Я поставила чашку на стол и услышала телефонный звонок. Номер незнакомый, но почерк узнаваемый — длинные гудки, настойчивые, как будто кто-то уверен, что я обязана ответить. Я посмотрела на экран и поняла: это он. Виктор. Бывший муж, который пять лет назад ушёл к другой и родил там ребёнка.
Я не взяла трубку сразу. Стояла у окна, смотрела на двор, где играли дети, и думала: зачем? Зачем снова?
Телефон замолчал. Потом зазвонил опять.
Я вздохнула и ответила.
— Оля, привет, — голос Виктора был тихим, почти виноватым. — Мне нужно с тобой поговорить. Срочно.
— О чём? — я села на подоконник, прижала телефон к уху и приготовилась к очередной просьбе. Виктор всегда умел просить — так, что казалось, будто отказать невозможно.
— Встретимся? Я не по телефону хочу, понимаешь…
— Не понимаю, — сказала я спокойно. — Говори сейчас или не говори вообще.
Он замолчал. Потом вздохнул — тяжело, с хрипотцой, как будто курил больше обычного.
— У Светы рак. Четвёртая стадия. Врачи говорят — месяца два, может, три.
Света — это та женщина, ради которой он ушёл. Та, что родила ему сына. Мне стало холодно, но не от сострадания, а от предчувствия: он сейчас что-то попросит. Что-то такое, от чего у меня перехватит дыхание.
— Мне очень жаль, — сказала я ровно. — Но я не понимаю, зачем ты мне звонишь.
— Оля… Мне нужна твоя помощь. Я не знаю, к кому ещё обратиться.
Я молчала. За окном пролетела ворона, села на ветку тополя и посмотрела в мою сторону, словно говорила: не верь.
— Оля, пожалуйста, встретимся. Я объясню всё. Это важно. Это про Мишу, про моего сына.
Про твоего сына, — поправила я его мысленно. Не моего. Никогда не моего.
— Хорошо, — сказала я коротко. — Завтра. В кафе на Пушкинской, в три часа.
Я положила трубку и долго сидела на подоконнике, глядя в пустоту. Чай остыл, огурцы на разделочной доске завяли. На холодильнике висела старая фотография — мы с Виктором на даче, улыбаемся, держимся за руки. Я давно хотела её снять, но всё не доходили руки. А может, просто боялась признать, что та женщина на фото больше не существует.
На следующий день я пришла в кафе раньше. Заказала чай, села у окна и стала ждать. Виктор появился минут через десять — осунувшийся, постаревший, с залысинами на висках. Он сел напротив, кивнул официантке и посмотрел на меня так, будто просил прощения ещё до того, как начал говорить.
— Спасибо, что пришла, — сказал он тихо.
— Говори, — я обхватила чашку руками, грела пальцы. — У меня немного времени.
— Я не знаю, с чего начать…
— Начни с того, зачем позвал.
Он вздохнул, потёр лицо ладонями.
— Света погибает. Это уже точно. Химия не помогает, операцию делать поздно. У неё нет родных — мать "ушла" три года назад, отца она не знала. Миша остаётся один. Ему пять лет.
Я молчала. Внутри что-то сжалось, но я не дала этому чувству выйти наружу.
— Я хочу попросить тебя… — он замялся, опустил глаза. — Ты могла бы помочь нам? Финансово. Нужны деньги на лечение, на уход. Я всё отдам, клянусь, только сейчас у меня ничего нет.
— Сколько? — спросила я.
— Два миллиона. Может, больше.
Я поставила чашку на стол. Чай расплескался, капля упала на скатерть и растеклась тёмным пятном.
— Два миллиона, — повторила я. — Откуда у меня такие деньги, Виктор?
— Ты могла бы продать квартиру. Ту, что на Садовой. Ты же сама говорила, что она тебе не нужна, что ты там не живёшь.
Квартира на Садовой. Однокомнатная, в старом доме, подаренная мне родителями, когда я вышла замуж. Потом я подарила её Виктору — на день рождения, когда думала, что мы будем вместе до конца. Он сдавал её, получал деньги. А теперь просит продать.
— Ты серьёзно? — я посмотрела на него в упор. — Ты хочешь, чтобы я продала квартиру, которую я когда-то подарила тебе?
— Оля, я понимаю, это звучит ужасно, но…
— Нет, — сказала я твёрдо. — Нет, Виктор. Это моя квартира. Подарок был — не обязательство.
Он побледнел.
— Но Света погибает! Миша останется сиротой!
— У Миши есть отец, — я встала, взяла сумку. — Ты — его отец. И это твоя ответственность, а не моя.
— Оля, подожди…
Я не стала ждать. Вышла из кафе и пошла по улице, сжимая в руке телефон. Руки дрожали. Я правильно сделала? — спросила я себя. Или я просто бессердечная эгоистка?
Дома я позвонила Марине. Марина — моя подруга с института, единственная, кто не осуждал меня после развода и не говорил, что нужно было терпеть ради семьи.
— Он попросил тебя продать квартиру? — переспросила она с недоверием. — Оля, он совсем охренел?
— Марин, там женщина погибает. И ребёнок маленький.
— И что? Это не твоя проблема. Ты ему ничего не должна. Вообще ничего.
— Но мне так плохо, — призналась я. — Как будто я отказываю погибающему.
— Ты имеешь право сказать нет, даже если это тебе тяжело, — сказала Марина твёрдо. — Запомни это, Оль. Ты не обязана спасать его от последствий его выборов.
Я легла на диван и закрыла глаза. В голове крутились слова Виктора, лицо той женщины, которую я видела однажды — случайно, на улице, когда они шли вместе с коляской. Светлые волосы, улыбка, счастливые глаза. Она украла моего мужа, — думала я тогда. А теперь она погибает, и я должна ей помочь?
Нет. Я не должна.
Через два дня Виктор снова позвонил. На этот раз он не просил встречи — говорил сразу, резко, с отчаянием в голосе.
— Оля, я понимаю, ты злишься на меня. Но подумай о Мише. Он ни в чём не виноват.
— Я не злюсь, — сказала я спокойно. — Я просто не хочу участвовать в этом.
— Тогда есть ещё одна просьба, — он замялся. — Если Света умрёт… ты могла бы стать опекуном Миши? Временно. Пока я не встану на ноги.
Я даже не сразу поняла, что он сказал.
— Что?
— Ну, ты же женщина. У тебя опыт, ты вырастила Наталью. Мише нужна мать, а я один не справлюсь…
— Виктор, — я перебила его, и голос мой стал холодным, как лёд. — Ты хочешь, чтобы я стала матерью твоего ребёнка? Того ребёнка, который появился на свет, когда ты мне изменял?
— Оля, я знаю, это звучит…
— Нет, — сказала я. — Нет, нет и нет. Забудь об этом. Вычеркни меня из своих планов. Я не буду частью твоей новой жизни, понял?
Я бросила трубку и села на пол, прислонившись спиной к стене. Сердце колотилось, в голове гудело.
Как он посмел?
Вечером приехала Наталья. Моя дочь, двадцать восемь лет, красивая, умная, успешная. Она работала в рекламном агентстве, снимала квартиру в центре и жила своей жизнью. Мы виделись редко, но всегда тепло.
— Мам, папа мне звонил, — сказала она, едва переступив порог. — Рассказал про Свету и Мишу.
Я кивнула, поставила чайник.
— И что он тебе сказал?
— Что ты отказалась помогать. Что ты… холодная.
Я обернулась. Наталья стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с недоумением.
— Холодная? — переспросила я. — Интересное слово.
— Мама, как ты можешь быть такой? Это же ребёнок. Он ни в чём не виноват.
— Ты права, — я налила воду в чашки, поставила их на стол. — Он не виноват. Но это не делает его моей ответственностью.
— Но ты же могла бы помочь! Ну хоть немного!
— Наташ, я не продам квартиру. И не стану опекуном чужого ребёнка. Это не моя история. Это твоего отца история.
— Ты эгоистка, — сказала Наталья тихо, и в её голосе прозвучало разочарование.
Мне стало больно. Но я не стала оправдываться.
— Возможно, — сказала я. — Но это моё право.
Наталья ушла через полчаса, так и не допив чай. Я осталась одна, и в квартире стало тихо, как в пустом храме.
Следующие дни были кошмаром. Виктор названивал, присылал сообщения — то с мольбами, то с угрозами. Он писал, что подаст в суд, что расскажет всем, какая я бессердечная, что Наталья меня возненавидит.
Я не отвечала. Просто читала и удаляла.
Однажды вечером на пороге появилась сама Света. Бледная, худая, с платком на голове. Она стояла и смотрела на меня усталыми глазами.
— Можно войти? — спросила она тихо.
Я пропустила её внутрь. Мы сели на кухне, и она долго молчала, глядя в чашку с водой, которую я ей налила.
— Я не прошу вас любить Мишу, — сказала она наконец. — Я просто прошу вас… дать ему шанс. Он маленький. Ему нужен кто-то, кто позаботится о нём, когда меня не станет.
— А его отец? — спросила я.
— Виктор не справится один. Он слабый. Вы же знаете.
Я знала. Виктор всегда был слабым — красивым, обаятельным, но слабым. Он не умел брать ответственность. Он умел только просить.
— Я не могу, — сказала я. — Мне очень жаль, но я не могу.
Света кивнула, встала и пошла к двери. На пороге обернулась.
— Вы очень сильная женщина, — сказала она. — Я всегда завидовала вам. Виктор столько рассказывал… Но сейчас я вижу, что эта сила — от холода внутри.
Дверь закрылась. Я стояла посреди коридора и не могла пошевелиться.
От холода внутри.
Ночью я не спала. Лежала на диване, смотрела в потолок и думала. О Мише, о Викторе, о Свете. О том, что я правда стала холодной. О том, что когда-то я была другой — мягкой, готовой прощать, готовой жертвовать собой ради других.
А потом Виктор изменил. Ушёл. И я поняла, что жертвы не имеют смысла, если тебя всё равно предают.
Но права ли я?
Я встала, подошла к окну. На улице было темно, только фонари светили тускло. Где-то лаяла собака.
Я имею право сказать нет, — повторила я слова Марины. Даже если это тяжело. Даже если меня осудят.
Я не обязана платить за чужие ошибки. Не обязана быть героиней чужой драмы.
Утром я позвонила Виктору.
— Встречаемся. Сегодня. В том же кафе.
Он пришёл с надеждой в глазах. Сел напротив, сложил руки на столе.
— Оля, я знал, что ты…
— Не говори, — перебила я. — Слушай меня внимательно. Я не продам квартиру. Этот подарок был свободой, а не обязательством. И я не стану матерью твоего ребёнка. Это не моя история и не моя боль.
— Но…
— Ты выбирал, — продолжила я спокойно. — Ты создавал эту жизнь. Ты ушёл от меня, родил ребёнка с другой женщиной. И теперь будь готов отвечать за это сам. Не я должна спасать тебя от последствий твоих решений.
Виктор побледнел.
— Значит, ты хочешь, чтобы Миша страдал?
— Я хочу, чтобы ты перестал использовать его как инструмент манипуляции, — сказала я твёрдо. — У тебя есть родственники, друзья. У Светы были знакомые. Ищи помощи там. Но не у меня.
— Ты жестокая, — прошептал он. — Бессердечная.
Я встала, взяла сумку.
— Может быть, — сказала я. — Но это моя жизнь. И я больше не позволю тебе в неё вмешиваться.
Я вышла из кафе и пошла по улице. Шаги были лёгкими, спина — прямой. Я не оглядывалась.
Прошло две недели. Виктор больше не звонил. Наталья тоже молчала. Марина приходила, сидела со мной на кухне, пила чай и говорила обо всём на свете, кроме Миши и Светы.
Я вернулась к своей жизни. Ходила на работу, готовила ужин, читала книги. По вечерам сидела у окна и смотрела на двор, где играли дети.
Иногда я думала о Мише. Интересно, как он выглядит? На кого похож? Но эти мысли приходили и уходили, как облака по небу. Я не цеплялась за них.
Однажды утром пришло сообщение от Натальи: «Мама, прости. Я поняла. Ты права».
Я улыбнулась и ответила: «Спасибо, милая. Люблю тебя».
Я села у окна с чашкой чая и посмотрела на свою квартиру. Маленькую, уютную, наполненную светом. Это было моё место. Мой дом. Моя жизнь.
Я не стала героиней. Не спасла ребёнка. Не пожертвовала собой.
Но я сохранила себя. И это тоже была победа.
Моя победа.
Тихая, без фанфар. Но настоящая.
Я сделала глоток чая и открыла книгу. За окном светило солнце, и мир продолжал вращаться.
А я наконец-то перестала чувствовать вину за то, что выбрала себя.
А вы смогли бы отказать в такой ситуации или всё-таки помогли бы ради ребёнка?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.