Лифт приехал пустым.
Алла шагнула внутрь, и двери закрылись за спиной. Десять кнопок на панели. Она нажала первую и прислонилась к стене.
Пусто.
Вот уже неделю – пусто. Лифт казался просторнее обычного, хотя ничего не изменилось. Те же зеркала на стенах, запотевшие от разницы температур. Тот же запах чьего-то кофе, застрявший между этажами. Но чего-то не хватало.
Кого-то.
Она поймала себя на том, что смотрит в угол, где он обычно стоял. Серое пальто, застёгнутое на все пуговицы. Воротник поднят. Руки в карманах – но слышно, как пальцы перебирают ключи. Металлическое позвякивание, едва уловимое.
И кивок.
Короткий, почти незаметный, без улыбки. Она кивала в ответ. Каждый вечер, полтора года подряд.
Лифт остановился на первом этаже. Алла вышла, не оглядываясь. Фойе было пустым – только охранник за стойкой, уставившийся в экран телефона. Она прошла мимо, толкнула тяжёлую дверь и оказалась на улице.
Ноябрь встретил холодом. Она подняла воротник куртки и быстро зашагала к метро.
***
Она не знала его имени.
Не знала, чем он занимается, где живёт, есть ли у него семья. За полтора года – ни одного разговора. Только кивки.
Алла думала об этом в вагоне метро, прижатая к двери в час пик. Двадцать минут до дома. Двадцать минут, чтобы понять, почему её беспокоит какой-то незнакомец из лифта.
Потому что он перестал появляться.
Потому что она заметила.
Это было странно само по себе. Три года в компании, больше тысячи рабочих дней – и она не смогла бы назвать имена половины коллег с собственного этажа. Аналитический отдел жил в режиме вечного аврала: отчёты, презентации, созвоны. Люди мелькали вокруг, как пассажиры в метро – лица без имён, голоса без значения.
А человека из лифта она запомнила.
Почему?
Алла вышла на своей станции, поднялась по эскалатору, свернула во двор. Однокомнатная квартира на девятом этаже типовой многоэтажки. Квартира, где она только спала и иногда ела.
Открыла дверь. Включила свет в прихожей. Постояла, прислушиваясь к тишине.
Пусто.
Как в лифте.
***
Она помнила тот первый раз.
Март, прошлый год. Алла задержалась допоздна – отчёт по квартальным показателям, который не мог ждать до утра. В офисе уже никого, свет горел только на её этаже. Коллеги ушли в семь, как обычно. Она осталась одна среди пустых столов и мерцающих мониторов.
В одиннадцать она сохранила файл, выключила компьютер и направилась к лифту.
Нажала кнопку вызова. Лифт поехал снизу – значит, кто-то ещё в здании. Двери открылись, и она увидела его.
Высокий мужчина за сорок. Лицо усталое, с глубокими складками у рта. Серое пальто, застёгнутое до горла. Руки в карманах.
Алла вошла, нажала кнопку первого этажа.
– Двенадцатый, – сказал он негромко.
Алла кивнула и потянулась к панели. Её палец завис в воздухе.
Десять кнопок. Только десять.
– Двенадцатый? – переспросила она.
– Да.
Он не улыбнулся, не объяснил. Просто ждал.
Алла нажала десятую кнопку – самую верхнюю. Лифт поехал. На восьмом она вышла, он остался внутри.
Кивнул на прощание.
С тех пор она видела его каждый вечер. В девять, в десять, иногда позже – он всегда заходил в лифт снизу, всегда ехал наверх. «Двенадцатый» – он больше не говорил этого вслух, но она помнила. Человек с двенадцатого этажа.
За полтора года она узнала о нём немного. Серое пальто – одно и то же, всегда застёгнутое. Руки в карманах, металлическое позвякивание ключей. Кивок – короткий, без улыбки. Иногда он смотрел на неё чуть дольше, чем нужно, но никогда не заговаривал.
И она не заговаривала тоже.
Почему?
Алла лежала в темноте и смотрела в потолок. Ответ был простым и неприятным. Она не заговаривала, потому что разучилась. Три года работы на износ, обеды за столом, вечера перед телевизором. Разговоры с мамой по телефону раз в неделю – «Как дела? Нормально. У тебя? Тоже». Коллеги обсуждали планёрки и дедлайны, не людей.
Человек с двенадцатого этажа был частью её дня. Маленькой, незаметной частью – как утренний кофе или ключи в кармане. Но он был.
А теперь его нет.
***
На следующий день Алла вышла из лифта на первом этаже и остановилась у стойки охранника.
– Фёдор Степанович.
Охранник поднял голову. Человек за шестьдесят, с широкой грудной клеткой и привычкой постукивать ручкой по столу – три удара, пауза, три удара.
– Алла Сергеевна? Сегодня пораньше.
– Да, выходные же. – Она помолчала, подбирая слова. – Можно спросить?
– Конечно.
– Вы не видели... человека с двенадцатого этажа?
Фёдор Степанович перестал стучать ручкой.
– С двенадцатого?
– Да. Высокий, серое пальто, ходит по вечерам. Мы в лифте пересекаемся. Пересекались.
Охранник смотрел на неё странно. Потёр подбородок, откинулся на спинку стула.
– Алла Сергеевна, – сказал он медленно. – В здании десять этажей. Какой двенадцатый?
Алла почувствовала, как холодеет в животе.
– Десять?
– Десять. Вы здесь три года работаете.
Она повернулась к лифту. Панель с кнопками виднелась через стеклянные двери холла. Раз, два, три... Десять. Только десять.
– Но он сказал – двенадцатый, – произнесла она тихо.
Фёдор Степанович вздохнул. Встал из-за стойки, подошёл ближе.
– Высокий, серое пальто? Руки в карманах, вечно ключами звенит?
– Да.
– Знаю его. – Охранник понизил голос. – Рогов Кирилл Андреевич. Системный администратор. Работал на девятом, в IT-отделе.
– Работал?
– Уволили. По сокращению. – Фёдор Степанович помолчал. – Почти два года назад.
Пол качнулся под ногами. Алла схватилась за край стойки.
– Два года? Но он...
– Продолжал приходить. – Охранник кивнул. – Каждый вечер. Заходит через служебный вход, я его пропускаю. Поднимается на лифте, спускается через полчаса. И так – почти два года.
– Зачем?
– А вы как думаете? – Фёдор Степанович сел обратно. – У него мать умерла в декабре двадцать второго. Через месяц уволили. Он тут семь лет отработал, с самого открытия здания. А потом пришёл новый начальник со своими людьми и... – он развёл руками. – Сокращение штата. Всё по закону.
– Но он приходил. Почти два года.
– Приходил. – Охранник посмотрел ей в глаза. – Знаете, Алла Сергеевна, я тут пятнадцать лет работаю. Видел всякое. Людей выгоняли, люди уходили сами. Но чтобы вот так – каждый вечер возвращаться... Он говорил мне однажды, давно ещё. Сказал – здесь я хотя бы кто-то. Здесь меня знают.
Алла медленно опустилась на стул у стойки.
– Почти два года, – повторила она. – И я ни разу не заметила. Думала – он работает на двенадцатом.
– Которого нет.
– Которого нет.
Они помолчали.
– А почему вы его пропускали? – спросила Алла. – Без пропуска, без...
– А зачем мне его не пропускать? – Фёдор Степанович пожал плечами. – Он никому не мешал. Приходил, уходил. Вреда ноль. А человеку, может, это помогало. Держаться.
– Держаться за что?
Охранник посмотрел на неё долго.
– За что-нибудь, – сказал он. – Когда больше не за что – за что угодно. За привычку. За место. За кивок в лифте.
***
Она не поехала домой.
Сидела в кафе через дорогу от бизнес-центра, грела руки о чашку остывшего кофе. За окном темнело. Фонари зажигались один за другим, отражаясь в мокром асфальте.
Кирилл Андреевич Рогов. Системный администратор. Уволен почти два года назад.
А она кивала ему каждый вечер и думала, что он – коллега с другого этажа.
С несуществующего этажа.
Двенадцатый. Он придумал этаж, которого нет. Чтобы объяснить своё присутствие. Чтобы иметь право находиться в здании, где его больше не ждали. Двенадцатый – как пропуск в мир, из которого его выкинули.
И она – единственная, кто заметил его исчезновение.
Алла достала телефон. Набрала номер – долгие гудки, потом голос мамы, сонный и встревоженный.
– Аллочка? Что случилось? Двенадцатый час.
– Ничего, мам. Просто... хотела поговорить.
Пауза.
– Поговорить? – Мама проснулась окончательно. – Что-то случилось. Ты же никогда просто так не звонишь.
Это было правдой. Алла звонила раз в неделю, по воскресеньям, как по расписанию. Дежурные вопросы, дежурные ответы. Три минуты, не больше.
– Мам, – сказала она. – Ты помнишь, как папа умер? Что ты делала потом?
Тишина в трубке. Потом мама вздохнула.
– Аллочка, это было двадцать лет назад.
– Я знаю. Но что ты делала? Сразу после?
– Ходила на работу. – Голос мамы стал тише. – Готовила обед. Стирала. Убирала. Делала всё то же самое, что и раньше. Только без него.
– Почему?
– Потому что если остановиться – упадёшь. А если падать некуда... продолжаешь идти.
Алла закрыла глаза.
– Мам, я, наверное, приеду на выходных.
– Правда? – В голосе мамы прорезалось что-то живое, светлое. – Аллочка, конечно. Я пирог испеку.
– Хорошо.
– Ты точно в порядке?
– Да. Просто... захотелось.
Она положила трубку и допила холодный кофе.
***
Утром понедельника Алла снова стояла у стойки охранника.
– Фёдор Степанович, вы не знаете, где он живёт?
Охранник поднял бровь.
– Рогов?
– Да.
– Зачем вам, Алла Сергеевна?
– Хочу узнать, что с ним. Почему не приходит.
– Вы же его не знаете толком. Кивали в лифте – и всё.
– И всё, – согласилась Алла. – Но он пропал. И мне... – она замолчала, подбирая слова. – Мне нужно знать, что с ним всё в порядке.
Фёдор Степанович смотрел на неё долго. Потом достал из-под стойки потрёпанный блокнот, пролистал страницы.
– Когда его увольняли, он приходил ко мне. Просил звонить, если что-то изменится. Надеялся, что позовут обратно. – Он нашёл нужную страницу. – Вот. Адрес, телефон.
– Спасибо.
– Алла Сергеевна. – Охранник задержал её взглядом. – Он... сложный человек. Тихий. Не умеет с людьми, сам говорил. Если он вас не впустит – не обижайтесь.
– Не обижусь.
Она записала адрес в телефон. Старый дом на окраине – двадцать минут на метро от конечной станции.
– Там его мать жила, – добавил Фёдор Степанович. – Квартира ему осталась. Он иногда рассказывал, давно ещё. До увольнения.
– Спасибо, – повторила Алла. – Правда.
***
Дом оказался пятиэтажкой из серого кирпича, затерянной среди таких же серых домов. Облупившаяся краска на дверях подъезда. Тусклая лампочка над козырьком. Двор без деревьев – только детская площадка с ржавыми качелями.
Алла вошла в подъезд. Поднялась на третий этаж – лифта здесь не было.
Квартира номер семнадцать. Дверь обшарпанная, с потёками ржавчины вокруг замочной скважины.
Она позвонила.
Тишина.
Позвонила ещё раз. Прислушалась – за дверью что-то зашуршало. Шаги, медленные и неуверенные. Потом – металлическое позвякивание.
Ключи.
Те самые.
Дверь открылась на цепочку. В щели показалось лицо – бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами.
– Вы? – Голос хриплый, севший.
– Я. – Алла сглотнула. – Вас не было две недели. Я просто хотела узнать, всё ли в порядке.
Он молчал так долго, что она уже решила уйти. Повернулась, сделала шаг к лестнице.
– Подождите.
Звякнула цепочка. Дверь открылась шире.
– Входите.
***
Квартира пахла пылью и старыми книгами. Тёмная прихожая, тусклая лампочка под потолком. Алла сняла обувь и прошла в комнату.
Тёмная мебель, выцветшие обои в мелкий цветочек. Диван с протёртой обивкой, стол у окна, заваленный бумагами. Книжный шкаф во всю стену – корешки старые, потрескавшиеся.
И фотографии. Много фотографий.
Женщина с добрым лицом смотрела с каждого снимка. Молодая – с ребёнком на руках. Постарше – в белом халате, на фоне больницы. Пожилая – в кресле, с вязанием в руках. Его мать.
– Чай? – спросил он из-за спины.
– Да. Спасибо.
Он ушёл на кухню. Алла осталась одна.
Без пальто он казался другим. Меньше. Уязвимее. Растянутый свитер, домашние брюки. Плечи ссутулены, спина согнута. Пальцы всё так же в движении – перебирают край свитера, сжимают и разжимают кулаки.
На столике у окна лежала пачка документов. Сверху – бланк с печатью. Алла наклонилась, прочитала: «Листок нетрудоспособности».
– Воспаление лёгких, – сказал он из кухни. – Две недели в больнице. Вчера выписали.
Алла вздрогнула.
– Я не хотела...
– Ничего. – Он вернулся с двумя чашками. – Садитесь.
Она села на диван. Он – в кресло напротив. Чай был горячим, с привкусом мяты.
– Откуда вы знаете, где я живу? – спросил он.
– Охранник. Фёдор Степанович.
– Он рассказал.
– Да. – Алла посмотрела ему в глаза. – Про увольнение. Про то, что вы приходили в здание. Про... двенадцатый этаж.
Он отвёл взгляд. Пальцы сжали чашку так, что побелели костяшки.
– Глупо, да?
– Нет.
– Глупо. – Он смотрел в окно. – Почти два года ходил в здание, где меня уволили. Придумал этаж, который не существует. Чтобы... – он замолчал.
– Чтобы что?
Пауза. Долгая, тяжёлая.
– Чтобы быть кем-то, – сказал он тихо. – Мама умерла в декабре. А в январе позвонили из отдела кадров – сокращение штата. Семь лет работы, и один звонок. Спасибо за сотрудничество.
Он повернулся к фотографиям на стене.
– У меня никого не осталось. Друзей не было никогда – я не умею с людьми, правда не умею. Мама говорила – ты просто закрытый, найдёшь своих, откроешься. Но я так и не нашёл. – Он помолчал. – А в здании меня знали. Или хотя бы узнавали. Семь лет – это много. Охранники, уборщицы, девушки с ресепшена. Они говорили «здравствуйте», и я отвечал. Этого хватало.
– И вы продолжали ходить.
– Да. Каждый вечер. Приходил после работы... то есть после того, как работа закончилась бы, если бы она у меня была. – Он почти улыбнулся. – Привычка. Ритуал. Не знаю. Просто не мог остановиться.
Алла слушала, не перебивая. Чай остывал в руках.
– А потом появились вы, – сказал он.
– Я?
– Вы кивали мне. Каждый вечер. – Он повернулся к ней. – Для вас это, наверное, ничего не значило. Просто вежливость, привычка. Но для меня... это было всё. Единственное признание за день. Доказательство, что я существую. Что кто-то меня видит.
У Аллы перехватило горло.
– Я не знала.
– Конечно, не знали. Откуда? – Он покачал головой. – Мы ни разу не поговорили за полтора года. Я даже имени вашего не знал.
– Алла.
– Кирилл.
Они смотрели друг на друга. За окном темнело – ноябрь, дни короткие.
– Вам не нужно было приходить, – сказал он наконец. – Я в порядке. Выписался, отлежусь пару дней – и всё.
– И вернётесь в здание?
Молчание.
– Не знаю, – признался он. – После больницы я много думал. Лежал две недели, смотрел в потолок. Думал – зачем? Почти два года – зачем? Может, хватит. Пора отпустить.
– А если нет?
Он посмотрел на неё с удивлением.
– В смысле?
Алла поставила чашку на стол. Слова давались с трудом – она тоже не умела с людьми, оказывается. Разучилась за три года молчания.
– Я работаю в этом здании три года, – сказала она. – Каждый день прихожу в восемь, ухожу в девять-десять вечера. Иногда позже. Обедаю за рабочим столом. Разговариваю с коллегами только о работе. Возвращаюсь в пустую квартиру, засыпаю под телевизор. И так – три года.
Она помолчала.
– За это время вы – единственный человек, которого я замечала каждый день. Единственный, чьё отсутствие я почувствовала. Я даже не знала вашего имени, но когда вы исчезли – мне стало пусто. Лифт стал слишком большим.
Кирилл слушал, не двигаясь.
– Моя мама сказала мне вчера, – продолжила Алла. – Когда папа умер, она продолжала ходить на работу. Готовить. Убирать. Делать то же, что и раньше. Потому что если остановиться – упадёшь.
– И вы?
– Я не падала. Я просто... не жила. Три года. Работа, дом, телевизор. Никого рядом. Никого, кроме человека в лифте, который кивал мне каждый вечер.
Она посмотрела ему в глаза.
– Так что, может, дело не в здании. Может, дело в нас.
Тишина.
Потом он встал. Подошёл к окну. Долго смотрел на улицу – фонари, мокрый асфальт, пустой двор.
– Я не умею с людьми, – повторил он. – Правда не умею. Всю жизнь так. Это не отговорка – это факт. Я не знаю, о чём говорить. Не знаю, как... быть рядом.
– Я тоже не знаю.
Он обернулся.
– Тогда зачем вы пришли?
Алла встала.
– Потому что лифт был пустым, – сказала она просто. – И я хотела, чтобы он перестал быть пустым.
***
Они вышли вместе.
Он проводил её до метро – молча, руки в карманах, позвякивание ключей. Знакомый звук. Знакомое молчание.
Но другое.
Не пустое.
У входа в метро Алла остановилась. Повернулась к нему.
– Кирилл.
– Да?
Она кивнула. Коротко, почти незаметно. Как в лифте. Как полтора года подряд.
И впервые – он улыбнулся.
– До завтра, Алла.
– До завтра.
Она спустилась в метро. Он остался стоять у входа – высокий, в сером пальто, руки в карманах.
Человек с несуществующего этажа.
Человек, которого она наконец увидела.