первая часть
Она посмотрела на Виктора. Багровое, потное лицо, безумные глаза…
- Старый импотент, — пронеслось в голове. И вдруг вспомнились слова Ольги про болезнь.
А вдруг Виктор и правда болен? Вдруг, если бы ребёнок был от него, он родился бы инвалидом?
— Милана! — рявкнул Виктор. — Чего ты молчишь? Встань и скажи!
Ольга смотрела на любовницу мужа. Она видела, как в той борются страх и жадность. И страх побеждал.
Милана медленно поднялась — ноги подкашивались.
— Не надо теста… — сказала она тихо.
— Что? — Виктор замер. — Мила, ты чего? Мы их размажем, нам нечего бояться!
— Не надо теста! — взвизгнула она вдруг, и этот визг резанул по ушам. — Не будет никакого теста! Я не дам колоть моего ребёнка!
— Милана, успокойся, это просто ватная палочка, — начал адвокат Виктора, чувствуя неладное.
— Заткнись! — огрызнулась она.
Она повернулась к Виктору. Её лицо исказилось гримасой отвращения и ненависти.
— Отстань от меня! Отстань от Максима!
— Мила…
- Да нет у тебя никакого сына! — крикнула она. Голос сорвался на истерику. — Слышишь? Нет! Ты пустой! Ты бракованный! Ты старый, больной, пустой мешок с деньгами!
В зале повисла мёртвая, звенящая тишина.
Милана тяжело дышала. Виктор стоял, открыв рот. Он судорожно хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Что… что ты сказала?.. — прохрипел он.
Но Милану уже прорвало. Всё, что копилось месяцами — страх, притворство, отвращение к старому телу, которое она терпела ради шуб и Мальдив, — выплеснулось наружу.
— Я жить хотела! — закричала она. — Красиво жить! А не возиться с твоими болячками! Максим не твой! Он от Артёма, тренера по фитнеса! Он молодой, здоровый, красивый! А ты… ты даже в постели — ноль без своих таблеток!
Галина Ивановна в первом ряду охнула и начала мелко креститься.
— Господи, помилуй… Господи, свят, свят…
— Ты врала… — просипел Виктор. Он держался за край стола, чтобы не упасть. — Ты же клялась… Ты говорила, он моя копия…
— Все младенцы одинаковые, — хохотнула Милана, и этот смех был страшен. Ты видел то, что хотел видеть. Ты так хотел своего наследника, что поверил бы, даже если бы я родила негрятёнка. Идиот. Старый, самовлюблённый идиот. Она схватила свою сумку. Я ухожу. Я подаю на развод. И попробуй только копейку не дать. Я всем расскажу, какой ты — импотент.
Она выбежала из зала, цокая каблуками.
Дверь хлопнула, оставив после себя шлейф тяжёлых духов и разрушенной жизни. Виктор остался стоять посреди зала. Он был один. В центре вселенной, которая только что схлопнулась в чёрную дыру. Он медленно повернул голову и посмотрел на Ольгу. Ольга сидела неподвижно. Она не улыбалась, не торжествовала. В её глазах не было злорадства. Она смотрела на него, как… как врач смотрит на вскрытый гнойник.
С брезгливостью, но и с пониманием неизбежности. 20 лет. 20 лет он строил этот замок из лжи, унижая её, растаптывая её самооценку, заставляя чувствовать себя неполноценной. И всё это рухнуло за одну минуту, разрушенная правдой, которую он сам же и скрывал.
- Оля, — прошептал он. Его лицо из багрового стало вдруг серым, пепельным. Рука, унизанная золотом, потянулась к воротнику рубашки, разрывая пуговицу.
- Оля, мне…
Он не договорил. Глаза закатились. Ноги подогнулись, и массивное тело тяжело рухнуло на пол. Неглухой удар сотряс паркет.
— Витюша!
Дикий, нечеловеческий вопль Галины Ивановны разорвал тишину. Старуха бросилась к сыну, упала перед ним на колени, тормоша его за плечи.
— Витенька! Сыночек! Врача! Помогите! Убили! Ироды! Убили сыночку!
В зале началась суматоха. Секретарь звонила в скорую, адвокат Виктора пытался расстегнуть ему ремень. Судья что-то кричала приставом. Ольга не сдвинулась с места. Она смотрела на лежащего на полу человека, который ещё пять минут назад был хозяином жизни. Теперь это была просто груда плоти в дорогом костюме, беспомощная и жалкая. Павел наклонился к ней.
- Оля, нам лучше выйти, сейчас врачи приедут.
- Да, — сказала она бесцветным голосом, — пойдем.
Она встала, ноги держали крепко. Она прошла мимо лежащего Виктора, мимо воющей Галины Ивановны, которая даже не посмотрела на неё, занятая своим горем. Ольга вышла в коридор суда. Здесь было так же тихо и пыльно. Она подошла к окну. На улице светило солнце. Обычное осеннее солнце, которому было плевать на человеческие драмы.
- Он умрет? — спросила она, не оборачиваясь. Павел встал рядом.
- Не знаю, может быть инфаркт, может гипертонический криз. Стресс сильный.
- Знаешь, что самое страшное, Паша?
Она прислонилась лбом к холодному стеклу.
- Мне его не жалко. Совсем. Я смотрю на него и ничего не чувствую. Ни любви, ни ненависти, ни жалости. Пустота. Как будто умер посторонний человек.
- Это нормально, - Павел осторожно положил руку ей на плечо. Это значит, ты выздоровела, ты свободна, Оля. Ольга закрыла глаза. 20 лет иллюзий, 20 лет самообмана. Всё закончилось. Она была пуста, выжжена дотла. Но на этом пепелище уже начинал пробиваться росток новой жизни. Настоящей. Своей. В коридоре послышался вой сирены.
Бригада скорой помощи бежала по лестнице с носилками и чемоданчиками. Ольга посторонилась, пропуская врачей к человеку, который когда-то был её мужем. Бумеранг вернулся. И удар был смертельным. Время — удивительный доктор. Оно не лечит раны, как принято говорить в красивых романах. Оно просто рубцует их, покрывая плотной тканью опыта. И однажды ты просыпаешься и понимаешь, что больше не болит.
Просто иногда ноет на погоду, как старый перелом. Прошёл год. Ольга стояла у окна своей новой квартиры. Это был не элитный пентхаус в центре с видом на парк, а уютная двушка в тихом спальном районе. Но здесь были широкие подоконники, на которых цвели её любимые фиалки, и кухня, выкрашенная в солнечный жёлтый цвет. Виктору пришлось продать тот самый дом. Раздел имущества был жёстким.
Павел как бультерьер вцепился в активы мужа, доказав, что большая часть была нажита в браке, а брачный контракт, если бы он был, или дарственная, не действительна из-за обмана. Чтобы выплатить Ольге её законную половину деньгами, Виктору пришлось выставить их семейное гнездо на срочную продажу. Рынок недвижимости стоял, цену пришлось сбросить, и Ольга знала, что для Виктора это было личным поражением.
На эти деньги Ольга купила квартиру и открыла небольшое бюро переводов "Линго". Она вернулась к тому, что любила 20 лет назад. Немецкий, английский, французский. — языки, которые она похоронила ради карьеры мужа, снова зазвучали в её жизни. В духовке допекалась утка с яблоками. Аромат корицы и запечённого мяса плыл по квартире. В прихожей щёлкнул замок.
- Оля, я дома! — голос Павла звучал бодро.
Ольга улыбнулась своему отражению в стекле. Сорок три года. Морщинки в уголках глаз никуда не делись, но глаза… глаза сияли. Павел вошёл в кухню, держа за спиной что-то объёмное.
- Угадай, что.
- Цветы.
- Банально.
Он вытащил из-за спины бутылку хорошего вина и маленькую бархатную коробочку. Ольга вытерла руки полотенцем.
- Паша, у нас какая-то дата, вроде бы ещё рано.
- Для хороших дел даты не нужны, садись.
Они сели за стол. Павел налил вино, чокнулся с ней.
- За справедливость, — сказал он. Это был их любимый тост. Потом он пододвинул к ней коробочку.
- Открой.
Ольга осторожно откинула крышку и замерла. Воздух застрял в горле. На белом атласе лежало оно. Мамино кольцо.
Тот самый старинный рубин в оправе из червонного золота. Камень казалось подмигнув ей густым кровавым блеском.
- Господи, — прошептала Ольга, касаясь кольца кончиком пальца, боясь, что это голограмма.
- Откуда?
- Я нашёл в ломбарде, — просто сказал Павел.
- Милана сдала его в тот же день, когда сбежала из суда. Видимо, ей срочно нужны были деньги на билет. Я поднял свои связи, мы отследили по квитанциям. Пришлось, правда, поторговаться с владельцем ломбарда, он уже хотел выставить его на аукцион как антиквариат.
Ольга подняла на него глаза. В них стояли слезы.
— Паша, это же… Оно же стоит целое состояние.
- Оно стоит твоей улыбки.
Он взял её руку и надел кольцо на безымянный палец. Оно село идеально, как влитое, словно вернулось домой после долгого грязного плена.
- Вещи должны возвращаться к хозяевам. Особенно такие вещи.
Ольга заплакала. Тихо, светло. Она прижалась щекой к руке Павла.
- Спасибо. За всё спасибо. Ты вернул мне не просто кольцо, ты вернул мне меня.
Он поцеловал её в макушку.
- Ну всё, хватит сырости, утка сгорит.
Они ужинали, смеялись, обсуждали планы на выходные.
Обычная жизнь, та самая, о которой Ольга мечтала двадцать лет, сидя в золотой клетке. Жизнь, где тебя слушают, где тебя ценят, где тебе не нужно извиняться за то, что ты существуешь. Звонок в дверь раздался через три дня, в субботу утром. Ольга собиралась на работу, нужно было вычитать срочный контракт. Она подумала, что это курьер или соседка, она открыла дверь, не посмотрев в глазок. На пороге стояла старуха.
Ольге понадобилось несколько секунд, чтобы узнать в этой сгорбленной жалкой женщине Галину Ивановну. Всегда подтянутая, с укладкой, в дорогих вещах, которые покупала ей Ольга, свекровь теперь выглядела как нищенка. Старое пальто в катышках, какой-то серый платок, стоптанные сапоги… Лицо обвисло, под глазами залегли темные мешки.
- Оленька…, — проскрепила она. Голос был заискивающим, дрожащим.
Ольга инстинктивно схватилась за дверной косяк. Прошлое, которое она так старательно отмывала с себя, стояло на пороге и пахло корвалолом и старостью.
- Галина Ивановна, что вам нужно? Оленька, дочка, пусти, ноги не держат.
Ольга не отошла в сторону, она стояла в дверях как страж.
- Я спешу, Галина Ивановна, говорите здесь!
Старуха всклипнула, вытирая нос концом платка.
- Беда у нас, Оля, Витюша… Витя плохо… После того суда инсульт его разбил, правая сторона отнялась, речь плохая, лежит он.
Ольга слушала и внутри ничего не шевельнулось. Ни жалости, ни злорадства, просто факт.
- Мне жаль, — вежливо сказала она.
- Фирму растащили, — продолжала жаловаться Галина Ивановна, видя, что Ольга не приглашает её войти.
- Пока он в больнице лежал, партнеры всё к рукам прибрали, сказали банкротство. Долги у него, Оля, страшные долги. А Милана — эта змея. Она же всё вывезла, даже шторы сняла. Карточки обчистила и умотала со своим хахалем. Мы теперь в однушке живём, на мою пенсию. Лекарства дорогие, сиделка нужна.
Она подняла на Ольгу глаза, полные слез.
- Оленька, помоги, ты же добрая, ты же двадцать лет с нами была, мы же родные люди, прости нас Христа ради. Бес попутал Витюшу. Он же сейчас плачет, тебя вспоминает. Говорит, только Оля меня понимала.
Родные люди. Ольга вспомнила, как эта женщина не пустила её на порог год назад. Как взяла дефицитное лекарство и захлопнула дверь перед носом, когда Ольге не где было ночевать.
- У Витюши теперь сын, родная кровь, а ты кто?
Ольга развернулась и пошла в кухню.
- Оленька, ты куда? - с надеждой в голосе спросила Галина Ивановна, пытаясь переступить порог.
- Стойте там, - жёстко сказала Ольга.
Она вернулась через минуту. В руках у неё был плотный пакет с продуктами — чай, сахар, колбаса, крупы и конверт, в который она положила пять тысяч рублей.
Она протянула это свекрови.
- Возьмите.
Галина Ивановна схватила пакет жадными руками.
- Спаси тебя Господь! Оленька, а можно водички попить? В горле пересохло, пока ехала. И Витюшу бы навестить. Он так обрадуется. Может, вернёшься? Мы бы снова…
Ольга мягко, но решительно преградила ей путь, когда старуха попыталась протиснуться в коридор.
- Нет, Галина Ивановна, воды попьёте дома. И Виктора я навещать не буду.
- Но почему? Мы же семья.
Ольга посмотрела ей прямо в глаза, спокойно, без гнева.
- У меня теперь своя семья, Галина Ивановна. Другая. Настоящая. А у вас… У вас есть внук, тот самый, ради которого вы меня выгнали. Как его там, Максим? Вот пусть его мама и папа вам помогают. Ах да, простите, я забыла, внука у вас нет.
Лицо Галины Ивановны перекосилось. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, может быть, проклясть, а может быть, снова начать умолять, но Ольга не дала ей шанса.
- Всего доброго и больше не приходите сюда.
Она закрыла дверь, щелкнул замок. Ольга прислонилась спиной к двери и выдохнула.
Она ждала, что ей будет больно или стыдно, но было только облегчение. Она отрезала последнюю ниточку, связывавшую её с прошлым, гнилую ниточку. Вечер был прохладным и влажным. Осенний дождь только что прошёл, и асфальт блестел в свете фонарей, отражая огни большого города. Ольга и Павел выходили из драматического театра. Они смотрели какую-то модную постановку, смеялись в буфете, пили шампанское. Ольга была в длинном темно-синем пальто и новых сапогах на каблуке.
Она выглядела потрясающе. Женщина в самом расцвете сил, уверенная, любимая, красивая.
- Я такси вызвал, — сказал Павел, поддерживая её под локоть, чтобы она не подскользнулась на мокрой плитке.
- Сейчас подъедет.
Они стояли на крыльце, вдыхая свежий воздух. На парковке перед театром, в стороне от вереницы желтых брендированных такси, стояла старая ржавая девятка с шашечками на крыше. Машина выглядела так, словно вот-вот развалится.
За рулём сидел грузный мужчина в кепке, надвинутой на глаза. Он курил в приоткрытое окно, ожидая, не клюнет ли какой-нибудь левый клиент, желающий сэкономить. Павел махнул рукой, увидев подъезжающую машину бизнес-класса.
- Наша, — сказал он.
Они начали спускаться по ступеням. Их путь проходил мимо той самой ржавой девятки. Водитель старой машины повернул голову, провожая взглядом красивую пару.
И вдруг замер. Сигарета выпала из его пальцев. Это был Виктор. Инсульт действительно оставил след. Левая часть лица была чуть перекошена, рот приоткрыт, веко нависало. Он постарел лет на десять. В грязной куртке с небритой щетиной он был похож на бомжа, который случайно оказался за рулем. Он узнал её. Ольга шла, смеясь над чем-то, что говорил Павел.
Свет фонаря упал на её лицо, осветив счастливую улыбку, сияющие глаза, рубиновое кольцо на пальце. Виктор дёрнулся. Он открыл дверь машины и, неуклюже приволакивая ногу, выбрался наружу.
- Оля!
Хриплый каркающий звук вырвался из его горла. Ольга остановилась. Павел тоже замер, вопросительно глядя на неё. Он не узнал в этой развале бывшего бизнесмена Вересова.
Виктор сделал шаг к ней. В его глазах, мутных, больных, плескалась такая дикая тоска, такая мольба, что стало жутко.
- Оля, это я… — прошептал он, протягивая к ней руку. Рука дрожала. Он ждал, что она остановится, что она удивится, что она пожалеет, может быть, закричит или плюнет ему в лицо. Хоть какая-то реакция, хоть что-то, что подтвердило бы, что он всё ещё существует в её мире.
Ольга медленно повернула голову. Её взгляд скользнул по его лицу, по грязной куртке, по старой машине. В этом взгляде не было ненависти, не было презрения, не было даже жалости. Там была пустота. Она смотрела на него так, как смотрят на столб, на урну, на пустое место. Сквозь него. Для неё его не было.
Она отвернулась.
- Идём, Паша, машина ждёт, — сказала она спокойным ровным голосом. Она взяла Павла под руку и пошла к чёрному Мерседесу, который мягко затормозил рядом. Водитель в униформе выскочил, чтобы открыть ей заднюю дверь. Виктор стоял под дождём с открытым ртом и смотрел. Ольга села в тёплую, пахнущую кожей машину. Павел сел рядом, обнял её.
- Кто это был? — спросил он тихо, когда машина тронулась.
- Какой-то знакомый?
Ольга посмотрела в окно. Фигура мужчины у старой девятки уменьшалась, расплывалась в дождевой пыли, превращаясь в маленькую серую точку.
- Нет, — ответила она, — я не знаю этого человека. Просто призрак.
Она положила голову на плечо Павла и закрыла глаза. Машина свернула за угол, увозя её в новую жизнь, где не было места ни боли, ни предательству, ни прошлому.
А Виктор остался стоять один на пустой парковке. Дождь усиливался, стекая по его лицу, смешиваясь с грязью. Он сжал кулаки, пытаясь удержать остатки своего рассудка. Но в голове билась только одна страшная оглушающая мысль. «Самое страшное наказание — это не нищета и не болезнь». «Самое страшное наказание — это когда ты становишься никем для того, кто когда-то был твоим всем».
Бумеранг вернулся. И он ударил точно в цель.