Глава 3. Прикосновение к воздуху
Суббота наступила с ощущением легкого помешательства. Марина перемерила половину гардероба. Черное — слишком траурно. Цветное — выглядит, как будто она пытается. В конце концов она остановилась на простом свитере цвета темного вина и джинсах. Не пытаться быть кем-то. Быть собой. Хотя кто это сейчас — «себя» — она уже плохо понимала.
Он предложил встретиться в небольшом уютном месте у набережной, не в пафосной кофейне, а в заведении с деревянными столами и полками, заставленными книгами. «Здесь можно говорить, не повышая голоса», — написал он.
Он уже сидел, когда она вошла. Читал какую-то книгу в мягком переплете, отложил ее, увидев ее. Встал. Эта старая школа манера — вставать при виде женщины — тронула ее до нелепой глубины.
— Вы пришли, — сказал он. Не «здравствуйте», не «как дела». Вы пришли. Как будто это был маленький подвиг. И для нее это им и было.
Первые десять минут разговор тек по безопасным руслам: работа, районы, книги. Но безопасность была обманчивой. Он не расспрашивал формально. Он слушал. Кивал. Задавал вопросы не для заполнения пауз, а потому что ему было интересно услышать ее мнение, а не правильный ответ.
— А вы не скучаете по чертежам от руки? — спросил он вдруг, помешивая ложечкой в чашке с эспрессо. — По этому запаху бумаги и туши? По физическому контакту с проектом?
Марина вздрогнула. Это был вопрос не о технологиях, а о чувственности. О контакте.
— Скучаю, — призналась она тихо. — Иногда ловлю себя на том, что глажу лист ватмана в столе, как какого-то старого пса. Кажется, что идея, рожденная на бумаге, более… телесная.
Он посмотрел на нее так, словно она только что сказала что-то не просто умное, а по-настоящему важное.
— Именно, — кивнул он. — Телесная. Мы так боимся этого слова сейчас. Все должно быть виртуальным, быстрым, стерильным.
Разговор коснулся темы одиночества. Не напрямую, а по касательной. О том, как после сорока пространство вокруг будто уплотняется, обрастает привычными маршрутами и ритуалами, в которых безопасно, но и душно.
— Иногда кажется, что ты сам себе и тюремщик, и заключенный, — сказала Марина, удивляясь собственной откровенности. — И ключ выбросил так давно, что уже забыл, как он выглядит.
— А, может, ключ не выбрасывали, — сказал Денис спокойно. — Может, он просто валяется в кармане старого халата. Надо только вспомнить, что он есть, и наклониться, чтобы достать.
Он говорил без пафоса, без менторства. Как о простом инженерном факте.
Когда они вышли, уже смеркалось. Фонари зажигались, отражаясь в темной воде канала. Они шли рядом, не спеша, и их плечи иногда почти касались. Каждое такое почти-прикосновение отдавалось в Марине электрическим разрядом. Она ловила себя на мысли, что осанка у него прямая, а руки — большие, с четкими венами. Руки, которые умеют держать карандаш и, вероятно, много чего еще.
Они дошли до ее подъезда. Остановились.
— Спасибо, — сказала Марина. — Мне было… очень хорошо.
— Мне тоже, — ответил он. — Хотите повторить? На следующей неделе. Могу показать вам старый особняк, который мы сейчас реставрируем. Там сохранились лепнина, которую не увидишь в обычных домах.
— Да, — ответила она сразу, без раздумий. — Хочу.
Он снова улыбнулся. Потом сделал небольшой шаг вперед. Не для поцелуя. Он просто поднял руку и очень осторожно, почти невесомо, кончиками пальцев отодвинул прядь ее волос, которая упала на щеку от порыва ветра. Прикосновение длилось долю секунды. Кожа под его пальцами вспыхнула, будто от ожога.
— Тогда до связи, Марина, — сказал он, и его пальцы, коснувшись ее кожи, теперь как будто висели в воздухе между ними, оставив после себя незримый, но ощутимый след.
Он повернулся и пошел. Она не сразу смогла пошевелиться, чтобы открыть дверь. Она стояла, прижимая ладонь к той щеке, где только что побывали его пальцы. Это было ничего и все одновременно. Это было первое за много-много лет прикосновение мужчины, которое не требовало ничего, не было предвестником обязанности или захвата. Оно просто было. Как знак. Как вопрос.
Дома, раздеваясь перед зеркалом в прихожей, она не отвела взгляд. Она смотрела на свою щеку. Казалось, на ней должен был остаться шрам, след от этого прикосновения. Тело горело. Не от стыда. От пробуждения. Глухая, давно забытая боль растягивающихся мышц, сухожилий желания. Страх был огромен, монолитен: «А что дальше? А вдруг разочарование? А вдруг я не смогу?» Но под ним, как ключ, который действительно валялся в кармане старого халата, обнаруживалось другое — робкое, дрожащее, но уже неумолимое хочу.
Она провела собственной ладонью по щеке, потом по шее, по плечу. Не оценивая кожу на предмет упругости. Просто чувствуя ее. Живую. Отзывчивую.
В спальне было тихо. Но это была уже не прежняя тишина заброшенного помещения. Это была тишина ожидания. Как в театре, когда гаснет свет, и вот-вот поднимется занавес. Страшно. Неизвестно. Но занавес будет поднят.
Марина легла в кровать и укрылась одеялом. Она снова взяла телефон. Написала ему. Всего два слова. Но для нее они значили больше, чем все договоры за последние пять лет.
«Спасибо. За сегодня.»
Ответ пришел почти мгновенно.
«Это мне спасибо. Спите хорошо.»
Она выключила свет. В темноте тело продолжало петь свою новую, непонятную песню. Она боялась этой песни. Но уже не могла заставить себя ее не слышать.