Я живу одна в частном доме на окраине, муж в рейсе. О традициях Старого Нового года знаю с детства: 14 января жди «посевальщиков». Обычно это соседские пацаны, прибегают ни свет ни заря, кидают горсть риса или пшена в коридоре, кричат: «Сею, вею, посеваю, с Новым годом поздравляю!», получают свои сто рублей и конфеты и убегают. Милый обычай, ничего особенного.
В то утро стук в дверь раздался слишком рано. На часах было 04:15. Темнота за окном хоть глаз выколи, мороз трещит, фонарь у ворот перегорел еще с вечера.
«Кого нелегкая принесла?» — подумала я, накидывая халат.
Посмотрела в глазок. Темно, но силуэт виден. Маленький, щуплый. Ребенок. Стоит без шапки, в каком-то пальтишке кургузом.
— Кто там?
— **Сеять пришел...** — голос тихий, детский, но какой-то надтреснутый, как у старичка. — **Открывай, хозяйка. Первый гость — к богатому урожаю.**
Я засомневалась. Рано же совсем. Но примета есть примета: не пустишь посевальщика — удачу отпугнешь. Да и жалко пацана, замерзнет же.
Я открыла дверь.
Мальчик шагнул через порог.
При свете прихожей я его разглядела и обмерла.
Одежда на нем была странная — не куртка китайская, а какой-то зипун из грубой мешковины, грязный, пахнущий сырой землей. Лицо серое, будто пылью присыпанное, а глаз не видно — челка длинная, сальная падает.
И холодом от него повеяло таким, что у меня зуб на зуб не попадал. Не зимним холодом, а могильным, затхлым сквозняком.
Он не стал петь веселые частушки. Он просто сунул руку в карман (карман был оттопырен и мокрый) и с размаху швырнул горсть «зерна» мне под ноги, на коврик.
Только это была не пшеница.
На пол упали черные, блестящие, склизкие семена, похожие на жуков. И еще... зубы. Мелкие, желтые, человеческие зубы.
— **Сею, вею...** — пробормотал он, не поднимая головы. — **В дом беду не пускаю, свою сажаю. Расти, расти, горькая трава, полынь-лебеда, мертвая голова.**
— Ты что делаешь, паршивец?! — крикнула я, хватаясь за веник.
Мальчик вдруг поднял голову.
Глаз у него не было. Вместо них были зашитые грубыми нитками веки.
Он улыбнулся беззубым ртом (а зубы-то вот они, на полу!) и попятился назад, в темноту двора.
— **Приняла... Приняла...** — прошелестел он и исчез, растворился в метели, даже следов на снегу не оставил.
Я захлопнула дверь, сердце колотилось где-то в горле. Трясущимися руками начала сметать эту гадость.
Но «зерна» вели себя странно. Стоило мне коснуться их веником, как они начали... зарываться.
Прямо в ламинат.
Черные семечки с хрустом вгрызались в твердое покрытие, словно клещи в кожу, и исчезали внутри пола. Зубы тоже — цок-цок — и провалились в щели.
Через пять минут пол был чист. Только маленькие дырочки остались, будто жук-короед прошел.
Я подумала, что схожу с ума. Залила всё хлоркой, ушла на кухню пить валерьянку.
К обеду в доме стало душно. Влажность поднялась, как в теплице. Обои начали отходить от стен.
А потом я услышала треск.
В прихожей вздулся ламинат.
Из-под пола, проламывая доски, лезли ростки.
Но это была не рожь и не пшеница.
Это были толстые, бледные, мясистые стебли без листьев. Они были похожи на пальцы утопленников. Они росли на глазах, извиваясь, оплетая вешалку, обувную полку. От них шел сладковатый, тошнотворный запах гнилых лилий.
Я схватила нож, попыталась срезать один стебель.
Из среза брызнула густая, темная кровь.
Дом застонал. Стены задрожали.
Растения поперли отовсюду — из-под плинтусов, из розеток. На концах стеблей начали набухать бутоны.
Один бутон лопнул прямо передо мной.
Внутри цветка не было тычинок.
Там был маленький, сморщенный человеческий глаз, который бешено вращался.
Я поняла: это **«Васильев урожай»**. Древняя порча, когда вместо хлеба в дом засевают *сорняк Нави*. И он растет не на земле, он растет на жизненной силе хозяев.
Я выбежала из дома в чем была — в тапочках, в халате.
Обернулась у ворот.
Дом уже не был моим. Окна изнутри были залеплены бледной зеленой массой. Стекла трещали.
А на крыше, у трубы, сидел тот самый мальчик.
Он болтал ногами и ритмично стучал пятками по крыше.
*Тук... Тук... Тук...*
Дом пришлось сжечь. Пожарные сказали — проводка. Никто не поверил, что за полдня внутри выросли джунгли из плоти.
Теперь я живу в квартире, на пятом этаже.
Но каждый год, 14 января, я баррикадирую дверь. Я не открываю никому.
Потому что вчера, когда я выносила мусор, я нашла у себя в почтовом ящике горсть черных семян и молочный детский зуб.
Они нашли меня. Урожай еще не собран.