Миша открыл глаза и сразу понял, что это не его спальня. Потолок был слишком высоким, с нелепой лепниной в виде виноградных листьев по углам. В его квартире потолок был обычный, белый, с одним-единственным трещинным шрамом, который он каждый раз обещал зашпаклевать. Здесь же лепнина насмешливо напоминала: ты не дома, дружок.
Рядом дышала Ольга. Не громко, не театрально — ровно, по-взрослому, как дышат люди, которые уже давно не притворяются спящими. На ней была его вчерашняя рубашка — та самая, голубая, которую он надевал «на выход», потому что Ирина однажды сказала, что в ней у него «приличный вид». Теперь эта рубашка прикрывала чужую женщину, и от этой детали Мише стало особенно тошно.
Он осторожно, как вор, сполз с кровати. Ноги нащупали холодный паркет. Одежда была разбросана по всей гостиной, словно после обыска. Ботинки стояли у двери, как два пьяных часовых. Галстук висел на ручке холодильника — видимо, туда его закинули, когда искали воду в три часа ночи.
Миша собрал вещи молча. Каждый шорох казался предательским. Когда он натягивал брюки, ремень громко щёлкнул — звук был такой, будто кто-то выстрелил в тишине.
Ольга не просыпалась. Или делала вид.
Он уже стоял у двери, уже взялся за ручку, когда услышал спокойный, чуть хрипловатый от сна голос:
— Даже чашку кофе не выпьешь на прощание?
Миша замер. Медленно повернулся. Ольга сидела на кровати, подтянув колени к груди, всё в той же его рубашке. Волосы растрёпаны, но взгляд совершенно ясный. В нём не было ни укора, ни мольбы — только какая-то усталость, как будто она уже сто раз проходила эту сцену.
— Я… мне нужно домой, — выдавил он.
— Знаю. — Она кивнула. — Просто странно. Вчера ты был очень красноречив на тему «всё равно уже всё случилось», а сегодня с утра ты уже в режиме «надо бежать».
Миша почувствовал, как кровь приливает к щекам.
— Я не помню, что именно говорил.
— Зато я помню. — Ольга чуть улыбнулась, но улыбка вышла горькой. — Ты говорил, что устал притворяться. Что дома уже давно никто никому ничего не должен. Что иногда хочется просто… быть.
Он опустил взгляд в пол. Паркет был старый, с красивым рисунком.
— Я женат, Оля.
— Да ты вчера это раз десять упоминал. Как мантру. — Она откинулась на подушку. — Знаешь, есть такая психологическая штука: когда человек сто раз повторяет «я не вор», он обычно уже держит в кармане чужой кошелёк.
Миша хотел возразить, но слова застряли. Вместо этого он спросил глупое:
— У тебя есть вода?
— В холодильнике. И кофе тоже. И даже хлеб. Всё, что нужно хорошему беглецу с похмелья.
Он всё-таки пошёл на кухню. Налил воды в стакан, который Ольга вчера называла «мой любимый». Стакан был с дурацким котиком и надписью «Ты покорила меня с первого мяу». Миша смотрел на эту надпись и думал, что в тридцать семь лет держать в руках стакан с такой надписью — это уже какая-то издёвка судьбы.
Когда он вернулся в комнату Ольга уже надела джинсы и свитер. Рубашку Миши она аккуратно сложила и положила на стул.
— Забери, — сказала она. — Ирине может не понравиться чужой запах.
— Прости.
— За что? — Она действительно удивилась. — За то, что напился? За то, что пришёл? За то, что уйдёшь? Выбери пункт, мне интересно.
Миша молчал. Потом тихо сказал:
— Я не знаю, как теперь смотреть ей в глаза.
Ольга пожала плечами.
— Смотри, как смотрел. Ничего нового ведь не придумал. Ты же не первый и не последний, кто после корпоратива просыпается не там, где засыпал.
— Ты так спокойно об этом говоришь…
— А что мне — кричать? Плакать? Бить посуду? — Она взяла свою кружку. — Я взрослая девочка, Миша. Мне тридцать четыре. Я знаю, что бывает после пятой рюмки текилы и разговоров о том, «как всё могло бы быть иначе». Я знаю, что утром почти всегда приходит трезвость. И почти всегда она мерзкая.
Он сел на край кровати. Расстояние между ними было примерно метр. Казалось, что это одновременно слишком близко и невыносимо далеко.
— Я не хотел тебя обидеть.
— Ты меня не обидел. Ты просто женат. Это не оскорбление. Это факт.
Миша посмотрел на неё. Ольга была красива. Не в том глянцевом смысле, как модели в рекламе зубной пасты, а по-настоящему — с мелкими морщинками у глаз, с чуть неровными зубами, с родинкой на шее, которую вчера он целовал, пока она смеялась и говорила «щекотно, дурак». Сейчас эта родинка казалась ему уликой.
— Почему ты меня позвала? — спросил он вдруг. — Ты же знала.
Ольга долго молчала. Потом ответила:
— Потому что мне захотелось. Один раз. Без всей этой тягомотины про будущее, про чувства, про «а что будет потом». Просто захотелось, чтобы меня кто-то хотел. По-настоящему. Хотя бы на одну ночь. Даже если утром этот кто-то будет сидеть с лицом преступника и говорить «я женат».
Миша почувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается.
— Я не преступник.
— Ты сейчас именно так себя и ведёшь. — Она поставила кружку. — Знаешь, самое смешное? Я ведь не собираюсь тебя разрушать. Не буду звонить твоей жене. Не буду писать в корпоративный чат. Не буду устраивать сцены. Я даже не собираюсь теперь с тобой здороваться в курилке по-особенному. Всё закончится здесь. Просто… не делай вид, что я тебя соблазнила и ты бедная жертва обстоятельств. Ты взрослый мальчик. Ты сам сюда пришёл.
Он кивнул. Медленно, как будто шея заржавела.
— Я знаю.
Тишина повисла тяжёлая, как мокрый шерстяной плед.
Потом Ольга спросила неожиданно мягко:
— Ты её любишь ещё?
Миша долго молчал. Слишком долго.
— Я не знаю, — наконец ответил он. — Раньше думал, что да. Потом думал, что привычка. А теперь… не знаю. Иногда мне кажется, что мы просто два уставших человека, которые боятся начинать всё заново.
Ольга кивнула, как будто именно это и ожидала услышать.
— Тогда зачем ты так паникуешь?
— Потому что у нас дети.
— Это хороший ответ. — Она улыбнулась почти нежно. — Самый честный за всё утро.
— Я пойду.
— Да, наверное.
Он встал. Надел пальто. Нашёл в кармане ключи от машины — они тоже казались чужими, он даже не помнил как сел за руль пьяный.
У самой двери он обернулся.
— Оля… я правда не хотел, чтобы так вышло.
— Я знаю. — Она подошла ближе, но не слишком. — Иди, Миш. Иди домой. Там тебя ждут. Наверное.
Он кивнул и вышел.
Лифт ехал долго. В зеркале отражался мужчина с помятым лицом и глазами, которые выглядели старше, чем вчера.
На улице шёл снег. Мелкий, злой, тот самый, который залетает за шиворот и тает холодными каплями вдоль позвоночника.
Миша сел в машину. Посидел минуту, глядя на пустой двор. Потом достал телефон.
Там было три непрочитанных сообщения от Ирины.
«Ты где?»
«Миша, ты жив вообще?»
«Если напился — скажи хоть, что жив. Я волнуюсь.»
Он смотрел на эти слова долго. Потом написал:
«Жив. Еду домой. Прости.»
Ответ пришёл почти сразу:
«Главное, что жив. Остальное потом разберём.»
Миша завёл машину. Дворники размазывали снег по стеклу. Он включил радио. Шла старая песня, которую он терпеть не мог. Он не стал переключать.
Дорога домой заняла сорок минут. Всё это время он думал о том, что скажет Ирине. Никакого красивого объяснения не придумывалось. Всё, что приходило в голову, звучало либо жалко, либо подло.
Когда он открыл дверь квартиры, в нос ударил запах кофе и детского шампуня. Из комнаты доносились голоса мультиков. Дочка что-то громко рассказывала про единорогов.
Ирина стояла в коридоре. В домашнем свитере, который был на два размера больше. Волосы собраны в неряшливый пучок. На лице — усталость, но не злость.
— Привет, — сказала она тихо.
— Привет.
Они смотрели друг на друга, как люди, которые давно знают все возможные сценарии, но всё равно не знают, какой из них сейчас случится.
— Ты пил? — спросила она.
— Да.
— Сильно?
— Да.
Она кивнула.
— Иди умойся. Там котлеты остались. И поговорим, когда дети уснут.
Миша прошёл в ванную. Включил воду. Смотрел, как она течёт. Думал о том, что некоторые вещи можно смыть за один раз, а некоторые — никогда.
Потом выключил воду и долго стоял, держась за раковину.
В зеркале был всё тот же мужчина. Только теперь он знал, что потолок, под которым он проснулся сегодня утром, ему ещё долго будет сниться.
Не потому, что там было хорошо.
А потому, что там было честно.
А дома — уже давно не было...
P. s. Продолжение рассказа: тут