— Отойди, пацан, не мешай работать! Чего уставился? Обычный жмур, поди, или перебрал лишнего! — фельдшер Виталик (45 лет) грубо отодвинул меня плечом, пробираясь к куче тряпья у мусорных баков.
Я, Максим (35 лет), врач скорой помощи с десятилетним стажем, стоял как вкопанный. Холодный январский ветер обжигал лицо, но внутри всё заледенело. В нос ударил густой, тошнотворный запах гнили, дешевого спирта и застарелой нечистоты.
— Макс, ты чего завис? Носилки тащи, пока он окончательно копыта не отбросил! — прикрикнул Виталик, разворачивая грязный капюшон бродяги.
Я сделал шаг. Еще один. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я склонился над телом, утопающим в картонках. Грязная, седая борода, лицо — сплошная корка из синяков и копоти. Но эти глаза... Даже затянутые мутной пленкой боли, они были до ужаса знакомыми. Правая бровь со шрамом. Темная родинка возле уха.
— Отец?.. — сорвалось с моих губ. Голос был чужим, тонким, как у того десятилетнего мальчишки, который бежал за уезжающей машиной двадцать лет назад.
— Чего?! — Виталик замер с тонометром в руках. — Какой отец, Макс? Ты посмотри на него — это же «синяк» кадровый, он тут под теплотрассой лет пять живет. Ты переутомился, парень. Офигеть новости!
В смысле — переутомился?! Эту родинку я помню каждую ночь в своих кошмарах. Те самые руки, которые когда-то подбрасывали меня в воздух, а потом просто собрали чемодан и выставили нас с матерью на мороз.
Двадцать лет назад этот человек, Виктор (тогда ему было 40), решил, что семья — это слишком скучно. Он продал нашу общую с мамой квартиру, подделав подпись, забрал все накопления «на новую жизнь» и исчез. Мы остались в общежитии. Мама впахивала на трех работах, чтобы я выучился на врача. Она подорвала здоровье, ослепла на один глаз от вечного шитья по ночам, а он... Он просто стер нас из своей памяти.
Я ненавидел его каждой клеткой. Я мечтал встретить его, чтобы плюнуть в лицо, чтобы показать, кем я стал без его копеек и его «заботы». И вот — встретил.
— Пульс нитевидный, — я механически прижал пальцы к грязному запястью. Грязь забилась мне под ногти, но я не отдернул руку. — Виталя, грузим. В реанимацию его.
— Ты сдурел? У нас мест нет в восьмой! Давай его в приёмник спецраспределителя, там до утра дотянет — и ладно. Нам за него премию не дадут, только машину потом дезинфицировать замучаемся. Наглость какая — везти это в приличную больницу!
— Я сказал — в восьмую! Я там дежурю завтра, я сам его оформлю! — я сорвался на крик.
В машине скорой пахло лекарствами и смертью. Бродяга открыл глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было раскаяния. Только животный страх.
— Пить... — прохрипел он. — Слышь, командир... Помоги... У меня там, в подвале, сумка... Там документы... Деньги...
— Какие деньги, Витя? — я наклонился к самому его уху. — Те, что ты у матери украл? Или те, что от продажи нашей детской кроватки остались?
Он вздрогнул. Мутные зрачки сфокусировались.
— Максимка?.. — его губы затряслись. — Сын? Офигеть... Сын — доктор... А я... я за тобой пришел. Помоги отцу. У меня квартира есть. Ну, почти есть. Мне только подлечиться надо. Оформишь меня к себе? В палату хорошую? Я ж родня. Да ладно тебе, не дуйся, дело прошлое.
Бессовестный. Наглость просто зашкаливала. Он лежал в фекалиях, при смерти, но уже строил планы, как снова пристроиться к моей кормушке. Его ни капли не волновало, как жила мама все эти годы. Его интересовал только «мягкий матрас».
Мы приехали в больницу. Приёмный покой встретил нас гулом и запахом хлорки.
— Макс, ты кого притащил? — дежурная медсестра Света (40 лет) брезгливо сморщилась. — Этого в общую очередь. Тут люди приличные с инфарктами стоят, а ты нам бомжа в центр зала?
— В шестой бокс его. Срочно. У него прободная язва, — отрезал я.
Пока его готовили к операции, я вышел в коридор. Руки тряслись. В кармане завибрировал телефон — мама звонила. «Сынок, ты когда домой? Я пирожков напекла». Я не взял трубку. Как ей сказать? Как объяснить, что человек, уничтоживший её жизнь, сейчас лежит на операционном столе в десяти метрах от меня?
Накал случился через час. Виктор, накачанный обезболивающими, вдруг пришел в себя. Он начал орать на весь блок, требуя внимания.
— Врача мне! Сына моего зовите! Вы знаете, кто я? Я отец вашего главврача скоро буду! Он меня заберет к себе! Эй, сестричка, а чё это за халат на тебе драный? Принеси мне коньяку, сердце зашлось!
Медперсонал в шоке переглядывался. Виталя-фельдшер стоял рядом, вытирая руки.
— Макс, он там совсем берега попутал. Кричит, что ты ему квартиру должен вернуть, которую «незаконно занимаешь». Говорит, что он хозяин жизни, а мы — обслуга. Пойди уйми родителя, а то я его сам успокою.
Я вошел в бокс. Виктор сидел на кушетке, размахивая катетером.
— О, Максимка! Слышь, ты это... Скажи им, чтоб меня помыли и в отдельную палату. И телефон дай, я матери твоей позвоню. Пусть вещи собирает, я к вам переезжаю. Мне уход нужен. Ты ж врач, обязан по закону отца содержать! Алименты мне будешь платить, я справку сделаю, что инвалид.
Это был удар. Он не просил прощения. Он требовал алименты. Он уже прикидывал, как выселить меня из моей однушки, на которую я копил пять лет.
— Вот твои документы, Виктор, — я достал из его грязной куртки паспорт. Вернее, то, что от него осталось. — И выписка. Тебя прооперировали. Состояние стабильное.
— И чё? Когда домой едем? — он нагло ухмыльнулся. — Квартира-то большая у тебя? Мамка твоя всё такая же терпила или поумнела?
Я медленно достал из кармана телефон и нажал кнопку записи.
— Мама умерла три года назад, — соврал я, глядя ему прямо в глаза. Я хотел увидеть хоть каплю боли. Но там была только досада.
— Жаль... Квартира-то на кого теперь? На тебя? Ну, значит, поделимся по-мужски. Я ж твой законный отец. Не дашь долю — в суд пойду. Опозорю тебя на всю область. «Врач бросил больного отца в беде» — отличный заголовок будет, а?
Да ладно?! Он серьезно?
Я кивнул охраннику на входе.
— Игорь, выведите этого гражданина. Он не нуждается в госпитализации. Рана зашита, угрозы жизни нет. Состояние позволяет перемещаться самостоятельно.
— Э! Ты чё?! — Виктор вскочил, полы его казенного халата распахнулись, являя миру грязные, худые ноги. — Ты не имеешь права! Я больной человек!
— Ты здоровее многих, — я подошел к нему вплотную. — У меня есть запись нашего разговора, где ты угрожаешь мне шантажом. И есть справка из архива МВД о твоем мошенничестве двадцатилетней давности. Если ты еще раз появишься в радиусе километра от моей семьи или больницы — я пущу эти документы в ход. Твоя «доля» — это пайка в колонии. Выбирай.
Виктор поперхнулся словами. Его наглость лопнула, как мыльный пузырь. Он понял, что передо мной не тот маленький мальчик, а жесткий мужик, который видел смерть каждый день.
— Вышвырните его, — бросил я охране.
Я стоял у окна приёмного покоя и смотрел, как два охранника волокут по снегу брыкающееся тело в сером халате. Его выставили за ворота. Он что-то кричал, грозил кулаком, а потом просто побрел в сторону теплотрассы, ссутулившись и сразу став маленьким и жалким.
В коридоре было тихо. Офигеть, как тихо.
Я вернулся в ординаторскую. Руки больше не дрожали. Я налил себе крепкого чая, сел в старое кресло.
— Макс, ну ты кремень, — Виталя заглянул в дверь. — Я б, наверное, не смог. Отец всё-таки...
— Отцы не воруют будущее у своих детей, Виталя, — ответил я, делая глоток. — Отцы защищают. А это... это просто биологический мусор.
Я достал телефон и набрал маму.
— Мам, привет. Да, скоро буду. Всё хорошо, просто вызов тяжелый был. Пирожки подогрей, я очень голодный.
Я чувствовал, как с души свалился огромный, грязный камень, который я тащил двадцать лет. Справедливость — она не в том, чтобы спасать всех подряд. Она в том, чтобы уметь отрезать гнилое, пока оно не погубило живое.
Победа была абсолютной. Я защитил свою мать, свой дом и свой покой. А Виктор... Виктор получил именно ту жизнь, которую выбрал сам.
Вопрос к читателям: А вы бы смогли лечить и спасать человека, который когда-то лишил вас дома и предал вашу мать? Имеет ли право на помощь тот, кто сам никогда не был человеком? Пишите в комментариях, обсудим!