Людмила Петровна любила свою нынешнюю работу. Странно, наверное, слышать такое о должности санитарки, особенно если знать, что еще полгода назад к ней обращались исключительно «Людмила Петровна» и никак иначе, а в кабинете висели грамоты от министерства образования. Но выйдя на пенсию, она вдруг поняла: сидеть в четырех стенах, поливать герань и смотреть в окно — это медленная смерть. Человек жив, пока он нужен. Пока ноги ходят, а руки делают, надо приносить пользу.
Она пробовала отдыхать. Честно продержалась два месяца. Но тишина пустой квартиры звенела в ушах, напоминая о том, о чем помнить не хотелось. Поэтому, увидев объявление «Требуется санитарка в родильное отделение», она, не раздумывая, пошла. Здесь было тепло, пахло хлоркой и молоком, а главное — здесь была жизнь. Самая настоящая, кричащая, требующая внимания жизнь.
— Ну что ты, милая, нос повесила? — Людмила Петровна мягко улыбнулась молодой женщине, которая только утром родила и теперь лежала, отвернувшись к стене. — Все самое страшное позади. Сейчас тебе кулечек твой принесут, кормить будешь. Счастье-то какое!
Женщина в кровати даже не шелохнулась. Ее плечи мелко подрагивали, а взгляд, устремленный в одну точку на крашеной стене, был пугающе пустым.
— Устала, поди, — вздохнула санитарка, отжимая тряпку. — Ничего, отойдешь. Организм молодой, сильный. Скоро забудешь эту боль, только радость останется.
Молодая мамочка вдруг резко повернулась. В ее глазах стояли слезы, но не от счастья, а от какого-то звериного, загнанного ужаса.
— Не принесут, — прошептала она одними губами. — Я отказалась.
Людмила замерла со шваброй в руках. Сердце пропустило удар, потом второй, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать. Этот взгляд… Отрешенный, безумный, полный отчаяния. Она видела такой взгляд лишь однажды. Ровно сорок пять лет назад. В собственном зеркале.
Людмила Петровна быстро домыла палату, стараясь не смотреть на несчастную девчонку, и вышла в коридор. Ей нужно было отдышаться. За столько лет она научилась жить со своей болью, зацементировала ее глубоко внутри, построила вокруг нее стену из работы, книг и строгой дисциплины. Но сейчас, увидев эти глаза, плотина рухнула. Воспоминания нахлынули мутной, тяжелой волной.
Ей было семнадцать. Золотая медалистка, гордость школы, надежда родителей. Мама — профессор филологии, папа — ведущий инженер НИИ. В их доме не говорили о чувствах, говорили о достижениях. «Люда, ты должна соответствовать», «Люда, мы возлагаем на тебя надежды», «Люда, не подведи». И Люда не подводила. До того самого мая, когда встретила Игоря.
Он был старше всего на три года, но казался ей пришельцем из другой вселенной. Свободный, дерзкий, с гитарой за спиной и ветром в голове. У отличницы сорвало крышу. Она впервые почувствовала, что живет не по инструкции. Учебники полетели в дальний угол, в дневнике появились первые четверки, что для их семьи было равносильно катастрофе.
А потом все пошло по сценарию дешевой драмы. Люда поняла, что беременна. Поняла поздно, потому что мама, будучи женщиной высокой науки, считала разговоры о физиологии чем-то низменным и постыдным.
Когда Люда, дрожа от страха и счастья, рассказала Игорю о «нашем малыше», он расхохотался. Зло, обидно, прямо ей в лицо.
— Ты нормальная вообще? — он сплюнул под ноги. — Какая семья? Мне в армию осенью, какая еще семья? Иди, решай проблему, пока не поздно. Мне этот хомут на шею не нужен.
Люда тогда стояла и улыбалась. Глупо так, растерянно. Мозг отказывался верить. Ей казалось, что он шутит, что сейчас обнимет и скажет: «Не бойся, мы справимся».
— Игорь, ну как же… Нам надо к моим родителям пойти, сказать… — лепетала она.
— К родителям? — он покрутил пальцем у виска. — Сама иди. Дура набитая.
Он ушел, а она сползла по шершавой стене подъезда прямо на грязный бетонный пол. Мир рухнул. Но оставалась надежда. Родители. Они строгие, да. Требовательные. Но они же родители. Они не бросят.
Вечером того же дня состоялся суд. Люда сидела на стуле посреди гостиной, как подсудимая, а родители выносили приговор.
— Безответственность, — чеканила слова мама, снимая очки в роговой оправе. — Я не понимаю, как в твоей голове, в которую мы вложили столько знаний, могла поселиться такая глупость. Ты должна была стать ученым, а становишься… даже слово это произносить противно.
Отец молчал, глядя в окно. Его молчание было страшнее маминых слов. Он словно уже вычеркнул ее из своей жизни.
— Мам, пап, что мне делать? — рыдала Люда.
— Вопрос стоит иначе: что делать нам с отцом? — холодно ответила мать. — Мы уважаемые люди. Позор нам не нужен. Значит так. Переходишь на домашнее обучение по состоянию здоровья. Живешь на даче до родов. А потом оставляешь ребенка в роддоме.
— Мама! Нет!
— Тогда собирай вещи и уходи, — отрезал отец, не поворачиваясь. — У тебя всегда есть выбор. Либо ты наша дочь и живешь по правилам приличных людей, либо иди к своему гитаристу и живи в грязи. Но знай: порог этого дома ты больше не переступишь.
Полгода ее обрабатывали. Ежедневно, методично, безжалостно. Ей внушали, что она преступница, что ребенок сломает жизнь не только ей, но и пожилым родителям, что она не сможет ничего дать этому ребенку. И она сломалась. К моменту родов Люда уже твердо верила: отказ — это единственное правильное решение. Это благо.
Она родила мальчика. Крепкого, горластого. Даже не взглянула на него, сразу подписала бумаги. Вышла из роддома с пустыми руками и пустой душой.
Много лет прошло. Замуж она так и не вышла. Детей больше не родила. Всю жизнь жила будто в наказание самой себе. И в роддом этот устроилась не просто так, а словно пытаясь закрыть гештальт, вымолить прощение у мироздания, помогая другим.
— Людмила Петровна, вы чего застыли? — голос молоденькой медсестры Кати вырвал ее из оцепенения.
— А? Да так, задумалась, — встрепенулась Людмила. — Пойду, там в шестой палате еще протереть надо.
На следующий день, придя на смену, Людмила Петровна застала в отделении переполох.
— Галя, что стряслось? — спросила она напарницу, которая с озабоченным видом пересчитывала пеленки.
— Ой, Петровна, беда! Сбежала наша «кукушка» из пятой палаты! Та самая, черненькая, молчаливая. Ночью, пока пост пустой был, собралась и деру дала. А мальчонку оставила.
Людмила похолодела. Та самая девочка.
— Как сбежала? Совсем?
— Ну а как еще? Вещи свои забрала, халат казенный на кровати бросила и поминай как звали. Заведующая рвет и мечет, девчонкам-медсестрам попало по первое число.
Людмила Петровна бросила швабру и поспешила на пост. Там сидела заплаканная Леночка, дежурившая этой ночью.
— Лен, не реви, — строго сказала Людмила. — Слезами горю не поможешь. Адрес у нее есть? В карте посмотри.
— Д-да какой смысл? — всхлипнула Лена. — Мы не имеем права ее искать. Полицию вызовут, опеку… Заберут малыша в дом малютки и все.
— Ты не имеешь, а я частное лицо, — отрезала Людмила. — Пиши адрес. Быстро.
— Зачем вам?
— Затем, что детей бросать нельзя. Это на всю жизнь дыра в сердце. Если есть хоть шанс ее вернуть, я должна попробовать.
Лена, шмыгая носом, порылась в бумагах и протянула клочок бумаги.
— Вот. Улица Гагарина, дом двенадцать. Это на другом конце города.
— Ничего, доеду.
Она едва дождалась конца смены. Ноги гудели, но усталости Людмила не чувствовала. Ей казалось, что если она сейчас не успеет, не остановит эту девочку, то совершит преступление во второй раз.
Обычная панельная девятиэтажка. Серый двор, забитый машинами. Людмила Петровна нашла нужный подъезд, поднялась на лифте. Сердце колотилось так, что отдавалось шумом в ушах.
Девушку звали Таня. Больше Людмила о ней ничего не знала.
Звонок. Тишина. Еще звонок.
За дверью послышались шаги, щелкнул замок. Дверь открылась.
Людмила Петровна набрала в грудь воздуха, чтобы начать свою речь, и… задохнулась. Слова застряли в горле колючим комом. Она вцепилась рукой в косяк двери, чтобы не упасть.
На пороге стоял мужчина. Высокий, седеющий, в очках. Он смотрел на нее строго и вопросительно.
Этого не могло быть. Это была галлюцинация, игра больного воображения. Но мужчина был реален. И он был как две капли воды похож на ее отца. Те же глаза, тот же разрез губ, та же складка между бровей. Тот самый отец, который сорок пять лет назад выгнал ее из комнаты со словами «у тебя есть выбор».
— Вам кого? — спросил мужчина, поправляя очки характерным жестом — точно так же делал ее папа.
— М-мне… — голос Людмилы дрожал и срывался. — Мне бы Татьяну.
Мужчина нахмурился.
— Вы из института? Таня приболела, она взяла академический отпуск. Мы отправили ее к тетке в деревню, на свежий воздух. Подлечиться.
Людмила Петровна смотрела на него и не могла отвести взгляд. Это было какое-то наваждение.
— Нет, я не из института, — она собрала волю в кулак. — Я из роддома. Нам нужно поговорить. Срочно. И Таня, я знаю, здесь.
Лицо мужчины изменилось. С него слетела маска вежливого безразличия, проступил страх.
— Проходите, — сухо бросил он, отступая в сторону.
В квартире пахло валерьянкой и дорогим кофе. На кухне сидела женщина — худенькая, с заплаканными глазами. Увидев гостью в форме санитарки (Людмила забыла переодеть куртку под пальто), она испуганно прижала руки к груди.
— Здравствуйте, — тихо сказала Людмила, проходя и садясь на предложенный стул. — Меня зовут Людмила Петровна.
— Владимир Николаевич, — представился хозяин. — А это моя супруга, Ирина Сергеевна. Что вы хотели нам сообщить?
Людмила посмотрела на них. Интеллигентные люди. Приличная семья. Книжные полки до потолка. Все как у нее тогда.
— Я пришла не обвинять, — начала она. — Я пришла рассказать историю. Свою историю. Простите, если это займет время, но это важно.
И она рассказала. Все, без утайки. Про Игоря, про маму-профессора, про отца-инженера. Про то, как ей выкручивали руки и душу. Про то, как она оставила сына и как жила с этим эти сорок пять лет.
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене.
— Я не понимаю, — наконец произнес Владимир, нервно постукивая пальцами по столу. — К чему вы нам это рассказываете? Причем тут наша дочь? Учеба — это ее выбор. Мы не давили.
— Давили, — тихо сказала Людмила. — Даже если не словами, то ожиданиями. Вы так хотели гордиться ею, что она побоялась вас разочаровать. И когда случилась беда, она решила, что лучше убить в себе человека, чем расстроить папу и маму.
— Какая беда? — вскрикнула Ирина Сергеевна. — Таня просто переутомилась!
— Ваша Таня вчера родила мальчика, — жестко сказала Людмила. — И сегодня сбежала из роддома, оставив его там. Потому что боялась прийти с ним сюда. К вам.
Владимир Николаевич побледнел так, что стал похож на мел. Он тяжело опустился на стул, схватившись за сердце.
— Этого не может быть… Она же просто поправилась… Мы думали, гормоны… Мы же в командировке были полгода…
— Она скрывала. Носила широкие кофты. Врала, что все хорошо. Потому что знала: вы не простите.
— Господи, — прошептала мать, закрывая лицо руками. — Мы же не звери… Мы бы поняли…
— Дети часто думают о нас хуже, чем мы есть, — грустно улыбнулась Людмила. — Или лучше. Они просто боятся не соответствовать.
В коридоре скрипнула дверь. В проеме показалась бледная, шатающаяся фигура. Таня. Она слышала всё.
— Мама… Папа… — прошептала она, сползая по косяку.
Ирина Сергеевна бросилась к дочери, обняла, зарыдала. Владимир Николаевич сидел неподвижно, глядя в одну точку. Потом он медленно поднял глаза на Людмилу Петровну.
— Вы сказали… вас тоже оставили родители?
Людмила кивнула.
— Странная штука жизнь, — ее голос дрогнул. — У вас день рождения… случайно не четырнадцатого августа?
Владимир вздрогнул всем телом. Очки сползли на нос.
— Откуда… откуда вы знаете?
Людмила Петровна почувствовала, как по щекам текут горячие слезы. Она встала, подошла к нему вплотную и вгляделась в родинку над левой бровью. Такую же, как была у того крошечного свертка, который она сорок пять лет назад оставила на казенной кровати.
— Вы очень похожи на моего отца, — прошептала она. — И на меня. У меня такая же родинка. Вот здесь.
Она откинула челку. Владимир смотрел на нее, расширив глаза, и в этих глазах плескался ужас узнавания. Он тоже, видимо, что-то чувствовал всю жизнь. Какую-то тайну, недосказанность в своем усыновлении, о котором, возможно, знал или догадывался.
— Мама? — это прозвучало не как слово, а как выдох.
— Прости меня, — Людмила закрыла рот рукой, чтобы не завыть в голос. — Я знаю, просить прощения поздно и глупо. Я не имею права. Я просто… я не знала, что ты — это ты. Я пришла спасти Таню. Чтобы она не повторила мою судьбу.
В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом. Таня с матерью замерли в дверях.
— Уходите, — тихо сказал Владимир.
Людмила кивнула. Она ожидала этого. Чего еще она ждала? Объятий? Радости? Она предательница.
— Я понимаю. Простите. Главное — заберите малыша. Не оставляйте его. Он ни в чем не виноват.
Она развернулась и пошла к выходу. Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком, отсекая ее от возможного счастья, которое она сама же и разрушила полвека назад.
Людмила Петровна вернулась домой, легла на диван и отвернулась к стене. Жизнь кончилась. Теперь окончательно. Она сделала то, что должна была, но эта встреча выпотрошила ее душу.
Она взяла больничный. Не выходила из дома неделю. Лежала, смотрела в потолок, пила чай, который казался безвкусным.
Через неделю в дверь позвонили. Настойчиво, требовательно.
Людмила Петровна, шаркая тапочками, поплелась открывать. Наверное, соседка снизу, опять залила.
Она открыла дверь и отшатнулась.
На пороге стояла вся семья. Владимир, Ирина, Таня. А на руках у Владимира спал, завернутый в голубое одеяло, маленький комочек.
— Можно? — спросил Владимир. Голос его был хриплым, но твердым.
— З-зачем? — пролепетала Людмила.
— Мы забрали его, — сказала Таня, выступая вперед. Глаза у нее сияли, хотя лицо было еще бледным. — Назвали Алешей.
— Мы много говорили, — продолжил Владимир, глядя в пол, а потом прямо в глаза Людмиле. — Это было трудно. Очень трудно. Я злился. Я ненавидел вас эти дни. Но потом я посмотрел на этого карапуза… И подумал: если бы не вы, его бы сейчас не было. И Тани бы не было. И меня.
— Володя… — выдохнула Людмила.
— Мы не можем вычеркнуть сорок пять лет, — сказал он. — И я не знаю, смогу ли я называть вас мамой. Пока нет. Но вы — бабушка Тани. И прабабушка Алексея. Это факт. А факты, как ученый, я привык уважать.
Ирина Сергеевна подошла и мягко коснулась руки Людмилы:
— Давайте попробуем? Ради детей. Мы же интеллигентные люди.
Людмила Петровна зарыдала, закрывая лицо руками. Впервые за сорок пять лет это были слезы очищения.
— Ну будет вам, будет, — Владимир неловко переложил младенца на одну руку и приобнял ее другой. — Ставьте чайник. Мы торт купили.
***
Прошло три месяца.
Людмила Петровна сидела на лавочке в парке, осторожно покачивая коляску. Осень раскрасила деревья в золото и багрянец, солнце светило мягко и ласково.
Таня сдавала сессию — она все-таки решила не брать академ, а родители и бабушка пообещали помочь с малышом. Владимир и Ирина были на работе.
Рядом на скамейку плюхнулся вихрастый парень с рюкзаком. Нервный, дерганный.
— Здравствуйте, — буркнул он, косясь на коляску.
— Здравствуй, — вежливо ответила Людмила.
— А это… это Тани ребенок?
Людмила внимательно посмотрела на него.
— Тани. А ты кто такой будешь?
— Я… я отец, наверное, — парень опустил голову. — Я Сережа. Мы с Таней поругались тогда… Я испугался. Сказал глупость. А она исчезла. Я искал ее, звонил, а телефон выключен.
— Испугался, значит, — протянула Людмила. — Бывает. Страх — дело такое, липкое.
— Я дурак был, — горячо заговорил парень. — Я люблю ее. И мелкого этого… я ж не знал, что она родит! Я думал, она аборт сделает, как я сказал… А потом понял, что если сделает — я себе не прощу. Я к родителям ее ходил, меня выгнали. Сказали, знать меня не хотят.
Людмила усмехнулась. История повторялась, но теперь у нее был другой сценарист.
— Выгнали, говоришь? Ну, это они сгоряча. Владимир Николаевич строгий, но отходчивый.
— А вы кто?
— Я? Я прабабушка. Люда.
Парень вытаращил глаза.
— Прабабушка? Вы же молодая совсем!
— Ну, спасибо за комплимент, — рассмеялась она. — Знаешь что, Сережа. Приходи сегодня вечером к нам. На улицу Гагарина. Торт купи. И цветы Ирине Сергеевне. И Тане.
— А пустят?
— Со мной пустят. Я теперь там за главную по воспитательной части. Скажу, что внук пришел знакомиться. А там посмотрим.
Парень вскочил, сияя как начищенный пятак.
— Спасибо! Я приду! Я обязательно приду! Можно… можно посмотреть?
Людмила откинула полог коляски. Сережа заглянул внутрь, и на его лице расплылась такая нежная, такая глупая улыбка, что у Людмилы Петровны защемило сердце.
— Копия я, — шепнул он.
— Иди уже, папаша, — подтолкнула его Людмила. — Готовься к обороне. Разговор будет долгий.
Он убежал, а Людмила Петровна откинулась на спинку скамейки и подставила лицо солнцу. Жизнь, оказывается, удивительная штука. Она может сломать тебя об колено, протащить лицом по асфальту, а потом, когда ты уже ничего не ждешь, подарить такой закат, который стоит всех рассветов.
В коляске завозился Алешка.
— Спи, мой хороший, спи, — прошептала она. — У нас все будет хорошо. Теперь точно будет. Мы своих не бросаем. Больше никогда.
Если вам понравилась история просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!