В деревне меня не любили. Завидовали. Я фермер современный, корма дорогие покупаю, прививки делаю. У меня в стаде была любимица — Зорька. Корова огромная, породистая, молока давала ведрами, жирного, сладкого.
15-го числа зашел ко мне сосед, дядя Паша. Мужик старый, вредный. Посмотрел на Зорьку и сплюнул:
— Хороша скотина. Только зря ты, Серега, всем рассказываешь, сколько надаиваешь. Завтра **Гордеев день**. Ведьмы голодные с гуляний возвращаются. Они таких справных первыми примечают. Привяжи свечку к рогам, да салом ворота помажь.
Я только рукой махнул.
— Дядя Паша, иди проспись. У меня сигнализация и камеры. Какая ведьма?
— Ну гляди, — пробурчал он. — Не хвались, говорю. Гордыня до добра не доведет.
Ночь опустилась тихая. На камерах — чисто. Я лег спать, довольный собой.
Проснулся в три ночи от звука.
Монитор системы наблюдения, что стоял в спальне, мигал. Одна камера, та, что внутри коровника, сбоила. Изображение шло рябью, звук трещал.
Но сквозь помехи я услышал пение.
Тихое, заунывное женское пение.
*«Белая, белая, дай мне силы... Красная, красная, дай мне жилы...»*
Я схватил ружье (в деревне без него никак) и фонарь. Выскочил во двор.
У дверей хлева замок был цел. Сигнализация молчала.
Но изнутри доносился ритмичный звук: *Цвик... Цвик... Цвик...*
Так бьют струи молока о дно пустого ведра.
Только звук был слишком быстрый. Бешеный.
Я рванул дверь.
В луче фонаря я увидел Зорьку.
Она стояла на коленях. Ноги её подогнулись, голова моталась из стороны в сторону, глаза закатились.
А под ней, прямо в грязи, сидело Существо.
Сзади оно напоминало худую, голую старуху с неестественно длинными руками и выпирающим позвоночником. Кожа серая, в пятнах, как у жабы.
Она "доила" корову.
Только делала она это не руками.
Она вцепилась зубами в вымя. И сосала. Жадно, с чавканьем, захлебываясь.
И струйки, которые текли по её подбородку, были не белыми. Они были черными в свете фонаря. Кровь.
Корова уже не мычала. Она просто медленно усыхала. Её бока впадали, шкура обвисала на ребрах, словно из неё выкачивали не просто кровь, а саму жизнь, саму форму.
— Эй! — заорал я, передергивая затвор.
Существо оторвалось от вымени. Медленно повернуло голову.
Лица у неё не было. То есть, оно было, но... перевернутое. Рот был на лбу, а глаза — на подбородке. И эти глаза горели сытым, мутным светом.
— **Сладкое...** — прошамкал рот на лбу. — **Ты хвалился. Ты звал. Я пришла.**
Я выстрелил.
Дробь прошила воздух, ударила в стену.
Тварь двигалась быстрее пули. Она прыгнула на балку под потолком, как паук.
— **Мало!** — визжала она, бегая по потолку вверх тормашками. — **Ещё хочу!**
Зорька рухнула на бок. Мертвая. Сухая, как мумия.
Тварь спрыгнула вниз, прямо на меня.
Я успел ударить её прикладом. Ощущение было, будто ударил по мешку с мокрым песком.
Она отлетела, зашипела и... рассыпалась.
Просто распалась на кучу жирных, серых мотыльков, которые вихрем вылетели в открытую дверь.
Утром ветеринар только руками развел.
— Полное обескровливание. Ни капли не осталось. И органы... высохли.
Сосед, дядя Паша, пришел, посмотрел на труп коровы и на меня.
— Я ж говорил. Ведьмы в Гордеев день молоко не пьют. Им руда (кровь) нужна. А ты хвастался. Вот она на голос и пришла. Скажи спасибо, что тебя не выдоила.
Теперь я молчу. О своих успехах, о деньгах, о здоровье — ни слова.
Потому что иногда, когда я захожу в новый хлев, я вижу на балках серых мотыльков. Они сидят и ждут, когда я снова возгоржусь чем-нибудь живым.