Окна их шестнадцатого этажа смотрели на площадь в самом центре города. Два года жизни здесь казались Кате сладким сном на удобных плечах. Плечи принадлежали Максиму. Максим был не просто щедр – он был расточителен, с той бравурной, мужской небрежностью, которая сначала ослепляет, а потом приучает к мысли, что так и должно быть.
Их история не была историей любви с первого взгляда. Это была история удобства, переросшего в привычку. Катя, с ее скромной зарплатой секретаря в небольшой фирме, была красивой, ухоженной спутницей. Максим, совладелец транспортной компании, был добытчиком, господином, хозяином положения. Он поселил ее в своей шикарной, холостяцкой квартире с панорамными окнами, где весь город лежал у ног. Он оплачивал все: аренду ее прежней конуры, чтобы вещи не перевозить, салоны красоты, где с Катиных волос делали идеальный блонд, шопинг в бутиках, где она научилась без содрогания смотреть на ценники, ужины в ресторанах, где официанты знали их в лицо.
Она не напрягалась. Это была ключевая формула их существования. Не напрягаться, не думать о счетах, о квартплате, о том, хватит ли до зарплаты. Ее тридцать пять тысяч рублей были карманными деньгами, которые она тратила на мелочи – кофе с подругами, новую помаду, такси. Все остальное – мужская ноша Максима. И он нес ее легко, с улыбкой, вручая очередную пачку купюр или кладя перед ней коробку с туфлями, которые она присмотрела неделю назад. Она забыла вкус дешевого вина, ощущение синтетической ткани на коже, запах маршрутки в час пик.
Все рухнуло в один вечер.
Катя заждалась его, накрыв стол для ужина. Не она его готовила, конечно, к ним приходила женщина, но Катя любила красиво расставлять тарелки, зажигать свечи. Она была в красном платье, которое он подарил месяц назад и сказал, что в нем она выглядит бесподобно. Дверь открылась, и Максим вошел не один, а со своим младшим братом Игорем. Оба были серьезны, лица землистые.
– Кать, поедим потом, – бросил Максим, скидывая куртку. – Игорь ненадолго.
Они прошли в кабинет, плотно закрыв дверь. Катя, недоумевая, прислушивалась к глухому гулу мужских голосов. Потом Игорь ушел, а Максим вышел, сел за стол, отодвинул салатницу и опустил голову на руки.
– Что случилось? – спросила Катя, подходя и кладя руку ему на плечо.
– Мать, – выдохнул он, не поднимая головы. – Диагноз подтвердился. С нужна операция. И не здесь, а в Москве.
– О Боже, как же так? – воскликнула Катя с искренним ужасом. – Бедная Нина Петровна… Но сделают же? Все будет хорошо?
– Сделают, – он поднял на нее глаза. Они были выгоревшие. – Если найдутся деньги. Примерно четыре миллиона. Плюс потом реабилитация, препараты, которые, скорее всего, тоже очень дорогие.
Четыре миллиона. Цифра прозвучала ужасающе. Катя автоматически произнесла:
– Дорого… Но у тебя же нет… Негде взять...
– Негде? – Максим перевел на нее взгляд, и в нем мелькнуло что-то странное, почти насмешливое. – У меня есть. Но это не просто деньги со счета, Катя. Это – все свободное, что есть. Это значит, проект с грузовиками замораживается. Это значит, кредитная линия будет выжата до копейки.
– Но… мама же, – тихо сказала Катя. – Конечно, нужно делать все что можно.
– Вот именно, – резко встал он, отодвинув стул. – Все что можно, и что нельзя тоже.
Началось на следующий же день. Максим стал пропадать: звонки, переводы, договоры, авиабилеты для матери и отца. Катя оставалась одна в просторной, вдруг ставшей чужой и пугающе тихой квартире.
Первая ласточка прилетела через неделю. Катя написала Максиму, что встречается с подругой в новом итальянском ресторанчике, в том самом, про который все говорят.
Он ответил сухо: «Хорошо. Только учти, оплачиваешь сама».
Она перечитала сообщение десять раз. Ошибки не было. «Оплачиваешь сама». Ее тридцать пять тысяч, которые должны были растянуться на две недели до следующей зарплаты, и ужин в том самом месте, где чашка кофе стоила, как самолет. Она отменила встречу, сославшись на мигрень.
Вторым ударом стала кредитная карта. Обычная пластиковая, которая всегда лежал в ее сумочке, как пропуск в мир изобилия. Когда Катя попыталась оплатить ей очередную стрижку у своего мастера, терминал выдал отказ. Позвонила в банк – карта заблокирована по просьбе владельца счета.
Вечером она ждала Максима, кипя от гнева. Пришел он поздно, потирая виски и морщась.
– Максим, что происходит? – голос у нее дрожал от злости. – Карта не работает. Ты что, заблокировал?
– Да, – ответил он просто, снимая часы. – Заблокировал. Катя, пойми, сейчас нелегкая ситуация. Деньги уходят как вода. На твои ужины и стрижки сейчас просто нет средств.
– Какие ужины? – вспыхнула она. – Я один раз хотела сходить! И стрижка… Я что, должна теперь ходить лохматой?
– Можешь стричься за свои, – он прошел на кухню, налил себе воды. – У тебя есть зарплата. Тридцать пять тысяч – не миллион, конечно, но на жизнь хватит.
– На какую жизнь? – она вскинула руки, оглядываясь вокруг. – Ты что, с ума сошел? Как на это жить?
– Так, как живут люди, которые зарабатывают тридцать пять тысяч, – его голос стал холодным и резким. – Удивительно, но как-то живут. Не ходят в рестораны и стригутся не у твоего Аркадия за пять тысяч. Привыкай.
– Привыкай? – она засмеялась, и смех вышел истеричным. – То есть это надолго?
– Маме будет нужна реабилитация, дорогие лекарства. Я не собираюсь бросать ее. Так что да, Катя, это надолго. Очень.
– А я? – вырвалось у нее. – А мы? Мы что, теперь будем есть одну гречку и считать копейки? Из-за твоей матери?
Он обернулся к ней медленно. Его лицо стало каменным.
– Повтори.
– Я сказала… – она сглотнула, но отступать было поздно. – Что из-за твоей матери наша жизнь превращается в ад. Она старая, она…
– Заткнись, – произнес он тихо, но так, что по ее спине пробежал холодок. – Ты хоть слышишь себя? «Из-за твоей матери». Это моя мать, Катя. Та, что родила, вырастила, вкалывала, чтобы мы с Игорем учились. Та, что последние копейки отдавала, когда я бизнес начинал. А ты кто? Ты кто тут, а? Жена? Нет. Мать моих детей? Нет. Ты девушка, которая два года приятно проводила время за мой счет. Жен может быть много, а мама одна. Запомни это раз и навсегда.
Он ушел в спальню. Катя осталась стоять посреди гостиной, в своем красном платье, которое вдруг стало казаться дешевым и кричащим.
Наступила эра жесткой, тотальной экономии. Максим исключил все ненужные, по его мнению, опции: домработницу, услуги химчистки, доставку готовой еды. Кате было мягко указано, что уборка трехкомнатной квартиры – отличная физическая нагрузка, а готовка – «так мило, по-домашнему». Он перестал давать ей деньги. Вообще. Фраза «трать свою зарплату» стала мантрой. Тридцать пять тысяч. На эти деньги нужно было теперь оплачивать свои потребности, косметику, средства для дома. Максим оплачивал только коммуналку и интернет. О еде они стали договариваться «в складчину».
– Катя, нужно скинуться на продукты, – говорил он, оставляя на столе список. – Я половину, ты половину. Или сходи, купи что-нибудь сама. У тебя же деньги есть.
Ее деньги таяли за неделю. Она пыталась бунтовать.
– Макс, я не могу! Это невозможно! Я купила себе носки, сыр, кофе, шампунь – и у меня уже почти ничего не осталось! А до зарплаты десять дней!
– Знаешь что, – отрезал он, не отрываясь от ноутбука. – Смени работу, или найди себе мужчину побогаче. У меня других вариантов нет.
Диалоги стали короче, злее, циничнее.
– Опять эти противные консервы? Ты с ума сошел, я это есть не буду!
– А на свежую рыбу у меня, извини, денег нет. И у тебя тоже. Придется тебе свои цацки в ломбард отнести. О, нет, прости, это же я тебе их подарил. Значит, не твои.
– Ты вообще понимаешь, во что я превращаюсь? Я как Золушка, только после бала!
– Ты, дорогая, – он оценивающе оглядел ее поблекшее, недовольное лицо, – ты больше на сестру Золушки похожа. Ту, что со скверным характером.
Она звонила подругам, жалуясь. Сначала они сочувствовали: «Ужас, какой кошмар!» Потом стали отвечать суше: «Ну, мать же… как он мог не дать». А одна, самая циничная, спросила: «А что ты хотела, Кать? Ты ведь и сама на его деньги как на наркотик подсела. Ломка теперь».
Ломка. Это было точное слово. Ломка по красивой жизни, по безупречному сервису. По чувству собственной исключительности, которое дарили не ее заслуги, а его кошелек. Она начала ненавидеть его мать, эту немощную старуху, которая своим заболеванием отняла у нее все. Ненавидеть истово, злобно. Она рыскала по интернету в поисках информации о болезни, тайно надеясь найти что-то обнадеживающее вроде «неоперабельно» или «бесперспективно». И стыдилась себя за эти мысли, что только добавляло злости.
Однажды вечером, когда Максим принес очередную коробку дорогущих препаратов для отправки в Москву, ее прорвало.
– Опять! Весь холодильник забит этим лекарственным дерьмом! Мне некуда даже йогурты поставить!
– Выкинь свои йогурты, – рявкнул он. – Это важнее.
– Что важнее? Ее жизнь важнее нашей? Мы же с тобой…
– Нет «мы»! – он швырнул коробку на стол. – Перестань, ты меня бесишь! Нет никакого «мы»! Есть я, который решает проблемы своей семьи. И есть ты, которая мешается под ногами и ноет, что ей не на что маникюр сделать! Поняла? Ты не семья, ты роскошь. А сейчас у меня время не для роскоши. Не нравится – дверь там. Ищи себе кого-то, кто будет тратить только на тебя.
Она онемела от жестокости. От лютой, неприкрытой правды этих слов. Она была роскошью, аксессуаром. А в кризис аксессуары откладывают в сторону.
Катя перестала разговаривать. Они жили в ледяном молчании, пересекаясь на кухне, в ванной, в постели, которая стала холодной и неудобной, как скамейка в парке. Она начала потихоньку собирать свои вещи, купленные им. Платья, туфли, сумки. Сложила их в коробки. Нашла в интернете сайты по продаже б/у дизайнерских вещей. Выставила первое платье, потом туфли. Деньги, первые вырученные от продажи подарков, капали на ее карту. Маленькими, жалкими суммами. За туфли, которые он купил за семьдесят тысяч, давали пятнадцать. Но эти пятнадцать были ее.
Как-то раз, проверяя ее телефон в поисках счета за интернет, Максим наткнулся на открытую вкладку с объявлением о продаже кольца с сапфиром – его подарок на прошлый день рождения.
– Что это? – показал он ей экран.
– Продаю, – хмуро ответила она, не отрываясь от мытья посуды.
– Мои подарки продаешь? – в его голосе зазвенело нечто новое: не злость, а скорее изумление.
– Я приспосабливаюсь. На твоей щедрости я уже не живу. Значит, буду жить на то, что от нее осталось.
Он долго смотрел на нее, словно видя впервые. Потом фыркнул и ушел.
Операция прошла. Мать Максима выкарабкалась. Но лекарства и реабилитация продолжались. Их режим экономии стал хроническим, будничным. Катя нашла подработку в интернете и ее доход вырос до шестидесяти тысяч. Она чувствовала себя невероятно богатой. Платила за половину продуктов без упреков, купила себе новые джинсы на свои деньги и не испытала привычного восторга от покупки – лишь глухое удовлетворение.
Они почти не разговаривали. Иногда, поздно ночью, он, глядя в потолок, говорил:
– Сегодня мама сама пошла в столовую.
Или:
– Свежие анализы лучше.
Она не отвечала. Что она могла сказать? «Я рада»? Она не была рада. Она была опустошена.
Концом стал обычный понедельник. Катя пришла с основной работы, заказала на свои деньги пиццу. Максим появился за полночь, не один. С ним был отец, которого она видела лишь пару раз. Старик выглядел постаревшим, но в его глазах светилась измученная радость.
– Катя, – сказал Максим, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. – Отец поживет у нас пару дней. Маму выписывают. Все позади.
Она кивнула, помогла устроить старика в гостевой комнате. Потом вернулась на кухню. Максим сидел за столом, смотрел на остывшую пиццу.
– Спасибо, – сказал он вдруг. – Что не свалила в самый тяжелый момент.
Она села напротив. Молчала.
– Я был скотом, – произнес он, не глядя на нее. – Я понимаю, но я бы так поступил снова.
– Я понимаю, – наконец сказала она. – Ты прав. Жен может быть много, а мама одна. И я не жена. Я та, которая может быть, а может и не быть.
Он поднял на нее глаза.
– Что ты хочешь сказать?
– Я хочу сказать, что я продала почти все твои подарки. И на эти деньги, и на свои, я оплатила взнос за свою съемную квартиру. Там нет вида на центральную площадь, но там мой счет за электричество и мои йогурты в холодильнике. И мне не нужно будет ни у кого спрашивать, когда это кончится.
Он смотрел на нее с изумлением, смешанным с уважением, которого она так жаждала все эти месяцы и уже перестала ждать.
– Ты уходишь?
– Да.
– Из-за денег?
– Нет, – она покачала головой. – Из-за правды. Ты мне ее показал. В самом грубом, в самом неприкрытом виде. Я была для тебя украшением. А украшения, когда тяжело, снимают. Теперь тяжелое время, кажется, прошло. Но я не хочу больше быть украшением, Максим. Я устала бояться, что в любой момент меня могут снова оттеснить в сторону.
Максим ничего не сказал. Он сидел, обхватив голову руками, в той же позе, что и в тот первый вечер, когда все началось.
Она встала и вышла из кухни. На следующее утро, пока он и его отец еще спали, Катя вынесла из квартиры последнюю коробку со своими немногими оставшимися вещами. Надела простые джинсы и свитер, купленные на свои деньги. Посмотрела в панорамное окно на спящий еще город. Потом, не оглядываясь, вышла.
На улице падал мокрый снег. Он таял на асфальте, оставляя темные, мокрые следы. Катя поймала первую попавшуюся маршрутку, заплатив за проезд со своей карты. Она ехала на окраину, в свою маленькую, убогую свободу.