Звонок от мамы застал меня на пороге квартиры. Я держала в одной руке пакет с молоком и хлебом, в другой — ключи, и пыталась не уронить ни то, ни другое. Стояла и слушала этот голос, который из милого и заботливого за последние пять лет превратился в заострённую стрелу, всегда попадающую в одно и то же место.
— Алло, Алиночка? Ты дома?
— На пороге, мам. Что-то случилось?
— Какой ужас, девочка моя, — её голос дрожал от притворного ужаса, за которым я уже научилась распознавать предвкушение. — У Серёжи, племянника твоего, знаешь, в общаге ремонт! Срочный! Канализацию прорвало прямо в их комнату. Вещи насквозь промокли, жить негде. Мы с Людой думаем…
Я закрыла глаза, прислонилась лбом к прохладной стали двери. Уже знала, о чём она думает. Я вставила ключ в замок, повернула. Скрипнула та самая половица в прихожей, которую я так и не починила за два года. Я знала каждую щель в этих обоях, каждый скрип паркета. Это был мой дом. Наш дом. Теперь — только мой, по крайней мере, в моей голове.
— …что его нужно на пару недель к нам. Ну, пока всё не высохнет и не приведут в порядок.
— Мам, у нас же только две комнаты. Твоя и моя, — сказала я как можно более нейтрально, ставя пакет на табуретку-тумбочку, подаренную соседкой Тамарой Петровной.
— Ну вот именно! — обрадовалась мама, словно я сама подала ей идею. — Твоя же комната просторная. А ты, вон, всё равно на работе с утра до вечера. Он тебе не помешает. Он мальчик тихий. Поучится там, поспит…
Я промолчала. Молчание было моим лучшим оружием в последнее время. Оно её выводило из себя, заставляло договаривать то, что она хотела сказать с самого начала.
— Ну что ты молчишь? — голос мамы стал резче. — Неудобно как-то, родственник ведь. Да и Люда меня упрашивает, плачет почти. Неудобно отказывать.
Люда — её младшая сестра, тётя Люда, мать Серёжи. Женщина, которая считала, что раз её сестра — успешный организатор свадеб (мама любила это подчёркивать), то она обязана быть благодетельницей для всей родни. А я, дочь, обязана быть удобной.
— Ладно, подумаю, — сказала я и положила трубку.
Слово «подумаю» было ошибкой. Для мамы оно означало «да». На следующий вечер она пришла домой не одна. С ней был Серёжа — долговязый парень лет девятнадцати, с потухшим взглядом и наушником в одном ухе.
— Вот, Алиночка, познакомься! Сереженька! — мама говорила так, будто приводила мне домашнего питомца. — Он сегодня уже тут переночует, ладно? Завтра мы с ним уже всё обсудим.
Серёжа мотнул головой в мою сторону, что-то неразборчиво пробормотал и уставился в телефон. Мама повела его по коридору, прямо в мою комнату.
— Вот, смотри, какая светлая! И стол хороший, учиться удобно. Алина у нас аккуратная, книжек лишних нет.
Я стояла в дверях и смотрела, как незнакомый парень рассматривает мои полки, мой стол, заваленный эскизами схем разводок для того же ремонта в подъезде (я рисовала их для сантехника Дмитрича из 33-й квартиры, чтобы он понял, где что перекрывать). На моей кровати лежала мягкая игрушка — пёс Тузик, которого мне сшила маленькая Дашенька с третьего этажа после того, как я помогла ей с проектом по окружающему миру. Это была не просто комната. Это была моя крепость. И сейчас в неё без спроса вошли чужаки.
— Мам, — сказала я тихо. — Можно тебя на минутку?
Она вышла в коридор с сияющей улыбкой «гостеприимной хозяйки».
— Что, доченька?
— Мы же не договаривались, что он сегодня остаётся. И вообще… Я не готова.
Улыбка сползла с её лица, как маска.
— Алина, что за неуместный эгоизм? Чем ты не готова? Подстилку чисто постелил — и всё дела. У парня ЧП! Ты что, совсем сердцем очерствела, работая со старыми брюзгами по подъездам?
«Работая со старыми брюзгами» — это было про моё главное умение и единственный источник спокойствия. Я не просто «работала». Я была тем, к кому шли. К Алине, которая разберётся. У которой на столе всегда есть чай и конфеты для соседских kids, которая помнит, что у бабы Глаши из 45-й больные ноги и ей нужно помочь спустить мусор, которая знает, как договориться с председателем, чтобы тот не поднимал взносы резко. У меня не было офиса и должности. У меня было уважение. И это было дороже любой зарплаты с прошлой работы в call-центре.
— Это мое личное пространство, — упрямо повторила я.
— Личное, личное! — фыркнула мама. — Пока замуж не вышла и в этой квартире живёшь, о личном пространстве не мечтай. Всё общее.
Она развернулась и снова пошла в комнату, к Серёже. Я осталась стоять в коридоре. В ушах гудело. Руки похолодели. Я взглянула на ключи, всё ещё зажатые в ладони. Тот, что от нашей квартиры, был старенький, с потёртым жёлтым брелоком в виде солнышка. Я помнила, как мы с мамой купили эти брелоки на рынке, когда я переехала сюда после института. Тогда она сказала: «Теперь у нас общий дом, доча». Общий.
***
На следующий день я вернулась с «обхода» — помогала Тамаре Петровне заполнять квитанции через интернет — и замерла на пороге своей комнаты. На столе, поверх моих эскизов, лежала чья-то чёрная футболка. На спинке стула висела куртка. А на фасаде моего шкафа, на уровне глаз, была прилеплена ярко-оранжевая стикер-бумажка. На ней было выведено корявым мужским почерком: «СЕРЁЖА».
Это было как пощёчина. Тихая, демонстративная, унизительная. Она даже не стала меня дожидаться, чтобы сказать. Она просто отметила территорию. Для неё это уже было решённым делом.
Я не стала срывать бумажку. Не стала убирать вещи. Я осторожно прикрыла дверь и пошла на кухню. В голове, холодно и чётко, как схема разводки труб, начало выстраиваться решение. Но для него нужны были улики. Подтверждения. Чтобы потом не было «ой, да я же по-доброму, ты всё неправильно поняла».
Мама вернулась поздно, сияющая. У неё был «удачный день» — удалось заполучить в качестве площадки для свадьбы новый пафосный ресторан у кого-то из «нужных» знакомых. Она любила рассказывать о своих профессиональных победах, но только тем, кто, по её мнению, мог оценить её уровень. Соседям она говорила о работе свысока, с намёком, что её мир — это мир блеска и роскоши, а не покосившихся панелек.
— Ой, Алиночка, ты дома! — она зашла на кухню, сняла тренч от «какого-то очень хорошего бренда» (она всегда подчёркивала это) и повесила на стул. — Сереженька уже обживается, я смотрю. Молодец. А знаешь, я тут с Людой поговорила… — она села напротив меня, её глаза блестели. — Там, в общаге, ремонт затянется. На месяц минимум. А потом уже и сессия у него на носу. Ему так туда-сюда ездить — времени никакого не останется. Так что…
Она сделала паузу, ожидая моей реакции. Я молча помешивала чай в кружке.
— Так что мы думаем… пусть поживёт тут подольше. Твоя комната ему очень нравится! А ты… — она махнула рукой. — Тебе тридцать один, Алина. Не ребёнок. Пора бы и о своём гнезде подумать. Или ты так и будешь со мной до пенсии сидеть? Смеяться же будут.
— Кто будет смеяться, мам? — спросила я тихо.
— Да все! Родня! Подруги! — она вскинула брови. — Дочь непойми что в тридцать лет с мамой живёт. Я же для твоего блага. Освободишь комнату — появится стимул, может, наконец, личную жизнь наладишь. А Серёже — польза. Студенту всегда тяжело.
И тогда она произнесла это. Тихо, но с непоколебимой уверенностью человека, который просто констатирует факт, как погоду за окном.
— **«Отдай свою комнату племяннику, ты же замуж скоро вылетишь!»**
Воздух в кухне будто стал густым и тяжёлым. Звук помешивания ложечкой о фарфор прозвучал оглушительно громко. Я перестала мешать. Поставила кружку на стол. Посмотрела на неё. На её новую блузку с крупным логотипом, на идеально подведённые глаза, на уверенную позу. Она не просила. Она заявляла. Потому что я была не субъектом, а объектом в её картине мира. Дочерью, которая должна быть удобной и соответствовать ожиданиям её окружения.
— Я ничего никому не отдаю, — сказала я ровно, без интонации.
— Алина, не будь эгоисткой! — её голос зазвенел. — Это же временно!
— Нет, — сказала я и встала. — Это моя комната. В моей квартире. В нашей квартире. И пока я здесь живу, я решаю, кто в ней будет ночевать.
Она фыркнула, откинулась на спинку стула.
— Твоя квартира? Наша? Милая, ты забываешь, кто здесь хозяйка. Я тут прописана. Я участвовала в приватизации. Это моя доля. И я решаю, как ей распоряжаться.
— Значит, ты хочешь прописать у нас в комнате Серёжу? — уточнила я.
— Ну, если потребуется… для института… — она замялась, поняв, что зашла слишком далеко.
— Понятно, — сказала я и вышла из кухни.
В тот вечер я не могла уснуть. Лежала и смотрела в потолок, слушала, как за стеной храпит Серёжа. Я думала не о мести. Я думала о выживании. О том, что мой собственный дом перестал быть моим. Что мама видит в нём не семейное гнездо, а актив, которым можно жонглировать, чтобы повысить свой статус в глазах сестры. Моя комната стала разменной монетой в её игре «я — лучшая сестра и тётя».
Я вспомнила разговоры. Её постоянные намёки: «Вот Люда говорит, её знакомая так дочь выставила — та сразу замуж выскочила!», «Пока ты тут корни пускаешь, другие жизнь живут». Корни. Да, я их пустила. Глубокие и крепкие. Но не в этих стенах, а в людях вокруг. И эти корни теперь могли стать моей опорой.
***
Наступила неделя, которую мама объявила «испытательным сроком» для Серёжи. И для меня. Она стала чаще приводить его, оставлять ночевать. При этом всячески демонстрировала свою «заботу» при свидетелях. Как-то раз она на лестничной клетке, нарочито громко, сказала соседке Валентине:
— Ой, Валь, понимаешь, какая ситуация… Племянника приютили. Дочка, конечно, сначала ворчала, но что поделать — семья ведь! Не выгонять же. Я её так воспитала — семья на первом месте!
Валентина, женщина проницательная, только кивнула и бросила на меня сочувствующий взгляд. Она-то знала, как я «ворчала». Я помогала её мужу после инфаркта делать зарядку, потому что она боялась навредить.
И вот, в один из таких дней, когда мама снова устроила театр одного актёра у нашего порога, случилось то, что я ждала. К ней пришла в гости её подруга Юля, такая же «успешная и деловая». Они сидели в гостиной, пили кофе. Мама, окрылённая публикой, решила поделиться своими планами.
— …ну, в общем, Алина уступит комнату. На время. Хотя, честно, — она понизила голос, но не настолько, чтобы я не услышала из своей комнаты, где якобы собирала вещи, — я думаю, это ей на пользу. Сидит тут, как сыч, в своих четырёх стенах. С соседями старыми возится. Нужен толчок. Может, хоть на съёмную квартиру соберётся, жизнь начнёт.
— А она не против? — спросила Юля.
— Пф-ф! — мама сделала характерный звук. — Сначала покривилась, конечно. Но куда она денется? Она же умная девочка, в конце концов поймёт, что так лучше. Для всех. Тем более скоро…
И тут её телефон, который она всегда носила с собой, как скипетр, зазвонил. Звонок был якобы очень важный. Она, извинившись перед Юлей, вышла на балкон, громко говоря: «Да-да, Алло! Я вас слушаю! О ресторане? Да, я договорилась!». Но в спешке она положила телефон на мой стол, рядом с компьютером. И забыла его.
Я замерла у двери. Юля в гостиной листала журнал. На столе лежал телефон мамы. На экране горела надпись «Диктофон» — она, видимо, случайно задела кнопку, когда клала. Или нет? Неважно.
Я сделала три тихих шага. Моя рука не дрожала. Я взяла телефон. Экран был разблокирован — она никогда не ставила пароль, боялась забыть. Я увидела, что запись идёт уже минуту. Я остановила её. Сохранение. Затем я нашла в настройках облако, куда синхронизировались все записи. У меня был пароль от её облака. Она сама дала его мне два года назад, чтобы я помогла разобраться с фото. И никогда не меняла.
Я включила на своём компьютере программу для монтажа звука — навык, подцепленный когда-то для помощи местному кружку юных журналистов. Выделила нужный фрагмент. Удалила лишние шумы. Сохранила файл. И отправила его себе. Всё заняло меньше пяти минут.
Я положила телефон точно на то же место. Стекло было чуть тёплым.
Через минуту мама, сияя, вернулась с балкона.
— Всё улажено! — объявила она Юле. — Ой, а где мой телефон? А, вот он. — Она взяла его, не глядя на экран, и сунула в карман тренча.
Улика была у меня. Но что с ней делать? Показать ей? Она бы просто обозвала меня подлой и вывернула всё наизнанку. Нужен был другой план. Юридический. Решительный.
Я вспомнила разговор с соседкой Тамарой Петровной. Она как-то обмолвилась, что её сын — нотариус. И что есть такая штука — отказ от доли в приватизированной квартире. Если мама откажется от своей доли в мою пользу, квартира станет полностью моей. И тогда все её «права хозяйки» испарятся.
Но как её заставить это сделать? Запугать записью? Слишком просто, и она могла взбрыкнуть. Нужно было сыграть на её слабости. На её страхе осуждения. Не моего — посторонних людей. Тех, чьё мнение для неё что-то значило.
Я позвонила Тамаре Петровне.
— Там, Петровна, здравствуйте. Это Алина. У меня к вам огромная просьба… не за себя. За общее дело.
Я рассказала ей всё. Не срываясь на жалобы, сухо, по фактам: мама хочет вселить в мою комнату взрослого племянника на постоянной основе, мотивируя это тем, что я «скоро выйду замуж и вылечу». Что я чувствую себя в собственном доме неуверенно. Что мне нужен совет.
Тамара Петровна выслушала, а потом сказала то, на что я и надеялась:
— Детка, это же беспредел. Ты же коренная здесь, ты всех знаешь, ты всем помогаешь. А эта… твоя мамаша… она только себя любимую и видит. Сынок мой как раз такие дела ведёт. Отказы, дарственные. Приезжай, поговорим. Я ему скажу. По-человечески сделаем.
«По-человечески» в устах Тамары Петровны означало «со скидкой в три раза». Я знала, что денег у меня хватит только на это. На полную стоимость — нет.
Встреча с нотариусом, сыном Тамары Петровны, прошла на удивление быстро. Он был деловым, но не без сочувствия.
— Ситуация неприятная. Но закон на вашей стороне, если вы обе прописаны и были участниками приватизации. Она может и не подписывать отказ. Никто не может её заставить. Но… — он посмотрел на меня. — Если у вас есть какие-то рычаги влияния… не юридические, моральные… иногда это работает лучше.
У меня был рычаг. Запись. Но использовать её нужно было не как дубину. А как скальпель. В нужный момент. При нужных свидетелях.
Я заказала у него подготовку документов об отказе. Заплатила последние деньги. И стала ждать. Ждать, пока мама совершит свою главную ошибку. Ту, которую совершают все, кто слишком уверен в своей безнаказанности.
Ошибка пришла с афишей. Мама объявила, что уезжает на неделю в отпуск. На море. С той самой Юлей. «Отдохнуть от всей этой суеты и неблагодарности», — сказала она, бросая на меня многозначительный взгляд. Видимо, мое упорное молчание и то, что я не выгоняла Серёжу в его же присутствии (я просто игнорировала его, как мебель), она приняла за капитуляцию.
— Серёжа пока поживёт тут, — заявила она накануне отъезда. — Ты присмотри за ним. Купишь что поесть. Он, я смотрю, у тебя холодильник уже освоил.
Она упаковывала чемодан, наполняя его всеми своими брендовыми вещами. Я молча наблюдала. И в этот момент поняла: мой час настал.
— Хорошо, — просто сказала я.
Она даже подняла на меня удивлённый взгляд. Видимо, ожидала протеста. Но я улыбнулась. Той самой улыбкой «тихой мышки», которую она так любила видеть. Улыбкой покорности.
Утром такси увезло её. Я вышла на балкон и смотрела, как машина сворачивает за угол. В груди было не волнение, а холодная, ясная пустота. Я вернулась в квартиру. Серёжа ещё спал в моей комнате.
Я взяла телефон и сделала три звонка.
Первый — в службу заказа услуг. Я вызвала мастера по замене замков. «Срочно, в течение часа».
Второй — Тамаре Петровне. «Тамара Петровна, сегодня. Как договорились».
Третий — в строительный магазин у метро. Заказала самую надёжную, самую современную модель замка. Тот, у которого было три ключа.
Мастер приехал через сорок минут. Пока он снимал старый замок, Серёжа выполз из комнаты, помятый.
— Что происходит?
— Технические работы, — ответила я, не глядя на него. — Собирай свои вещи. Сегодня съезжаешь.
— Тётя Люда говорила…
— Тётя Люда не имеет здесь больше никакого права голоса, — перебила я его. Голос звучал спокойно, но так, что он отшатнулся. — Комната освобождается. У тебя есть час.
Он что-то пробормотал про звонок маме, но я уже не слушала. Я наблюдала, как мастер врезает новый, блестящий цилиндр. Звук дрели был музыкой.
Через час Серёжа, ссутулившись, вынес набитый рюкзак и коробку с моими же крупами, которые он утащил с кухни. Я молча приняла коробку и закрыла дверь перед его носом. Щёлкнул новый замок. Звук был твёрдым и окончательным.
Я поехала к нотариусу. Подписала со своей стороны все бумаги. Взяла готовый, зарегистрированный экземпляр отказа. Документ был невелик, но вес его в моей сумке ощущался, как слиток.
Возвращалась домой, зашла в цветочный. Купила самый невзрачный кактус в самом простом глиняном горшке. Поставила его на подоконник в гостиной. Символ. Новый, колючий, не требующий много внимания. Как и я теперь.
Мама вернулась ровно через неделю. Загорелая, полная впечатлений. Я услышала, как её чемодан ударился о дверь. Потом — поворот ключа в скважине. Щелчок. Ещё один, более резкий. Тишина. Затем звонок в дверь.
Я подошла, посмотрела в глазок. Она стояла с чемоданом, с лицом, на котором смешались недоумение и нарастающая ярость. Я открыла дверь.
— Что это? — она влетела в прихожую. — Почему мой ключ не работает? Ты что, замок сломала?
— Сменила, — ответила я, оставаясь в дверном проёме.
— СМЕНИЛА? Без моего ведома? Ты с ума сошла? Это МОЯ квартира!
— Нет, — сказала я тихо. — Больше нет.
Она замерла, уставившись на меня.
— Что… что ты сказала?
— Я сказала, что это больше не твоя квартира. Твоя доля была. Ты от неё отказалась. Нотариально.
Она побледнела. Губы её задрожали.
— Я… я ничего не подписывала! Ты врёшь! Какая доля? О чём ты?
— Об отказе от приватизации. В мою пользу. Я тут всё оформила. Пока ты отдыхала.
Она молчала несколько секунд, переваривая. Потом её лицо исказилось гримасой чистой, беспримесной ненависти.
— Ты… ты подлая тварь! Ты подделала мою подпись! Я тебя в тюрьму упеку! Я…
— Подпись твоя, мам. На документе. Я ничего не подделывала. Ты сама его подписала. Полгода назад, когда мы переоформляли страховку на машину. Помнишь, была куча бумаг? Среди них был и этот отказ. Ты не читала. Ты никогда не читаешь, что подписываешь. Особенно если просит «родная дочь» и дело кажется формальностью.
Это была моя маленькая ложь. Но она сработала. Глаза у мамы стали круглыми от ужаса. Она действительно не читала те бумаги. Она доверяла мне тогда. Или просто не хотела забивать голову «юридическими закидонами».
— Ты… ты меня обманула! Ты специально!
— Да, — призналась я. — Специально. Чтобы у меня был козырь. На случай, если ты решишь, что можешь распоряжаться мной и моим пространством, как тебе вздумается. На случай, если ты скажешь что-то вроде «Отдай свою комнату племяннику, ты же замуж скоро вылетишь».
Она отшатнулась, словно я ударила её. В её глазах мелькнуло понимание. Потом паника.
— Юля… Юля была там! Она слышала! Она свидетель, что я никогда не соглашалась на это!
— Юля слышала, как ты говорила, что я должна освободить комнату. А о документе она ничего не знает. И знать не будет. Если ты не начнёшь скандалить.
Я сделала паузу, давая ей понять.
— Ты хочешь, чтобы все твои подруги, все родственники узнали, как ты, успешная Людмила Аркадьевна, организатор шикарных свадеб, была так невнимательна, что потеряла свою долю в квартире? По собственной глупости? А ещё… — я достала телефон. — У меня есть кое-что ещё. Запись. Того самого разговора с Юлей. Где ты так трогательно заботишься о моём «толчке» в жизнь.
Я нажала кнопку. Из динамика полился её собственный голос, ядовитый и самодовольный: «…Сидит тут, как сыч, в своих четырёх стенах. С соседями старыми возится. Нужен толчок…»
Она выхватила у меня телефон и швырнула его на пол. Корпус треснул, но запись уже была не там.
— Ты сумасшедшая! — прошипела она. — Я тебя…
— Ты меня ничего, — перебила я. Голос мой наконец-то дрогнул, но не от страха, а от усталости. — Всё кончено. Ты можешь попытаться оспорить отказ в суде. Но это займёт годы, деньги, и всем станет известно, почему мы судимся. И чем это кончится. Или… ты можешь жить здесь. Как и раньше. В своей комнате. Платить, как и раньше, половину коммуналки. Но это будет моя квартира. Ты — прописанная, но не собственница. И править тут будешь я. Никаких Серёж. Никаких планов о моей жизни без моего согласия. Никаких указаний, когда и за кого мне выходить замуж.
Она смотрела на меня, и я видела, как в её глазах идёт борьба. Ярость, унижение, страх позора перед «своими»… и холодный расчёт. Она взвешивала. Судиться — значит, вынести сор из избы. Стать посмешищем. Признать, что её обвела вокруг пальца её же «тихая» дочь. Проиграть в глазах тех, чьё мнение для неё — воздух.
А жить тут… формально ничего не менялось. Комната её оставалась за ней. Просто власть сместилась. Невидимо для посторонних. Но не для нас двоих.
Она опустила глаза. Плечи её ссутулились. Впервые за многие годы я увидела её не железной леди, а просто усталой, немолодой женщиной, проигравшей свою же игру.
— Я… я устала с дороги, — хрипло сказала она. — Мне нужно отдохнуть.
— Ключ, — протянула я ей новый, блестящий ключ. — Всего один экземпляр. Больше не теряй.
Она взяла его, не глядя на меня, протащила чемодан в свою комнату и закрыла дверь. Тихий щелчок замка.
Я осталась стоять в прихожей. Глядя на солнышко-брелок, валявшееся на тумбочке. Оно было старым, потёртым, краска слезла. Я подняла его, сжала в ладони. Потом открыла мусорное ведро и выбросила его. Оно мягко упало на остатки упаковки от нового замка.
Победа была. Полная, безоговорочная. Я получила то, что хотела: безопасность, границы, свой дом. Но внутри не было ни радости, ни ликования. Только огромная, звонкая пустота. Как в большой квартире, когда ты в ней совсем одна. И тишина. Та самая тишина, которой я так добивалась. Она обволакивала меня, холодная и безжалостная.
Я подошла к окну, потрогала иголки кактуса. Кололи. Но это было живое. Моё. Я осталась единственной хозяйкой. И в этом был не триумф, а горькое, одинокое освобождение.
***
На следующий день, выходя в подъезд, я встретила соседку Валентину.
— Алина, родная, всё нормально? Вчера шум какой-то был…
— Всё в порядке, Валентина Семёновна, — улыбнулась я своей обычной, лёгкой улыбкой. — Мама с отпуска вернулась, немного устала. Я сейчас как раз к Тамаре Петровне, помочь ей с лекарствами разобраться.
— Ах, золото ты наше, — вздохнула Валентина. — Без тебя тут всё развалится.
Я шла по знакомому, слегка замызганному маршруту. Здоровалась с бабой Глашой, которая сидела на лавочке. Приняла от неё пакет с мусором, чтобы спустить. Услышала за спиной:
— Какая всё-таки Алина молодец. И с мамой ладит, и всем помогает. Коренная наша.
Мои корни держали меня крепко. А её корни — те, что она так лелеяла в мире блестящих свадеб и одобрения родни — оказались бутафорскими. И в тот день, когда она произнесла ту самую фразу, они сгнили окончательно.
Я была дома. В своём горьком, одиноком, но своём доме.
Ваш лайк и комментарий — самые лучшие подарки для меня.
