиента на этот магнитофончик, купим беленькой, закусон и отметим по-человечески нашу встречу.

Сухорукий обнял за плечи Грызунова — тот совершил удачный рейд по тылам его бывшей квартиры и собрал недурной урожай трофеев. А Иннокентий Степанович, похвастав пригля­нувшейся ему рубашкой, ни словом не обмол­вился о лежащем у него за пазухой предмете, завернутом во фланелевую тряпицу. Казалось, от этой „картинки“ исходило приятное тепло, согревавшее его остывшую душу.