Ключ был чужой.
Я сразу это поняла – он не мой. Небольшой, латунный, с картонной биркой на шнурке. На бирке – адрес, написанный аккуратным старческим почерком. Синие чернила, чуть выцветшие.
Я достала его из кармана пальто. Серое, шерстяное, с большими карманами – я не надевала его с весны. В октябре похолодало резко, и я полезла в шкаф за тёплыми вещами.
И вот – ключ.
Я покрутила его в пальцах. Попыталась вспомнить. Может, подруга дала? Нет, у меня нет подруг с такими ключами. Может, на работе кто-то? Но я учитель начальных классов, мне не дают ключей от чужих квартир.
Адрес был незнакомый. Улица Ленина, дом четырнадцать, квартира шесть.
Я должна была просто выбросить этот ключ. Или отнести в полицию. Или повесить объявление – «найден ключ, обращаться туда-то».
Но я села в автобус и поехала.
Любопытство – странная штука. Оно сильнее страха. Сильнее здравого смысла. Я сама не понимала, зачем еду. Может, просто хотела вырваться из своей комнаты в двенадцать квадратных метров, половину которой занимает шкаф. Может, хотела почувствовать себя героиней детектива.
А может, я знала.
Где-то внутри – знала.
***
Дом четырнадцать оказался пятиэтажкой из серого кирпича. Обычной, как сотни других. Подъезд пах сыростью и кошками. Я поднялась на второй этаж.
Квартира шесть.
Дверь была старая, обитая коричневым дерматином. Я постояла перед ней минуту. Может, две.
Потом вставила ключ в замок.
Он подошёл.
Я толкнула дверь и вошла.
Квартира казалась пустой. Не в том смысле, что там не было мебели – мебель стояла. Старый диван, стол, два стула, шкаф с книгами. Но пустой в другом смысле. Нежилой. Пыль на подоконнике, сухие цветы в горшках, запах – тот самый, который бывает в квартирах, где давно никто не жил.
Я прошла в комнату.
На столе лежал конверт.
Белый, без марки. Просто конверт. Я взяла его в руки, и сердце забилось быстрее. Внутри был один листок, исписанный тем же почерком, что на бирке.
«Если ты нашла этот ключ – значит, я дала его не зря.
Входи. Это теперь твоё.
Ты приносила мне молоко и хлеб два года. Каждую неделю. Не спрашивала ничего. Не ждала ничего.
Я не знаю твоего имени. Но я знаю, что ты добрая.
Добрые люди должны иметь свой дом.
Галина Петровна Громова».
Я прочитала записку три раза.
Потом села на диван и заплакала.
***
Галину Петровну я не знала. То есть – знала, но не знала.
Она жила подо мной. На втором этаже, в том же доме, где я снимала комнату уже четыре года. Маленькая старушка с седыми волосами, всегда в тёмно-синем халате с вышитыми белыми ромашками на кармане. Я видела её на лестнице.
Два года назад я заметила, что она перестала выходить.
Не совсем перестала – иногда выползала на лестничную площадку, садилась на ступеньку, дышала. Но в магазин не ходила. Я не знала, есть ли у неё родственники. Не знала, как её зовут. Мы не разговаривали – так, кивали друг другу, говорили «здравствуйте» и «до свидания».
И я стала носить ей продукты.
Просто так.
Каждый понедельник. Молоко, батон, иногда творог или яблоки. Я стучала в её дверь, она открывала, я протягивала пакет. Она брала. Говорила «спасибо». Я говорила «на здоровье». И всё.
Мы ни разу не разговаривали дольше тридцати секунд.
Я не спрашивала, нужна ли ей помощь. Не предлагала врача или соцработника. Просто носила продукты. Как будто это было само собой разумеющееся.
Два года. Каждую неделю. Сто четыре пакета с молоком и хлебом.
И она ни разу не назвала своего имени.
А потом – перестала открывать дверь.
***
Я сидела на диване в чужой квартире и плакала.
Не от горя. От чего-то другого. От того, что эта старушка – Галина Петровна – думала обо мне. Запомнила меня. Написала завещание.
Завещание.
Я вытерла глаза и огляделась. Квартира была однокомнатной, но большой. Метров тридцать, не меньше. Кухня, коридор, совмещённый санузел. Балкон. Высокие потолки. Паркет, старый, но крепкий.
Это была квартира.
Моя квартира?
Я не могла в это поверить.
Мне тридцать четыре года. Я учитель начальных классов в районной школе. Я снимаю комнату в коммуналке, потому что зарплаты не хватает даже на однушку на окраине. Я откладываю деньги на первый взнос по ипотеке уже шесть лет. У меня скопилось триста тысяч рублей – капля в море.
И вот – квартира. Просто так. За молоко и хлеб.
Это казалось сном.
Или розыгрышем.
Или ошибкой.
Я сидела и смотрела на записку, когда услышала шаги за дверью. Ключ повернулся в замке.
Дверь открылась.
В квартиру вошёл мужчина.
***
Он был высокий. Широкие плечи, тёмные волосы, серебристые у висков. Лет сорок пять, может, чуть больше. В руках – папка с документами.
Мы уставились друг на друга.
– Вы кто? – спросил он.
– Я – голос мой дрогнул. – Я нашла ключ. В кармане пальто.
Он нахмурился. Потом посмотрел на записку в моей руке.
– Вы читали это?
– Да.
– Значит, это вы.
Он прошёл в комнату, положил папку на стол. Потом сел на стул напротив меня.
– Антон Громов, – сказал он. – Галина Петровна была моей матерью.
Я сглотнула. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.
– Мне очень жаль, – сказала я. – Я не знала, что она умерла. Я стучала в дверь, она не открывала, я подумала – может, уехала куда-то.
– Она не уезжала. – Он потёр переносицу. – Три недели назад. Во сне. Соседи вызвали полицию через четыре дня, когда почувствовали запах.
Меня затошнило. Четыре дня. Она лежала там четыре дня, и никто не заметил.
Кроме меня – никто не заходил.
– Я должна была – начала я.
– Вы носили ей продукты, – перебил он. – Два года. Каждую неделю.
Это был не вопрос.
– Да.
– Она писала о вас в письмах. «Добрая девочка сверху». Так она вас называла. Не знала имени, но писала. Каждое письмо – про вас.
Я снова почувствовала слёзы.
– Я не знала её имени тоже.
– Галина Петровна, – сказал он мягче. – Библиотекарь на пенсии. Моя мать.
Он замолчал. Потом открыл папку, достал документ.
– Вот завещание. Квартира – ваша.
***
Я смотрела на документ и не верила.
Всё было официально. Заверено у нотариуса. Моё имя – Полина Николаевна Самойлова. Откуда она узнала моё имя?
– Она узнала через паспортный стол, – сказал Антон, будто прочитал мои мысли. – Сказала, что соседка. Там написали ваше полное имя. Мама была настойчивой.
Я посмотрела на него.
– Вы не против?
– Чего?
– Что квартира – не вам.
Он усмехнулся. Не зло – устало.
– Я живу в Новосибирске. У меня там дом, работа, жизнь. Приехал на месяц, оформить всё. – Он помолчал. – Мама жила одна последние пятнадцать лет. После смерти отца. Я звонил раз в неделю. Приезжал раз в год. На день рождения.
Он замолчал.
– Вы приносили ей молоко чаще, чем я приезжал.
– Я не знала, что она одинока.
– А я – знал.
Мы сидели в тишине. За окном темнело. Ноябрь – темнеет рано.
– Она сама положила ключ вам в карман, – сказал он наконец. – Написала в записке. Последняя неделя апреля. Вы были в сером пальто. Она вышла на лестницу, когда вы спускались, сделала вид, что споткнулась. Вы помогли ей подняться. Она положила ключ в карман. Вы не заметили.
Я вспомнила.
Конец апреля. Тепло уже, но я надела пальто – утром было холодно. Спускалась по лестнице, старушка в синем халате сидела на ступеньке. Привстала, качнулась, я подхватила её под локоть. Она держалась за меня несколько секунд. Потом сказала «спасибо» и заковыляла к своей двери.
Вот тогда.
Она знала, что умрёт. И положила ключ мне в карман.
***
– Почему она не сказала просто? – спросила я. – Могла позвать меня, объяснить.
– Мама была гордой, – ответил Антон. – Не хотела, чтобы вы отказались. Или чувствовали себя обязанной. Она хотела, чтобы вы нашли ключ – и пришли. Сами. По своей воле.
– А если бы я его выбросила?
– Тогда – не судьба. – Он пожал плечами. – Но она верила, что не выбросите. Вы же не выбросили.
Нет. Не выбросила.
Я сидела в квартире Галины Петровны и смотрела на её сына. Он не отводил взгляда.
– Вам нужно будет оформить документы, – сказал он. – Я могу помочь. У меня ещё три недели здесь.
– Спасибо.
– И – он поколебался. – Может, поужинаем как-нибудь? Я хочу рассказать вам о маме. Какой она была. Вы её знали два года, но не знали – кто она.
Я кивнула.
– Я бы хотела узнать.
***
Антон ушёл, оставив мне папку с документами. Я осталась одна в квартире. Моей квартире.
Я прошлась по комнатам. Заглянула в шкаф – там висел тот самый халат. Тёмно-синий, с вышитыми белыми ромашками на кармане. Я провела по нему рукой. Ткань была мягкой, застиранной.
На полке стояли книги. Чехов, Толстой, Булгаков. Между страницами – засушенные цветы. Библиотекарь. Конечно.
На стене – фотографии. Молодая женщина с тёмными волосами и смеющимися глазами. Мужчина рядом – наверное, муж. Маленький мальчик на коленях. Антон.
Я смотрела на эти фотографии и думала о том, как мало мы знаем о людях рядом.
Два года я носила ей продукты. Сто четыре пакета. Сто четыре раза я стояла у её двери и протягивала молоко. И ни разу не зашла. Ни разу не спросила – как вы себя чувствуете? Нужно ли вам что-то ещё? Хотите, я посижу с вами?
Не спросила.
А она – запомнила.
Я села на диван, прижала к груди записку. Бумага пахла чем-то старым, сладковатым. Может, духами. Может, временем.
«Добрые люди должны иметь свой дом».
Я – добрая?
Я просто делала то, что казалось правильным. Видела – человек не выходит из квартиры. Покупала лишний пакет молока. Стучала в дверь. Протягивала пакет. Уходила.
Не подвиг. Не жертва. Просто – немного внимания.
А для неё это стало всем.
***
Три недели Антон приходил каждый день. Мы разбирали документы, ездили к нотариусу, в БТИ, в МФЦ. Он был терпеливым, спокойным, говорил мало. Но когда говорил – я слушала.
Галина Петровна преподавала литературу в библиотечном техникуме. Потом работала в районной библиотеке. Муж умер пятнадцать лет назад – инфаркт. Она осталась одна.
– Я звал её к себе, – сказал Антон. – В Новосибирск. Она отказывалась. Говорила – здесь мой дом, здесь мои книги.
– Здесь её жизнь.
– Да.
Мы сидели на кухне, пили чай. Я принесла печенье из пекарни у метро. Антон ел медленно, аккуратно.
– Вы похожи на неё, – сказал он вдруг.
– Я?
– Тихая. Спокойная. Делаете добро и не ждёте благодарности.
Я покраснела.
– Это не добро. Это просто – по-человечески.
– Для мамы это было добром.
Он посмотрел на меня. Глаза у него были тёмные, с золотистыми искрами. Уставшие, но тёплые.
– Я рад, что квартира досталась вам.
– Правда?
– Правда. Мама была бы рада тоже.
***
В последний день Антона в городе я пришла проводить его на вокзал. Он стоял на платформе с одной сумкой – приехал налегке.
– Спасибо, – сказала я. – За всё.
– Это вам спасибо. За маму.
Мы помолчали. Поезд уже объявили.
– Я буду приезжать, – сказал он. – На могилу мамы. И – он замялся, – к вам, если не против.
– Не против.
Он улыбнулся. Впервые за три недели – по-настоящему улыбнулся.
– Тогда – до встречи, Полина Николаевна.
– До встречи, Антон Сергеевич.
Поезд тронулся. Я стояла на платформе и смотрела, как вагоны уносят его вдаль.
Потом вернулась домой.
В свою квартиру.
***
Я переехала через неделю. Вещей у меня было немного – три коробки и старый чемодан. Комнату в коммуналке сдала в тот же день – желающих хватало.
Квартира пахла свежей краской. Я побелила потолки, переклеила обои на кухне. Оставила мебель Галины Петровны – она была крепкой, добротной. Советской.
На стену повесила её фотографии. Молодая, с тёмными волосами. С мужем. С маленьким Антоном.
И одну свою – где я стою на балконе, и за спиной видны крыши домов.
Мой дом.
Иногда по вечерам я сажусь на диван и читаю её книги. Чехов, Толстой, Булгаков. Между страницами до сих пор попадаются засушенные цветы. Я не убираю их. Пусть остаются.
Антон звонит раз в неделю. Иногда мы разговариваем час, иногда – пятнадцать минут. Он рассказывает о своей работе, о Новосибирске, о том, как скучает по матери. Я слушаю.
Весной он приедет снова. На девять дней.
Я жду.
***
Вчера я достала из шкафа то самое пальто. Серое, шерстяное, с большими карманами.
Надела его, засунула руки в карманы.
Пусто.
Ключ теперь висит на гвоздике у двери. Латунный, с картонной биркой на шнурке. Я не убрала его на связку с остальными ключами. Пусть висит отдельно.
Напоминание.
Два года я носила продукты незнакомой старушке. Не знала её имени. Не ждала ничего.
А она оставила мне дом.
Добрые дела возвращаются. Иногда – ключом в кармане пальто.