Глава 4. Старый особняк
Особняк оказался на тихой улице в центре, спрятанный за кованым забором и разросшимся старым садом. Это была не парадная реставрация «под глянец», а процесс, живой и немного хаотичный. Везде стояли леса, пахло древесной пылью, известкой и старым деревом.
Денис встретил ее у ворот с двумя касками.
— Правила техники безопасности, — улыбнулся он, протягивая один. — Здесь местами опасно, но красиво.
Он провел ее через зал с затянутыми пленкой окнами. Лучи пыльного света пробивались сквозь щели, освещая парящие в воздухе частицы. Здесь было прохладно и торжественно, как в заброшенном храме.
— Смотрите, — он подвел ее к стене, где реставраторы аккуратно, сантиметр за сантиметром, открывали фреску. Из-под слоев краски и побелки проступали нежные силуэты — женские фигуры в струящихся одеждах, цветы. Работа была ювелирной. — Ее прятали лет семьдесят, — тихо сказал Денис. — А она здесь ждала. Сохранилась, потому что о ней забыли. Не пытались содрать, не замалевали грубо. Просто закрыли. И она дождалась.
Марина смотрела на выпуклую линию бедра нимфы, на изгиб руки. Краски были потускневшие, но в них чувствовалась былая жизненность. «Прятали. Ждала». Слова отдавались в ней глубоким, болезненным эхом.
Они поднялись по временной лестнице на второй этаж, в бывшую гостиную. Здесь лепнина на потолке сохранилась почти идеально — сложные гирлянды, розетки, листья аканта.
— Здесь будет библиотека, — сказал Денис, его голос слегка гулко отдавался в пустом пространстве. — Смотрите на этот угол. Видите?
Он подошел ближе к стене, и она последовала за ним. Пространство между лесами было узким. Они оказались близко. Очень близко. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах — древесины, свежей хлопковой рубашки, чего-то простого и мужского.
— Что? — прошептала она, задрав голову к потолку.
— Здесь, в тени, реставратор оставил маленький дефект, — он поднял руку, указывая. Его рука прошла в сантиметре от ее виска. — Видите эту трещинку? Ее можно было заделать, но он решил оставить. След времени. Напоминание о том, что идеальная сохранность — это миф. А подлинность — в шрамах.
Марина смотрела не на трещинку. Она смотрела на его профиль, на сосредоточенное, внимательное выражение лица. На губы. И ее охватило дикое, неконтролируемое желание. Не стремительное, а медленное и тяжелое, как мед. Желание прикоснуться к этой щеке, провести пальцем по линии скулы, почувствовать текстуру его кожи, узнать ее.
Он опустил руку и обернулся. Их взгляды встретились в полумраке. Он все видел. Видел ее волнение, ее страх, это зарождающееся желание, которое уже невозможно было скрыть. В его глазах не было торжества. Было понимание. И… ответ. Такой же тихий, такой же признающий.
Он не двинулся с места. Не сделал шаг вперед, чтобы сократить и без того крошечную дистанцию. Он дал ей пространство. Возможность отступить. Сделать выбор.
Марина задохнулась. Внутри бушевала гражданская война. «Отойди. Скажи, что тебе пора. Это безумие. Ты не готова. Ты будешь выглядеть нелепо. Он пожалеет. Он увидит все твои несовершенства вблизи и разочаруется». Голос был силен, как всегда.
Но тело… Тело уже выбрало. Оно не слушало разум. Оно тянулось к этому теплу, к этому спокойному вниманию, как растение к свету. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, как сохнет во рту.
И она не отступила.
Она позволила своему взгляду опуститься на его губы, а потом снова подняться в глаза. Это было молчаливое признание. Согласие. Страшное, пугающее, но окончательное.
Он медленно, давая ей время передумать в каждую долю секунды, поднял руку. Не к ее лицу, как в прошлый раз. Он просто положил свою ладонь ей на предплечье, поверх тонкой ткани блузки. Прикосновение было твердым, теплым, не сжимающим. Закрепляющим реальность этого момента.
Под его ладонью ее кожа вспыхнула. По телу пробежала волна мурашек, собравшаяся где-то внизу живота в горячий, плотный комок. Она ахнула — тихо, почти беззвучно.
— Марина, — сказал он, и ее имя в его устах звучало уже не как знакомство, а как нечто сокровенное. — Я очень хочу тебя поцеловать. Сейчас. Здесь. Но я не сделаю этого, если ты скажешь «нет». Или просто отступишь.
Он все еще держал ее за руку, его взгляд был честным и прямым. Он не прятался за игрой, не превращал это в флирт. Он говорил серьезно. Взрослый человек — взрослому человеку.
У нее перехватило дыхание. Страх кричал «нет». Но из глубины, из-под обломков лет, запретов и стыда, поднялось что-то более древнее и сильное. Ее собственный голос, хриплый от неиспользования, пробился сквозь тишину:
— Я не отступлю.
Это были не слова. Это был обет.
Он кивнул, как будто принял важное решение. И тогда он наклонился. Медленно. Давая ей последний шанс. Его губы коснулись ее гул — сначала легко, почти воздушно, спрашивая. Она ответила. Ее губы дрогнули под его, отозвались. Это был не страстный, не жадный поцелуй. Это было первое прикосновение. Исследование. Встреча.
Он отпустил ее руку, и его ладони мягко легли ей на щеки, держа ее лицо с такой нежностью, от которой у Марины навернулись слезы. Она подняла свои руки, неуверенно, и коснулась его груди, ощутив под ладонями плотную ткань рубашки и биение сердца. Оно билось сильно. Так же сильно, как ее.
Поцелуй углубился. Стал увереннее, но не агрессивнее. Он не спешил, не глотал. Он пробовал. Вкус его был кофе и что-то еще, непознанное, желанное. Мир сузился до этого темного угла старого особняка, до запаха пыли и дерева, до тепла его ладоней на ее коже, до мягкого, настойчивого давления его губ.
Когда они наконец разъединились, дыхание у обоих сбилось. Он не отстранился. Лбом коснулся ее лба. Закрыл глаза.
— Боже, — выдохнул он. — Марина.
Она не могла говорить. Она просто стояла, дрожа, прижимаясь лбом к его лбу, впитывая это новое, ошеломляющее состояние. Страх не исчез. Он был тут же, на окраине. Но его перекрывало что-то другое. Ликование. Триумф. Я жива. Я хочу. И меня хотят. Именно такую.
— Мне… мне нужно сесть, — прошептала она наконец.
Он немедленно отвел ее к ящику с инструментами, накрытому куском фанеры, помог сесть. Присел рядом, не выпуская ее руки.
— Со мной все в порядке, — сказала она, видя его беспокойный взгляд. — Просто… я не думала, что это может быть так.
— Как? — тихо спросил он.
— Так… просто. И так… много. Одновременно.
Он прижал ее ладонь к своим губам. Поцеловал костяшки пальцев. Этот жест был таким интимным, таким берущим в плен, что она снова задохнулась.
— Для меня это тоже много, — сказал он. — Очень много.
Они сидели в тишине разрушающегося и возрождающегося особняка, держась за руки. Над ними в пыльном луче света парили частицы прошлого. А где-то под слоями побелки, как та фреска, ждала новая жизнь.