Пропажа
Прошло несколько дней. Эллен часто работала дома — за большим столом с кипой бумаг и чашкой остывшего кофе.
Клара каждое утро показывала Мишелю новые рисунки — мокрые мостовые после дождя, фонари в тумане, почтальона с газетой, собаку, бегающую за своим отражением в луже, спешащего мальчишку с рюкзаком, пары под зонтиками.
Она словно рассказывала ему обо всём, что видела из окна, и медвежонок чувствовал себя частью большого, живого города.
В тот день после дождя Париж сиял. Мостовая блестела как зеркало, а по крышам медленно скользили облака.
Эллен достала зонт, оглянулась на окно, где сидел Мишель, и вдруг сказала:
— Сегодня, мой милый дружок, ты пойдёшь со мной. Пора увидеть, как оживают мечты.
Она аккуратно посадила Мишеля в сумку — так, чтобы он видел улицу, и они отправились в музей Орсе.
Эллен писала книги для детей — но не про королей и замки, а про художников, которые умели замечать чудеса там, где другие видели просто серые стены и синее небо.
— Картины, — говорила она, — это не просто краски. Это память о том, как человек видит мир. И каждый человек всегда видит его по-своему.
И Мишель слушал. Он любил, когда она рассказывала — тогда слова звучали как музыка, и ему становилось очень хорошо.
—Тени на картинах бывают не только серыми, но и розовыми, продолжала Эллен, а солнце не всегда жёлтое — оно может быть белым, серебряным или даже лавандовым. Или, например, изображения Руанского собора, который французский художник Клод Моне нарисовал около 40 раз, и каждый раз собор был другим: утром — голубой, днём — золотой, а вечером — будто из дыма. Этот художник просто ловил свет, и каждый раз свет рассказывал ему новую историю.
— Как девочка из окна напротив, подумал Мишель, ведь перед ней тоже всегда одна и та же улица, а на рисунках она — разная.
Здание музея оказалось очень необычным. Над входом - огромное круглое окно — часы. Они висели высоко, почти под самой крышей, и казалось, что небо зацепилось за них, чтобы не упасть. В стекле отражались плывущие облака, и от этого часы выглядели живыми.
Мишелю показалось, что стрелки движутся не просто так — одна звала вперёд, другая будто ждала кого-то. Он смотрел, не отрываясь. А может через эти часы и начинаются путешествия в другой мир?
Высокий стеклянный свод, запах дерева, старого камня и времени. Когда-то здесь был вокзал, а теперь вместо поездов сквозь зал двигался свет. Он падал через стеклянную крышу, распуская на полу цветные полосы, словно кто-то пролил радугу. Повсюду стояли старинные предметы — мебель, вазы, зеркала.
Голова медвежонка крутилась как флюгер. Его прежний мир — витрины, коробки, корзины — теперь казался крохотным и далёким.
У стойки контроля Эллен остановил смотритель.
— Простите, мадам, с сумками в залы нельзя, — сказал он.
Она кивнула, вздохнула и положила сумку в камеру хранения.
— Ненадолго, мой друг. Я скоро вернусь, — сказала она и ласково провела ладонью по его голове.
Мишель остался в полумраке, на мягкой подкладке, где пахло бумагой и кожей. Он услышал тихий металлический щелчок дверцы, и устроился поудобнее, глядя наружу через крошечное вентиляционное отверстие. Кусочек вестибюля, часть мраморной колонны, край скамейки…
Мишель вообразил, что сам стал частью музея, одним из его экспонатов, и сладко заснул…
Эллен часто ходила в музеи, но в этот день всё было по-особенному. Мадам Бове, куратор отдела символизма и снов, была маленькой женщиной с серебристыми волосами и большой брошью в форме бабочки. Она знала все про то, как художники изображали мир, который рождается во сне или в памяти.
Мадам Бове очень любила беседовать с Эллен.
— Вы снова хотите поговорить о своих «видящих снах»? — улыбнулась она,
приглашая Эллен пройти в небольшой кабинет.
— Да, — ответила Эллен. — Я думаю, детям важно знать, что мир бывает другим.
Их разговор потёк мягко, как свет, который скользил по старым рамам. Эллен слушала, делала пометки в своём блокноте, но где-то в глубине ее не отпускало лёгкое и непонятное чувство тревоги — словно что-то изменилось. Что-то очень близкое к ней и дому.
Она поблагодарила мадам Бове, пообещала написать заметку о выставке и вдруг вспомнила о Мишеле. Ей стало неловко — зачем вообще она оставила его в сумке? С этой мыслью Эллен почти побежала вниз по лестнице.
Коридоры были тихие, только звук каблуков отдавался эхом.
Её шаги участились. Сердце билось чуть быстрее, а ключ от камеры хранения будто стал тяжелее.
— Вот и я, мой путешественник, — улыбнулась она, открывая ячейку.
Ключ повернулся с мягким щелчком. Дверца открылась. В сумке никого не было…только пуговка от комбинезона Мишеля…
Что это? Эллен недоуменно посмотрела на номер дверцы, закрыла, опять открыла. Конечно, это ее камера и ее сумка. Оглянулась — вокруг всё было спокойно: музей закрывался, посетители спешили на выход, служитель катил тележку с коробками. Но где-то внутри у нее уже разливался холод — непонятный и настойчивый.
Эллен обратилась к администратору. Тот проверил записи, позвал охрану, а потом только пожал плечами:
— Простите, мадам. Никаких следов. Про себя подумал: не хватало еще заниматься поиском какой-то игрушки!
Эллен вышла на улицу, пытаясь убедить себя, что всё это ошибка. Но где-то под сердцем тревога не стихала.
А события до этого развивались так.
Мишеля разбудил лучик света, который преломлялся и попадал прямо в ячейку. Медвежонок потянулся, посмотрел наружу.
И вдруг — движение. У стойки гардероба появился знакомый силуэт.
Человек в сером пальто стоял спиной. Он не двигался, только слегка склонил голову, словно прислушиваясь. Мишель не мог отвести взгляд. Фигура на секунду обернулась — и, как будто почувствовав что-то, посмотрела прямо в сторону камеры.
Мишель отпрянул. Снаружи были слышны шаги. Где-то наверху били часы.
Откуда-то послышался шепот — знакомый, как в ту ночь, когда с ним говорила книга:
— Истории никогда не живут в покое, Мишель. Они ищут и выбирают тех, кто продолжит их путь.
Дверца мягко открылась. Чья-то рука быстро и уверенно выхватила его из сумки и сунула в глубокий карман.
Мишель не видел того, кто его нёс. Он только чувствовал, как быстрые шаги уносили его все дальше и дальше от Эллен.
Воздух вокруг становится холоднее. Запахло сыростью и бензином.
— Заводи! Он у меня!
Сердце Медвежонка билось быстро, и так громко, что казалось, заглушало тарахтение мотора. Мишель осторожно выглянул из большого серого кармана — совсем чуть-чуть — и увидел, как за окном скользят тени.
Париж был другим. Не золотым и уютным, как утром, а тусклым и словно уставшим. Дома стояли ближе друг к другу, окна были без света, а уличные фонари боязливо дрожали.
Машина свернула на узкую улицу, потом — на другую, ещё темнее, и, наконец, остановилась у старого здания без вывески.
Дом был большой и мрачный, ни единого огонька. Каменные стены потемнели от времени, на окнах — перекрещенные доски. Над дверью висел кусок ржавого железа, похожий на крыло, которое давно забыло, как летать.
Казалось, что дом спит.
Ноги в тяжелых ботинках (единственное, что удалось рассмотреть Мишелю) внесли его внутрь. Ветер прошелестел по крыше, и где-то в глубине дома что-то глухо откликнулось — не то дверь, не то вздох.
Тусклый свет лампы качнулся, и, на мгновение, Мишель увидел полки: куклы с потускневшими глазами, железные солдатики, механические птицы без крыльев и десятки других игрушек — молчаливых, словно ждущих, когда их снова вернут к жизни.
— Номер сто тридцать семь, — произнес кто-то ровным голосом. — Проверить — оригинал или копия.
Он посадил Мишеля на полку и вышел, закрыв за собой тяжелую дверь. Тишина опустилась как пыль. Мишель не двигался. Но внутри всё подсказывало: это место — непростое. И вовсе не склад забытых игрушек.
Медвежонок сжался в комочек. Впервые с тех пор, как он покинул корзину магазина, ему стало по-настоящему страшно.