Ярославская губерния, 1832 год. Одиннадцатилетний Коля Некрасов сидел в углу и слушал, как отец бьёт мать.
— Опять книжки читаешь, дура! — кричал Алексей Сергеевич. — Детей тебе воспитывать надо, а не в романах копаться!
Звук пощёчины. Всхлипывание матери.
Коля сжал кулаки. В груди клокотала ненависть — такая сильная, что хотелось закричать.
— Мама, — шепнул он, когда отец ушёл. — Почему ты терпишь?
Елена Андреевна вытирала слёзы платком:
— Куда мне деться, Николенька? У меня шестеро детей...
— А если бы не было детей?
— Тогда бы... — она замолчала. — Не знаю.
— А я знаю, — сказал мальчик. — Ты бы убежала. И я с тобой.
***
Отец был помещиком старой закалки. Крестьян пороли за малейшую провинность. Коля видел, как мужики падают на колени, умоляя о пощаде.
— Ваше благородие, детишки дома голодные...
— Должен был об этом раньше думать! — рявкнул Алексей Сергеевич. — Тридцать розог!
Коля отворачивался, но слышал крики. А вечером, лёжа в постели, думал: почему одни люди могут мучить других? За что?
— Папа, — спросил он как-то за обедом, — а мы лучше мужиков?
— Конечно лучше. Мы дворяне.
— А в чём разница?
— В том, что Бог дал нам власть над ними.
— А если Бога нет?
Отец швырнул вилку:
— Ещё раз такое скажешь — высеку!
Но Коля уже понял: если Бога нет, то никто никому ничего не должен. И мужики имеют право не терпеть.
***
В четырнадцать лет Коля тайком стал записывать народные песни. Ходил по деревне, слушал, как поют бабы за работой.
«Ой, да не шуми ты, мати зелёная дубравушка...»
— Что записываешь? — спросила старая Матрёна.
— Песни ваши.
— Зачем?
— Красивые очень.
— Красивые... — усмехнулась она. — То-то красота — про горе да про слёзы.
— А почему вы поёте, если горько?
— А куда горе девать? Вот и поём — легче становится.
Коля понял: песня — это способ выжить. Не сойти с ума от боли.
***
1838 год. Николаю исполнилось семнадцать. Отец решил определить его в полк.
— Будешь служить! — заявил Алексей Сергеевич. — Хватит книжки читать!
— Не пойду, — сказал сын.
— Что-о?
— Не пойду в солдаты. Буду учиться.
— На какие деньги? Я тебе ни копейки не дам!
— Сам заработаю.
— Чем? Стихи писать будешь?
— Буду.
Отец расхохотался:
— Стихами в России не прокормишься! Это тебе не Европа!
— Посмотрим.
— Посмотрим, — зло сказал отец. — Только назад не приползай!
***
Петербург встретил восемнадцатилетнего Колю дождём, грязью и равнодушием. Денег хватило на месяц. Потом началась настоящая жизнь.
Снимал углы в подвалах. Ел раз в день. Писал статейки за гроши. Ночевал на лестницах.
— Эй, ты! — окликнул его дворник. — Что тут делаешь?
— Греюсь.
— А ну пошёл вон! Тут не ночлежка!
Коля вышел на улицу. Декабрь, мороз. В кармане — три копейки. На эти деньги можно было либо купить хлеба, либо послать письмо домой.
Он выбрал хлеб. И понял: стал взрослым.
***
Спасением стала встреча с Белинским. Виссарион Григорьевич прочитал стихи молодого поэта и сказал:
— Талант есть. Но направление неверное.
— Какое направление?
— Пишете о любви, о природе... А жизнь-то какая вокруг?
— Какая?
— Страшная. Несправедливая.
— Но кто это читать будет? Людям хочется красоты...
— Людям хочется правды. А правда красивее любой выдумки.
***
Некрасов начал писать по-новому. О мужиках, о городской бедноте, о женщинах, которых жизнь сломала.
"Вчерашний день, часу в шестом,
Зашёл я на Сенную;
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую."
— Зачем такие стихи? — спрашивали друзья. — Читать тошно.
— Значит, жить ещё тошнее, — отвечал Некрасов.
— Но ведь поэзия должна возвышать душу...
— Поэзия должна будить совесть.
***
1847 год. Некрасов стал издателем журнала «Современник». Собрал лучших писателей России: Тургенева, Гончарова, молодого Толстого.
— Николай Алексеевич, — сказал Тургенев, — вы создаёте не журнал, а совесть эпохи.
— Хотелось бы, — вздохнул Некрасов. — Но боюсь, совесть — товар не ходовой.
— Почему?
— Потому что правду слушать больно. А люди любят, чтобы им было приятно.
— Тогда зачем пишете?
— А куда деваться? Не могу молчать, когда вижу несправедливость.
Сердечные дела
Авдотья Панаева была одной из самых красивых женщин петербургского литературного круга. Жена поэта Ивана Панаева, хозяйка салона, где собиралась вся творческая интеллигенция.
Некрасов увидел её впервые у Белинского.
— Николай Алексеевич, знакомьтесь, — сказал критик, — Авдотья Яковлевна Панаева.
— Очень приятно, — Некрасов поклонился.
Она подала руку. Он поцеловал её и почувствовал — всё, пропал.
— А вы тот самый поэт, который пишет про народные страдания? — спросила Авдотья с лёгкой иронией.
— Тот самый.
— И не устаёте страдать?
— Не устаю.
— А веселиться умеете?
— Забыл, как.
— Жаль. А то бы пригласила на свой вечер.
— Так и быть, — усмехнулся Некрасов, — попробую вспомнить.
В один из вечеров у Панаевых Некрасов читал новые стихи. Авдотья слушала, не отрывая глаз.
— Красиво, — сказала она после чтения. — А кому посвящено?
— Пока никому.
— Как это?
— Пишу наперёд. Авось найдётся адресат.
Их глаза встретились. И оба поняли — адресат найден.
Роман начался стремительно. Авдотья почти каждый день приходила к Некрасову под предлогом литературных дел.
— Авдотья, — говорил он, — это безумие.
— Знаю.
— У тебя муж...
— У меня муж, который видит во мне только красивую вещь для украшения салона.
— А что видишь во мне ты?
— Человека, который умеет по-настоящему чувствовать. Не играть чувства, а именно чувствовать.
— И что дальше?
— А что может быть дальше? Будем любить, пока можем.
***
1846 год. Скандал. Авдотья ушла от мужа к Некрасову. Весь Петербург судачил.
— Панаева сбежала с Некрасовым!
— Да что вы говорите!
— Представляете, бросила поэта ради поэта!
— А Иван Иванович что?
— Иван Иванович пьёт. Говорит, предательница.
Авдотья переехала к Некрасову. Жили в гражданском браке — тогда это было почти немыслимо для приличного общества.
— Не сожалеешь? — спросил Некрасов.
— О чём?
— Что связала жизнь с человеком без положения в обществе.
— У тебя есть талант. Это дороже любого положения.
— Талант хлеба не даст.
— Зато даст смысл жизни.
Но жизнь оказалась труднее романтических иллюзий. Некрасов был человек тяжёлого характера. Мрачный, ревнивый, азартный.
— Николай, опять играл в карты? — спросила Авдотья, видя его расстроенное лицо.
— Играл.
— Много проиграл?
— Всё, что было.
— Но ведь обещал бросить!
— Обещал... — он махнул рукой. — Знаешь, в карточной игре есть что-то... Риск, страсть, забвение...
— Забвение от чего?
— От того, кто я такой. От мыслей о народе, о несправедливости... За карточным столом можно быть просто человеком, который хочет выиграть.
— А дома можешь быть просто человеком, который любит женщину.
— Не умею. Не получается.
Ссоры становились всё чаще. Некрасов был собственником, не терпел, когда Авдотья общалась с другими мужчинами.
— С кем ты говорила на вечере у Тургенева? — спрашивал он.
— Со всеми.
— А с этим молодым критиком особенно долго.
— Мы обсуждали литературу.
— Литературу... А он на тебя как смотрел?
— Николай, ты ревнуешь к каждому, кто со мной здоровается!
— Ревную, потому что боюсь потерять.
— Так не потеряешь, если перестанешь меня душить подозрениями.
— Не могу. Когда человек слишком дорог — разум отключается.
**
1850-е. «Современник» стал самым влиятельным журналом России. Но с влиянием пришли проблемы.
— Николай Алексеевич, — сказал жандармский полковник, входя в редакцию, — у нас к вам вопросы.
— Слушаю.
— Зачем печатаете такие статьи? Про крестьян, про их тяжёлую жизнь?
— А разве неправда?
— Правда. Но зачем её публиковать?
— Чтобы люди знали.
— А зачем им знать? От этого только бунты начинаются.
— Может, потому что знать правду — право каждого?
— Права даёт государь. А он считает, что такая правда вредна.
***
Цензура душила. Каждую статью резали, каждое стихотворение проверяли. Некрасов изворачивался, искал обходные пути.
— Нельзя прямо написать о крепостном праве? — рассуждал он. — Напишем притчу. Нельзя критиковать чиновников? Напишем о помещиках.
— Николай Алексеевич, — говорил помощник редактора, — но ведь читатели всё равно поймут.
— В том-то и дело. Русский читатель умён. Он между строк читать умеет.
— А если цензор тоже поймёт?
— Тогда журнал закроют. Но мы попробуем.
***
1862 год. Некрасов шестнадцать лет вместе с Авдотьей. Она уже не молода, поэт — тоже. Страсть перешла в привычку.
— Авдотья, — сказал он как-то вечером, — мы оба изменились.
— В смысле?
— Ты больше не смотришь на меня теми глазами, что раньше.
— А ты больше не пишешь мне стихи.
— Пишу. Только другие. Грустные.
— Может, стоит расстаться? Пока не убили друг друга?
— Может, стоит.
Но расстались они только через год. И расставание было мучительным.
***
В 1863 году Авдотья вышла замуж за писателя Головачёва. Некрасов остался один.
Пил, играл, писал горькие стихи. Друзья беспокоились:
— Николай Алексеевич, вы себя в могилу сведёте!
— И что с того?
— Как что? У вас читатели, обязательства...
— Читатели обойдутся. А обязательства... К чёрту обязательства!
— Тогда хотя бы ради себя — найдите новую привязанность.
— Где её найти? После Авдотьи все женщины кажутся бледными копиями.
***
Однако, в 1870 году в жизнь Некрасова вошла Фёкла Анисимовна Викторова. Актриса театра, на двадцать три года младше поэта.
Познакомились случайно — в ресторане. Она обедала одна, он тоже.
— Позвольте составить компанию? — подошёл Некрасов.
— А вы кто такой? — спросила Фёкла без особого интереса.
— Писатель. Некрасов.
— А-а, тот, что грустные стихи пишет? Слышала о вас.
— И что слышали?
— Что вы женщин несчастными делаете.
— Это как?
— Ну, про вас говорят — связался с Некрасовым, жди слёз и страданий.
— А вы боитесь?
Фёкла засмеялась:
— Я актриса. Мы слёз не боимся — мы ими зарабатываем.
Фёкла была совсем другой, чем Авдотья. Простая, весёлая, без литературных амбиций. Некрасову это даже нравилось.
— Фекла, — говорил он, — ты читала мои стихи?
— Читала.
— И как?
— Честно?
— Честно.
— Очень грустно. После ваших стихов хочется повеситься.
— А зачем тогда читаешь?
— Чтобы понять, о чём вы думаете.
— И поняла?
— Поняла, что вы слишком много думаете. Надо больше жить.
— Как это — больше жить?
— Ну... радоваться солнцу, хорошей еде, тёплой постели. Простым вещам.
С Фёклой Некрасов начал открывать для себя простые радости. Ездили на дачу, ходили в театр, принимали гостей.
— Николай Алексеевич, — удивлялись друзья, — вы изменились.
— В каком смысле?
— Стали... светлее что ли. Меньше мрачности.
— Фекла влияет. Говорит, что жизнь надо любить, а не только анализировать.
— И правильно говорит. Вы же не обязаны всю жизнь страдать за народ.
— Обязан. Но теперь понимаю — можно страдать и в то же время быть счастливым.
— Как это?
— Страдать умом, а сердцем радоваться. У меня есть Феня, есть дом, есть работа. Чего ещё желать?
**
В эти годы Некрасов писал свою главную поэму — «Кому на Руси жить хорошо».
Работа над поэмой шла тяжело. Некрасов ездил по деревням, слушал крестьянские разговоры, записывал песни.
— Дядя, — спросил он старого мужика, — а счастливый человек в деревне есть?
— Счастливый? — переспросил тот. — А что это такое?
— Ну... кому жить хорошо.
— Хорошо... — мужик почесал затылок. — Попу, может. Или барину. А нам что — работай да помирай.
— А если крепостное право отменят?
— Отменят — другую кабалу придумают. Господа без нас жить не могут, а мы без них не умеем.
— Неужели навсегда так?
— Кто знает... Может, внуки наши поумнеют.
***
Началась новая волна репрессий. «Современник» закрыли окончательно.
Некрасов сидел в опустевшей редакции среди ящиков с книгами:
— Фёкла, всё кончено.
— Что кончено?
— Дело моей жизни. Тридцать лет строил журнал — и всё впустую.
— А стихи? А поэмы?
— Кто их читать будет? Журналов нет, книги не печатают...
— Читать будут. Рано или поздно — читать будут.
— Откуда такая уверенность?
— От любви к вам. Если я, простая актриса, понимаю ваши стихи — значит, и другие поймут.
***
В 1876 году Некрасов заболел. Рак. Врачи говорили осторожно, но Фёкла поняла всё.
— Николай, — сказала она однажды, — а давайте поженимся.
— Зачем?
— Хочу быть вашей законной женой.
— Фекла, я же болен... Может, умру...
— Тем более. Хочу, чтобы люди знали — я не просто сожительница, а жена.
— А если родня против будет? Я же дворянин, ты — актриса...
— Наплевать на родню. Мы для себя живём, не для них.
Поженились тихо, без пышности. Некрасов был уже очень слаб.
Последние месяцы Фёкла не отходила от его постели. Читала ему, ухаживала, поддерживала.
— Феня, — говорил он, — ты молодая ещё. После моей смерти найдёшь другого...
— Не говори так.
— Говорю. И хочу, чтобы ты знала — с тобой я был по-настоящему счастлив.
— А с Панаевой?
— С Панаевой была страсть. Красивая, мучительная, но разрушительная.
— А со мной?
— Со тобой — покой. Я понял, что такое дом, что такое тепло. Спасибо тебе.
***
Декабрь 1877 года. Некрасов умирал. К дому на Литейном тянулись люди — студенты, рабочие, просто читатели.
— Фёкла, — прошептал он, — они пришли проститься?
— Пришли сказать спасибо.
— За что?
— За то, что вы их не забывали. За то, что писали о них правду.
— Я же не помог им... Крепостное право отменили не из-за моих стихов...
— Помогли. Дали им понять — они не одни. Есть кто-то, кто видит их страдания.
— Этого мало...
— Для начала хватит.
***
27 декабря 1877 года, вечер. Некрасов позвал Фёклу:
— Читай мне что-нибудь.
— Что?
— Мои стихи. Про народ.
Она читала тихо, у его изголовья:
«Народ освобождён, но счастлив ли народ?»
— Не знаю, — прошептал Некрасов. — Не успел узнать...
«Ты и убогая, ты и обильная,
Ты и могучая, ты и бессильная
Матушка Русь!»
— Да, — еле слышно сказал он. — Такая и есть... Противоречивая... Как я сам...
***
Похороны стали демонстрацией. Тысячи людей шли за гробом. Студенты несли венки с надписями: «От благодарных читателей». Рабочие пели его песни.
У могилы выступал Достоевский:
— Некрасов был совестью нашей эпохи. Он страдал за всех и писал для всех.
Из толпы крикнули:
— Он был выше Пушкина!
— Нет! — возразил Достоевский. — Он был другим. Пушкин пел красоту мира, а Некрасов — его боль. И то и другое нужно.
**
В бумагах поэта нашли незаконченные строки поэмы.
Фёкла читала эти строки и плакала:
— Так и не узнал, кому на Руси жить хорошо...
— Узнал, — сказал друг поэта Салтыков-Щедрин. — Тем, кто как он — думает о других больше, чем о себе.
И русская литература осталась без своего главного печальника. Но остались стихи — как завещание, как приговор, как надежда.
"Поэтом можешь ты не быть,
Но гражданином быть обязан."
Эти строки стали девизом целого поколения русских писателей. И имеют актуальность по сей день.