Люба стояла в ванной, прислонившись плечом к холодной плитке, и смотрела на светлую рубашку мужа, скомканную в ее руках. На воротнике, чуть сбоку, алел след губной помады, неровный, будто смазанный, но от этого не менее отчетливый. Она провела по нему пальцем, словно надеялась, что краска исчезнет сама, растворится, как дурной сон. Но пятно не поддавалось, упрямо оставалось на месте, будто насмехаясь над ее растерянностью.
Люба глубоко вздохнула и машинально огляделась, словно кто-то мог застать ее в этот момент. В ванной было тихо, только капала вода из плохо закрытого крана да тихо стояла стиральная машина, в которую она еще не успела закинуть постельное белье. Сегодня она решила не оставлять грязное на завтра, привычка, выработанная годами. Особенно сейчас, когда каждый день был похож на предыдущий и требовал четкости, порядка, внутренней собранности. Иначе все могло рассыпаться.
Она ведь сначала сняла простыни и наволочки с кровати Инны Викторовны. Аккуратно сложила, стараясь не потревожить свекровь, которая после инсульта спала чутко и беспокойно. Потом свое белье, полотенца. Рубашка Михаила попалась под руку случайно. Светлая, почти новая, он надевал ее на встречи с заказчиками. Люба тогда даже порадовалась: заодно постирает, будет готова на завтра. И только сейчас, развернув ткань, она увидела это.
Сознание холодно и жестко шептало: у Миши появилась другая. Так просто, без оправданий, без скидок на усталость или обстоятельства. А сердце, будто оглохшее, никак не хотело принимать эту мысль. Оно металось, цеплялось за любые объяснения, за малейшие сомнения. Семнадцать лет брака не шутка. За это время они пережили многое: безденежье, первые неудачи в бизнесе, бессонные ночи, когда казалось, что все рухнет. И никогда, ни разу, Люба не ловила Михаила на лжи, не подозревала в измене.
Сейчас не время, — упрямо твердило что-то внутри. — Сейчас у них слишком сложный период с того самого дня, когда у Инны Викторовны случился инсульт.
Люба помнила тот вечер до мельчайших подробностей, будто он навсегда отпечатался в памяти. Михаил тогда заехал к матери после работы просто проведать, занести продукты. А через час позвонил ей дрожащим голосом и сказал, что она лежит на полу и не реагирует. Люба бросила все, сорвалась с места, но когда приехала, «скорая» уже увозила свекровь. Михаил стоял в подъезде бледный, растерянный, будто внезапно постаревший лет на десять.
Три недели больницы тянулись бесконечно. Люба ездила туда каждый день, несмотря на косые взгляды Инны Викторовны, несмотря на ее скупые, холодные реплики, когда та пришла в себя. Лечащий врач в итоге сказал, что дальнейшее восстановление лучше продолжить дома: знакомая обстановка, родные стены, постоянный уход.
Михаил тогда сразу предложил хоспис, будто речь шла о складе или строительном объекте. Там, мол, и врачи есть, и уход круглосуточный. Любе почему-то стало стыдно за мужа. До жжения в груди. Словно это не он говорил, а кто-то посторонний, чужой.
Она и сама, если быть честной, не была идеальной невесткой. За семнадцать лет отношения со свекровью складывались по-разному. Были и ссоры, и обиды, и тяжелое молчание. Инна Викторовна никогда не скрывала, что Любу не любит. Считала ее слишком мягкой, слишком правильной, какой-то «скользкой». Но сейчас… сейчас женщина была больна, беспомощна, зависима от других. Зачем вспоминать старое?
Люба тогда настояла: забираем домой. Как-никак у них трехкомнатная квартира, места хватит. Она взяла на себя организацию ухода, поиск сиделки, покупку всего необходимого. Михаил только кивнул, словно это решение его мало касалось.
И вот теперь эта рубашка. Этот нелепый, кричащий след.
Люба наконец очнулась, будто кто-то резко дернул ее за плечо. Она скомкала рубашку и почти с силой засунула ее в стиральную машину. Закрыла люк, нажала кнопку. Машинка послушно заурчала, набирая воду.
— Глупости, — тихо сказала она вслух, словно убеждая саму себя. — Наверняка случайно.
Может, на работе кто-то задел. Может, в лифте.
Она оперлась ладонями о край раковины и посмотрела на свое отражение в зеркале. Женщина с уставшими глазами и собранными в простой хвост волосами. Когда-то Михаил говорил, что любит ее именно такой спокойной, надежной, без постоянных истерик. Сейчас Люба цеплялась за эти слова, как за спасательный круг.
Она не имела права на подозрения. Не сейчас, когда на ее плечах больная свекровь, дом, бизнес, семья. Когда каждый ее день расписан по минутам. Она должна быть сильной. Должна держаться.
Рубашка уже крутилась в барабане стиральной машины, а Люба стояла рядом, прислонившись спиной к стене, и смотрела в одну точку. Шум воды, равномерный и монотонный, вдруг стал фоном для воспоминаний, которые накатывали на нее волной, от которой невозможно уклониться. Она и не заметила, как мысленно вернулась на много лет назад, туда, где все только начиналось, где она еще верила, что если очень стараться, если быть терпеливой и правильной, то тебя обязательно полюбят.
Инна Викторовна не была против их брака. По крайней мере, открыто ни о чем не говорила. Она не устраивала скандалов, не бросалась громкими обвинениями, не говорила Михаилу, что тот делает ошибку. Но в каждом ее слове, в каждом взгляде сквозила уверенность: этот союз ненадолго.
— Слишком уж гладко Любка стелет, — говорила она сыну, не особо заботясь о том, что Люба может услышать. — Перед тобой, передо мной заискивает. На много ее не хватит. Такие долго не выдерживают.
Люба тогда делала вид, что не слышит. Улыбалась, молчала, продолжала хлопотать по дому. Она действительно старалась понравиться свекрови по наивной вере, что доброта и забота способны растопить любой лед. Ей хотелось быть хорошей женой и хорошей невесткой, чтобы Михаилу не приходилось разрываться между двумя женщинами.
Первые два года после свадьбы они жили вместе с Инной Викторовной. Небольшая квартира, тесная кухня, общий быт — все это быстро расставило акценты. Люба приходила с работы первой. Снимала пальто, закатывала рукава и сразу принималась за дела: ставила кастрюлю, чтобы сварить суп, мыла полы, протирала пыль, заглядывала в холодильник, прикидывая, что еще нужно докупить. Она искренне считала, что так и должно быть.
Инна Викторовна возвращалась позже. Ставила сумку, осматривала квартиру цепким взглядом и почти всегда находила, к чему придраться.
— Что, выпендриться перед мужем хочешь? — говорила она с усмешкой. — Передо мной тоже решила показать, какая ты хозяйка? Лучше бы в салон заскочила, себя в порядок привела.
Люба тогда терялась. Она была молодой, красивой, с густыми волосами, которые мягко рассыпались по плечам, если она их не собирала. Зачем ей салон? Она искренне не понимала. Когда нужно, собирала волосы в хвост, надевала аккуратную одежду, не броскую, но чистую и опрятную. Разве этого мало?
Свекровь качала головой.
— Вот увидишь, — говорила она Михаилу, — мать из нее будет никудышная. Слишком мягкая. Такие детей избаловывают, а потом сами же и страдают.
Эти слова больно задевали, но Люба снова молчала. Она говорила себе, что Инна Викторовна просто привыкла быть главной, что ей трудно принять другую женщину в доме. Что со временем все наладится.
Когда Люба забеременела Дашей, решение съехать было принято почти сразу. Михаил тогда впервые твердо встал на сторону жены. Сказал, что им нужно свое пространство, что ребенку будет лучше, если они будут жить отдельно. Инна Викторовна обиделась, но ничего не сказала. Только поджала губы и холодно кивнула.
Они сняли небольшую квартиру, и Люба почувствовала облегчение. Будто с плеч сняли тяжелый груз. Беременность протекала спокойно, без осложнений. Она наслаждалась каждым днем, готовилась стать матерью, строила планы.
И именно в это время они с Михаилом решили организовать свой бизнес. Сначала открыли небольшой строительный магазин. Люба тогда занималась всем, что касалось расчетов: вела бухгалтерию, договаривалась с поставщиками, считала расходы и доходы. Михаил отвечал за практическую часть, за стройку, за рабочих.
Потом был следующий шаг: оптовая база. Рисковали, брали кредиты, переживали, что не вытянут. Были месяцы, когда денег едва хватало, но Люба не паниковала. Она умела собраться, разложить все по полочкам, найти выход. Михаил часто говорил друзьям, что без нее он бы давно все бросил.
Постепенно бизнес пошел в гору. Они начали строить дачные домики, а затем коттеджи. Работы становилось все больше, ответственность росла, но и доходы увеличивались. У них появилась трехкомнатная квартира, просторная, светлая. Люба помнила, как стояла посреди пустых комнат и плакала от счастья. Тогда ей казалось, что жизнь наконец-то сложилась правильно.
Для Михаила она была правой рукой. Все важные расчеты, планы, договоры проходили через нее. Он советовался с ней, доверял. Она чувствовала себя нужной, частью большого общего дела. И это давало силы.
Отношения со свекровью, правда, так и не стали теплыми. Инна Викторовна держалась отстраненно, иногда позволяла себе язвительные замечания, но Люба уже не жила с ней под одной крышей и научилась не принимать все близко к сердцу. Она была занята работой, дочерью, домом.
И вот теперь эта же самая квартира стала домом для Инны Викторовны. Люба перевезла свекровь к себе без колебаний, будто это было чем-то само собой разумеющимся. Она снова взяла на себя ответственность, как когда-то взяла на себя бизнес, семью, быт.
«Я справлюсь», — говорила она себе.
Сейчас она считала себя надежным тылом для Михаила, для Даши, для всей семьи. Даже для Инны Викторовны, несмотря на прошлые обиды. Люба искренне верила, что в трудные моменты человек должен оставаться человеком.
Шум стиральной машины внезапно стих, программа закончилась. Люба вздрогнула, словно ее выдернули из воспоминаний. Она подошла, открыла люк и вынула мокрую рубашку. Пятна больше не было. Ткань была чистой, пахла порошком и чем-то свежим.
Она повесила рубашку сушиться и задержала на ней взгляд. Вроде бы все в порядке. Но внутри остался осадок, тонкий, неприятный, как заноза.
Жизнь Любы в последние месяцы словно сузилась до размеров квартиры и больничных рекомендаций, записанных неровным почерком на листках бумаги. Ей пришлось сидеть дома со свекровью не потому, что она так хотела, а потому что иначе просто не получалось. Сиделку они, конечно, наняли почти сразу. Тоня была медиком по образованию, спокойной, немногословной женщиной лет пятидесяти, с уверенными руками и внимательным взглядом. Люба поначалу вздохнула с облегчением: наконец-то рядом будет человек, который знает, что делать, который не растеряется, если Инне Викторовне вдруг станет плохо.
Но жизнь быстро внесла свои коррективы. То Тоня опаздывала, пробки, сломавшийся автобус, внезапные дела. То подхватывала вирус и звонила с извинениями, что не сможет прийти пару дней. Менять ее Люба не хотела. Во-первых, найти хорошую сиделку оказалось не так-то просто. Во-вторых, Инна Викторовна к Тоне привыкла. А сейчас любые перемены давались свекрови тяжело.
Даша, конечно, помогала. Она была уже почти взрослой, многое понимала, старалась не капризничать. Могла подать воды, помочь перевернуть бабушку, сходить в аптеку. Но у нее впереди был ЕГЭ, и Люба каждый раз одергивала себя, когда ловила дочь на том, что та слишком много времени проводит рядом с больной.
— Учись, — говорила она мягко, но твердо. — Твоя задача сейчас — школа. Остальное — моя забота.
И вот так получилось, что большую часть времени Люба проводила рядом с Инной Викторовной. День за днем, ночь за ночью. Она научилась измерять давление, делать уколы, аккуратно кормить с ложки, терпеливо выслушивать жалобы, иногда слышала колкие, обидные слова. Свекровь то впадала в апатию и молчала часами, уставившись в одну точку, то, наоборот, становилась раздражительной, цеплялась к каждой мелочи.
— Ты опять не так подушку положила, — бурчала Инна Викторовна. — Я же говорила, мне неудобно.
Люба молча поправляла. Она старалась не спорить, не доказывать, не напоминать о прошлом. Сейчас это было не важно. Важно было, чтобы женщине стало хоть немного легче.
Иногда приходилось вызывать врача. Давление скакало, рука немела сильнее обычного, речь становилась невнятной. Каждый такой звонок выматывал Любу до предела. Она сидела рядом, держала свекровь за руку и чувствовала, как внутри все сжимается от страха. Страха не столько за Инну Викторовну, сколько за хрупкое равновесие, на котором теперь держалась их жизнь.
Михаилу она об этом почти не рассказывала. Старалась не загружать его подробностями: что снова пришлось вызывать «скорую», что назначили новое лечение, что таблетки теперь нужно давать строго по часам. Не говорила, как ей самой бывает страшно и больно, как иногда ночью она лежит без сна и прислушивается к дыханию свекрови, боясь пропустить что-то важное.
Любе казалось, что если она не будет ныть, если не станет перекладывать свои страхи на мужа, то бизнес их не начнет чахнуть. Конкуренция на рынке была сильной, заказчики капризными, сроки жесткими. Михаил всегда должен был держать себя в форме, быть собранным, уверенным. Она привыкла быть его тылом и не хотела разрушать эту привычную роль.
Иногда, правда, она ловила себя на мысли, что тыл этот слишком уж односторонний. Что ее усталость, ее страхи, ее бессонные ночи будто никого не касаются. Но Люба тут же гнала эти мысли прочь: не время для обид.
Но этот отпечаток остался уже не на ткани, а где-то внутри, и он не давал ей покоя.
Она снова и снова прокручивала в голове возможные объяснения. Случайность? Может быть. Если раньше на встречи с заказчиками они ходили по очереди, то сейчас все лежало на Михаиле. Он постоянно был в разъездах, встречался с клиентами, архитекторами, поставщиками. Вполне возможно, что какая-нибудь заказчица в порыве благодарности прикоснулась слишком близко. Женщины бывают разными.
«Нет, — сказала себе Люба, — устраивать сцены я не буду».
Она никогда не была склонна к истерикам. Всегда считала, что разговоры на повышенных тонах ничего не решают. Да и сейчас… сейчас у нее просто не было на это сил. Она старалась об этом не думать, отталкивала подозрения, как назойливых мух.
Михаил после работы, как всегда, задержался. Позвонил коротко, сказал, что будет позже обычного. Люба не расстроилась. Она и так еще не была готова кормить его ужином. В голове все путалось, мысли не давали сосредоточиться.
Может, и хорошо, что ванная у них рядом с кухней. Дом был устроен удобно, продуманно, когда-то они долго выбирали планировку, спорили, смеялись. Сейчас эти воспоминания казались из другой жизни.
Когда Михаил наконец пришел, Люба уже стояла у плиты. Она достала мясо из холодильника, отбила его, посолила, обваляла в муке. Сковорода разогревалась, масло тихо потрескивало. Эти привычные звуки немного успокаивали.
— Я в ванну, — сказал Михаил, проходя мимо. — Отмокнуть от строительной пыли, опилок.
Он взял полотенце, как делал это всегда, и скрылся за дверью. Ничего необычного. Все как обычно.
Люба переворачивала отбивные, следя, чтобы не подгорели. Запах жареного мяса наполнял кухню. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому звуку из ванной, хотя понимала, что это глупо.
«Ты просто устала», — убеждала она себя.
Но где-то глубоко внутри тревога не отпускала. Она затаилась, притихла, но не исчезла.
— Да, котик… — голос Михаила из ванной был приглушён шумом воды, но слова различались отчётливо до болезненной ясности. — Соня, ну сколько можно? Ты же прекрасно знаешь, что сейчас я не могу уйти от жены.
Люба замерла с лопаткой в руке. Отбивная на сковороде зашипела громче, масло брызнуло, но она не почувствовала ни жара, ни запаха. В голове будто щёлкнул выключатель, и всё вокруг стало нереальным.
— …Ты же не повесишь мою мать себе на шею? — продолжал Михаил тем же будничным, усталым тоном, каким обычно говорил о работе. — Она же при смерти. Потерпи, прошу. Мать от силы месяц, другой проживёт.
Эти слова ударили сильнее, чем признание в измене. Любу буквально взбесило то, с какой лёгкостью он вынес матери приговор. При смерти. Месяц, другой. А ведь врач совсем недавно говорил другое. Что вот этот курс лечения пройдёт, и больная должна пойти на поправку. Что восстановление медленное, но шансы есть. Люба цеплялась за эти слова, как за последнюю надежду, а Михаил… Михаил уже всё для себя решил.
— Я тебе ещё раз повторю, — продолжал он, — ты для меня единственная женщина, которую я люблю. И всю жизнь буду любить. Просто сейчас не время.
Лопатка выскользнула из руки Любы и с глухим стуком упала на столешницу. Она не заметила, как по щеке скатилась слеза от осознания, что все эти месяцы, все её старания, бессонные ночи, страхи и заботы были для него лишь фоном, неудобным обстоятельством, мешающим «настоящей жизни».
Она не сразу поняла, что в кухне они не одни.
— Мам… — голос Даши прозвучал резко, почти надрывно. — Мам, ты слышала, что папка говорит?
Люба обернулась. Дочь стояла в дверях, бледная, с расширенными глазами. Она, оказывается, всё это время была рядом. Слышала каждое слово.
— У него есть какая-то Сонька, — выпалила Даша, сжимая кулаки. — А ты всё время с бабушкой проводишь! Она же ему мать, а не тебе!
Люба подошла к дочери, обняла её за плечи. Сердце сжалось от боли за себя, за Дашу, за ту хрупкую картину семьи, которая только что рассыпалась на осколки.
— Тише, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Она прежде всего человек. А человек нуждается в помощи, когда ему плохо. Бабушка больна, и это не обсуждается.
В этот момент дверь ванной открылась. Михаил вышел, с полотенцем на плечах, с выражением лица человека, которого застали на месте преступления, но который уже успел смириться с разоблачением. Он быстро оглядел кухню, остановил взгляд на дочери, на Любе и всё понял.
— Даша, — сказал он устало, — иди к себе. Нам с мамой нужно поговорить.
— Не хочу, — вспыхнула дочь. — Ты… ты…
— Иди, — твёрдо повторил он.
Даша ещё секунду стояла, словно надеясь, что мать её остановит, потом резко развернулась и ушла, хлопнув дверью своей комнаты.
В кухне повисла тяжёлая тишина. Михаил сел за стол, провёл рукой по лицу.
— Ну, в общем, раз ты всё слышала, — начал он без предисловий, — это даже лучше. Я давно хотел с тобой поговорить о наших отношениях. Но ты постоянно была занята моей матерью.
Люба смотрела на него и не узнавала. Семнадцать лет рядом, а сейчас перед ней сидел чужой человек.
— Давай разделим бизнес и разойдёмся по-мирному, — продолжал он. — Квартира останется тебе. Да и мамина пусть достанется Дашке. А себе я построю. Ты же знаешь, это не проблема.
Он говорил так, будто обсуждал очередной проект, очередной контракт. Люба слушала и вдруг поняла, что не чувствует ни желания кричать, ни желания плакать. Внутри было пусто, как после долгой болезни, когда силы кончились, а вместе с ними ушла и боль.
— Миш, — тихо сказала она, — ты уже всё решил, да?
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Маму я оформлю в хоспис. Так будет лучше для всех.
— Нет, — так же тихо, но твёрдо ответила Люба. — Этого не будет.
Он поднял на неё удивлённый взгляд.
— Люба, ну ты же понимаешь…
— Понимаю, — перебила она. — Я понимаю, что ты устал. Что тебе неудобно. Что она мешает. Но я её не отдам. Пока она жива, я буду рядом с ней.
Михаил пожал плечами и встал.
— Делай как знаешь.
Он ушёл из кухни, оставив после себя ощущение окончательной точки.
Михаил всё-таки оформил развод. Мать… нет, он так и не решился отправить её в хоспис. Люба не дала. Ещё три года она помогала постоянно Тоне, вставала по ночам, училась новым процедурам, держала Инну Викторовну за руку в самые тяжёлые моменты. Свекровь со временем стала мягче, тише. Иногда смотрела на Любу долгим, внимательным взглядом и шептала:
— Прости… Я была несправедлива.
Инна Викторовна была благодарна невестке, это чувствовалось без слов. Но болезнь — штука серьёзная, она не спрашивает, кто был прав, а кто виноват.
Бизнес по разделу достался Любе. Строительные магазины легли на её плечи полностью. Она стала больше времени проводить на работе, боялась, что всё развалится без Михаила. Но не развалилось. Она справилась.
Свекровь умерла тихо, во сне. Михаил помог только деньгами на похороны. На прощании он стоял в стороне, словно чужой.
Люба не винила Инну Викторовну в распаде семьи. Значит, так было решено сверху. Она знала одно: перед Богом она чиста. Она доходила свекровь до конца.
А остальное… остальное со временем перестало болеть.