Франция, 1916 год
Франц Лёвенберг был обычным немецким солдатом. Не героем. Не фанатиком. В кармане его шинели всегда лежало письмо — сложенное вчетверо, затёртое до мягкости ткани. Он перечитывал его в окопе, в лазарете, перед атаками. Там было всего несколько строк от жены, Анны:
«Возвращайся живым. Даже если без славы.
Я люблю тебя уже за то, что ты есть».
В тот день Франца отправили в ночной дозор. Туман стелился низко, так что мир сузился до вытянутой руки. И вдруг — шорох. Тень. Франц поднял винтовку.
Перед ним стоял французский солдат. Совсем молодой. Он оступился и уронил винтовку в грязь. Они смотрели друг на друга в упор — слишком близко, чтобы стрелять без мысли.
Франц видел: у того дрожат руки. Видел грязь под ногтями. Видел — страх.
И тогда француз произнёс одно слово: — Maman…
Мама.
Франц не выстрелил.
Он медленно опустил оружие и показал жестом: уходи. Француз замер, не веря. Потом кивнул — и исчез в тумане.
Через несколько минут прогремел взрыв. Осколок снаряда ударил Франца в грудь. Его нашли утром — с письмом в руке, которое он, видимо, успел достать в последние секунды.
Анна получила извещение о гибели мужа. Письмо, которое он носил с собой, так и не вернулось домой.
А спустя много лет, уже после войны, в маленькую немецкую деревню пришло письмо. Почерк был неровный, неуверенный — писал пожилой человек. Он писал по-немецки, как умел:
«Ваш муж пощадил мою жизнь ночью в тумане.
Я жил. У меня были дети.
Каждый день я помнил его лицо.
Простите, что он не вернулся.
Спасибо, что он был человеком».
Анна читала письмо долго. Потом аккуратно сложила его и положила туда, где должно было быть то — недошедшее.
Война не помнит таких историй.
Их не пишут на памятниках.
Но мир держится именно на них.