На Новый год мне показалось, что лёд наконец-то тронулся. Десять лет я билась об эту стену, как рыба об лёд, пытаясь доказать родне мужа, что я — не «приложение» к мужу, а его жена. Что наш сын — не «благотворительный проект», а полноценный член семьи. И вот, тридцать первого декабря, произошло чудо.
Свекровь, Галина Евгеньевна, величественная женщина с вечно поджатыми губами, вдруг расщедрилась на улыбку. Она сама, своей рукой, положила Пете добавки оливье. Золовка Даша, которая обычно смотрела на меня сквозь прищур, обсуждала со мной рецепт запечённой форели. Женя, мой муж, сиял, как начищенный самовар. Я расслабилась. Выдохнула. Подумала: «Ну слава богу. Приняли. Переросли. Теперь заживём».
Как же я ошибалась. Это было не перемирие. Это была прикормка перед капканом.
На Старый Новый год мы снова собрались у свекрови. Атмосфера изменилась с порога. Если две недели назад воздух пах мандаринами и надеждой, то теперь в прихожей висело напряжение, густое, хоть ножом режь.
— Опоздали, — вместо «здравствуйте» бросила Даша, поправляя прическу перед зеркалом. — Мы уже горячее подавать собрались.
— Пробки, Дашуль, — миролюбиво отозвался Женя, стряхивая снег с пальто.
— Кто хочет, тот приезжает вовремя, — отчеканил её муж, Семён, лениво переключая каналы телевизора в гостиной. Он даже не встал поздороваться.
Я сглотнула обиду. Ладно. Не будем портить праздник. Я прошла на кухню помочь Галине Евгеньевне. Она стояла над противнем с мясом по-французски, спина прямая, как палка.
— Галина Евгеньевна, давайте я нарежу зелень? — предложила я.
Она не обернулась.
— Нарезано уже. Иди, садись. Не мешайся под ногами. У тебя всё равно так тонко не получится.
Первый укол. Я посмотрела на Женю. Он делал вид, что очень увлечен разглядыванием узора на обоях. «Ладно, — подумала я. — Потерплю. Ради Пети».
Петя, наш восьмилетний сын, которого мы усыновили пять лет назад, чувствовал себя неуютно. Он вообще мальчик чуткий, сканирует настроение взрослых, как радар. Он старался быть невидимкой, но при этом полезным.
— Бабушка, давай я салфетки разложу? — тихо спросил он, заходя на кухню.
Галина Евгеньевна дернула плечом, словно отмахиваясь от назойливой мухи.
— Разложи. Только не помни, это лён, а не бумага.
За столом напряжение нарастало с каждым тостом. Семён, муж золовки, уже после второй рюмки начал свои любимые рассуждения о том, что «баба должна знать своё место». Даша поддакивала, а её дочь, четырнадцатилетняя Вика, сидела в телефоне, демонстративно игнорируя всех, кроме тарелки с икрой.
— А у нас Петя олимпиаду по математике выиграл, — попытался разрядить обстановку Женя. Гордость в его голосе была робкой, будто он просил разрешения гордиться.
— Математика... — протянул Семён, ковыряя вилкой в зубах. — Главное, чтоб мужиком рос. А то сейчас хлипкие все. Генетика, понимаешь ли. От осинки не родятся апельсинки.
Повисла пауза. Тягучая, липкая. Я сжала вилку так, что пальцы побелели.
— Петя очень способный, — твердо сказала я, глядя Семёну в переносицу.
— Способный, способный... — вдруг вступила Галина Евгеньевна. Она отложила приборы и промокнула губы салфеткой. — Только вот характер у него... сложный. Чужой характер.
Петя в этот момент как раз встал, чтобы убрать грязную тарелку за Викой, которая просто отодвинула её на край стола. Он хотел быть хорошим. Хотел заслужить их любовь.
И тут прозвучала та самая фраза.
Галина Евгеньевна посмотрела на то, как Петя аккуратно ставит тарелки стопкой, и с брезгливой жалостью, обращаясь ко мне, произнесла:
— Лен, ну вот чего ты так вокруг него носишься? Ну он же... не ваш. Никогда своим не станет, сколько ни корми. Волчонок — он и есть волчонок.
В комнате даже телевизор, казалось, притих. Петя замер. У него дрогнули губы. Не заплакал, нет. Он просто поставил тарелки обратно на стол. Медленно. Аккуратно. И посмотрел на папу.
А папа... Женя опустил глаза в тарелку с холодцом. Он начал судорожно искать там хрен, словно от этого зависела его жизнь. Он промолчал.
— Мам, ну ты чего, — вяло выдавила Даша, но тут же хихикнула. — Хотя, по сути, правда. Гены пальцем не раздавишь.
— Да какая правда! — взорвалась я. Стул с грохотом отъехал назад. — Вы что несёте? Ребёнок здесь стоит!
— А что такого? — искренне удивилась Галина Евгеньевна. — Пусть привыкает. Жизнь жестокая. Ему полезно знать, кто он и откуда. Мы же не со зла, Леночка. Мы просто реалисты. Это ты у нас в облаках витаешь, играешь в мать Терезу.
— Я не играю, — голос у меня задрожал, но не от слёз, а от бешенства. — Я его мать. А Женя — отец.
— По документам — да, — усмехнулся Семён, наливая себе ещё. — А по крови — извините. Кровь — не водица.
Я посмотрела на мужа.
— Женя, ты ничего не хочешь сказать?
Женя поднял на меня взгляд побитой собаки.
— Лен, ну не начинай... Мама просто не так выразилась. Старый человек, что ты к словам цепляешься? Сядь, успокойся. Праздник же.
В этот момент что-то внутри меня оборвалось. С громким, звенящим звуком лопнула струна терпения, которую я натягивала десять лет.
— Праздник? — переспросила я тихо. — Ах, праздник...
Я подошла к Пете, положила руку ему на плечо. Он был напряжен, как каменный.
— Знаете, — я обвела взглядом этот «семейный» стол. Раз уж мы заговорили о крови и генах я вам кое что расскажу.
— Ой, только без лекций, — закатила глаза Вика, не отрываясь от телефона.
— Нет, ты послушай, Вика, — жестко оборвала я её. — Тебе полезно будет. В одной деревне жила женщина. У неё была родная дочь и приёмный сын. Дочь была «своя», кровиночка. Всё лучшее — ей. А сыну — обноски и корка хлеба. «Не наш», говорили. Когда мать состарилась и слегла, «родная кровиночка» сдала её в дом престарелых, потому что ей квартира нужна была для вечеринок. А «волчонок»... Он приехал, забрал мать, вымыл, вылечил. И когда она умирала, она просила у него прощения. А он сказал: «Мама, я не помню зла. Ты меня кормила».
— К чему этот пафос? — фыркнула Даша. — Мы маму в дом престарелых не сдадим.
— Правда? — я улыбнулась, и эта улыбка вышла страшной. — А кто оплатил маме операцию на глазах в прошлом месяце? Семён? Или может ты, Даша?
Тишина стала зловещей.
— Ну... у нас сейчас с деньгами туго... — начал Семён.
— Операцию оплатила я, — четко произнесла я. — Из тех денег, что мы откладывали на машину. Женя просил. Умолял. «Мама же, святое». Я дала. А кто делает ремонт на даче, где вы, Галина Евгеньевна, проводите всё лето? Женя? На его зарплату инженера? Нет. Это мои премии. Мои подработки по ночам.
Галина Евгеньевна пошла красными пятнами.
— Ты меня деньгами не попрекай! — взвизгнула она. — Я твоего мужа вырастила!
— Вырастили, — кивнула я. — Вырастили труса, который боится рот открыть, когда его сына унижают.
— Лена, хватит! — Женя наконец вскочил. — Замолчи сейчас же! Ты позоришь нас перед родней!
— Я позорю? — я рассмеялась. — Нет, милый. Позор — это сидеть и жрать салат, когда твою семью смешивают с грязью. Но знаете, что самое смешное?
Я взяла свою сумку.
— Петя, одевайся. Мы уходим.
— Куда ты на ночь глядя! — крикнул Женя. — Истеричка!
— Самое смешное, Галина Евгеньевна, — продолжила я, игнорируя мужа, — что вы так держитесь за «свою кровь». А ведь ваша любимая внучка Вика, пока вы тут рассуждаете о генах, уже полчаса переписывается с подружкой и пишет... — я наклонилась к Вике и выхватила у неё телефон. Девочка не успела среагировать. — Она пишет: «Сижу у старой карги, слушаю бред, скорее бы она сдохла, хочу её хату».
Я бросила телефон на стол экраном вверх. Чат был открыт.
Галина Евгеньевна схватила телефон. Её руки затряслись. Даша визгнула:
— Это неправда! Она не могла!
— Читайте, — бросила я. — Там много интересного. И про то, как от вас воняет лекарствами, и про то, как вы всех достали. Это ваша «родная кровь». А мой «волчонок», которого вы только что пнули, сидит и рисует вам открытку на Старый Новый год. В кармане у него лежит. Только вы её не получите.
— Лена... — прошептал Женя, видя, как мать хватается за сердце.
— Нет у тебя больше Лены, Женя. И сына у тебя нет. Оставайся со своей «роднёй».
Мы вышли в прихожую. Петя молча надел куртку. Я дрожащими руками застегивала сапоги. Из кухни доносился крик Даши, вопли Вики: «Да это прикол просто! Шутка! Отдай телефон!», и глухой стук — кажется, Галина Евгеньевна уронила стул.
Женя выбежал за нами на лестничную площадку.
— Лен, ты не можешь так уйти! У мамы давление!
— Вызови скорую, — равнодушно ответила я, вызывая лифт. — У тебя там целая толпа «своих». Справятся.
— Если ты сейчас уедешь, — прошипел он, — обратно не пущу!
— А я не вернусь, Женя. Ключи от моей квартиры положишь в почтовый ящик. Ах да, — я обернулась уже из лифта. — Забыла сказать. Документы на дачу я так и не переоформила на твою маму. И слава богу. Продадим — купим Пете путевку в лагерь. Хороший, дорогой лагерь. Для «волчат».
Двери лифта закрылись, отрезая нас от его перекошенного лица.
Прошло три месяца.
Мы с Петей жили вдвоем. Было трудно, но никто не смотрел косо, никто не ждал подвоха. Петя расцвел, перестал сутулиться.
Женя пытался вернуться через неделю. Пришел с цветами, пьяный и жалкий. Рассказывал, что Вика — подросток, что мама «все осознала». Я не открыла дверь.
А новости долетали через общих знакомых, как сводки с фронта.
Галина Евгеньевна после прочтения переписки Вики слегла с микроинсультом. И, как в той притче, «родная кровь» повела себя предсказуемо. Даша заявила, что ей некогда ухаживать за матерью — у неё работа и «травмированная» скандалом дочь. Семён сказал, что тещу в своем доме видеть не хочет.
Весь уход лег на Женю. Он, привыкший, что быт — это моя забота, взвыл через две недели. Он разрывался между работой, капризной лежачей матерью и попытками наладить свою жизнь.
Но самый сильный удар прилетел, откуда не ждали. Даша, «любимая доченька», воспользовавшись тем, что мать плохо соображает после болезни, подсунула ей на подпись генеральную доверенность. И продала ту самую квартиру, в которой они все собирались.
Теперь Галина Евгеньевна живет у Жени, в его «однушке» на окраине, которую он снимает после нашего развода. В тесноте, в обиде, проклинаемая «любимым сыном», который теперь каждый вечер пьет.
Вчера я встретила Женю в супермаркете. Он постарел лет на десять. В грязной куртке, с потухшим взглядом. Он увидел нас: меня, красивую, в новом пальто, и Петю, который смеялся и что-то увлеченно рассказывал мне, размахивая руками.
Женя дернулся к нам, сделал шаг...
— Пап, смотри! — вдруг громко сказал Петя, указывая на полку с конструкторами, но обращаясь не к Жене.
К нам подошел высокий мужчина, мой коллега Андрей, с которым мы просто зашли купить продуктов после работы. Петя сам стал называть его «папой» неделю назад. Никто не просил. Просто Андрей научил его кататься на велосипеде и ни разу не упрекнул за разбитую коленку.
— Классный, берем? — подмигнул Андрей.
Женя замер. Он смотрел на «волчонка», который смотрел на чужого мужчину с обожанием. Смотрел на меня, которую потерял из-за трусости и маминого «мнения».
Он ничего не сказал. Развернулся и побрел к кассе с бутылкой дешевой водки и пачкой пельменей.
Я сжала руку сына.
— Мам, тебе его жалко? — тихо спросил Петя, заметив мой взгляд.
Я посмотрела на спину бывшего мужа. Там, в корзине, лежала его жизнь — холодная, одинокая и дешевая.
— Нет, сынок, — ответила я, чувствуя удивительную легкость. — Каждому воздается по вере его. Они верили в кровь — они в ней и захлебнулись. А мы верим в любовь.
Мы вышли из магазина в весенний вечер. Солнце светило ярко, и тени прошлого остались далеко позади, растворившись в грязном снегу, который наконец-то растаял.