Миша вошёл в детскую на цыпочках. Дочка уже спала, свернувшись калачиком под одеялом с единорогами. Сын, как всегда, заснул с планшетом на груди — экран ещё светился, показывая заставку какой-то игры про роботов. Миша аккуратно забрал планшет, выключил его, положил на тумбочку. Провёл ладонью по тёплому лбу мальчишки — тот даже не пошевелился.
В гостиной горел только торшер. Ирина сидела в кресле, поджав ноги. На коленях — кружка с остывшим чаем. Она не смотрела на него. Смотрела куда-то в угол, где стояла ёлка, которую они ещё не успели разобрать после Нового года. Уже середина января, а она всё стоит.
Миша сел на диван напротив. Между ними — журнальный столик, на котором лежал забытый детский конструктор и её телефон.
— Ну? — тихо спросила она, не поднимая глаз.
Он открыл рот. Закрыл. Слова казались липкими, неправильными.
— Я… напился. Очень сильно. Потом… поехал к Ольге. К той, что работает в маркетинге. Мы… — он запнулся. — Мы переспали.
Ирина медленно кивнула, как будто он рассказал, что купил молоко на обратном пути.
— Я поняла это ещё в три часа ночи, когда ты не отвечал. Просто… не хотела в это верить, пока ты сам не скажешь.
Она наконец посмотрела на него. В глазах не было слёз. Только какая-то странная, ясность.
— Она тебе нравится?
Миша вздрогнул от неожиданности вопроса.
— Не знаю. То есть… вчера казалось, что да. Очень. А сейчас… сейчас я вообще не понимаю, что чувствую.
Ирина поставила кружку на стол. Звук получился слишком громким в тишине квартиры.
— Знаешь, что самое противное? — сказала она спокойно. — Не то, что ты с ней спал. А то, что ты сейчас сидишь и пытаешься понять, насколько это было серьёзно. Как будто от этого зависит, насколько я должна тебя ненавидеть.
Он опустил голову.
— Прости.
— Перестань извиняться. Это уже третье «прости» за последние десять минут. От него ничего не меняется.
Она встала, прошлась по комнате. Остановилась у окна, отодвинула штору. За стеклом — чёрная январская ночь и жёлтые пятна фонарей.
— Я ведь тоже не святая, Миш. Ты думаешь, я не чувствовала, как между нами всё остывает? Думаешь, я не замечала, что мы разговариваем друг с другом как… как хорошие соседи? Просто я решила, что это нормально. Что так у всех после десяти лет. Что дети, ипотека, усталость — и это как бы оправдание.
Она повернулась к нему лицом.
— Но я не изменяла. Ни разу. Даже когда очень хотелось. Потому что мне казалось, что мы всё-таки команда. Что мы хотя бы пытаемся держаться вместе. А ты… ты просто взял и вышел из команды.
Миша почувствовал, как горло сжимается.
— Я не хотел разрушать семью.
— А ты её уже разрушил. Просто ещё не все об этом знают.
Она снова села, но уже не в кресло, а на пол, у журнального столика. Села по-турецки, как в юности, когда они могли полночи говорить о всякой ерунде.
— Скажи честно. Хочешь уйти к ней?
Он долго молчал. Потом покачал головой.
— Нет. Я хочу… — он запнулся. — Я хочу, чтобы всё было как раньше. Чтобы мы снова умели смеяться над одними и теми же глупостями. Чтобы ты смотрела на меня так, как смотрела, когда я приносил тебе кофе в роддом. Чтобы я не чувствовал себя чужим в собственной квартире.
Ирина горько усмехнулась.
— Раньше уже не будет, Миш. Даже если мы завтра решим всё забыть и делать вид, что ничего не случилось — это будет уже другая история. С трещиной. И мы оба будем знать, где она проходит.
Она подняла взгляд.
— Я не знаю, что делать. Честно. Часть меня хочет тебя выгнать прямо сейчас. Часть — обнять и сказать, что мы справимся. А самая большая часть просто хочет спать. Очень долго спать. И проснуться в другой жизни.
Миша придвинулся ближе. Не касаясь, но сократив расстояние.
— Я не прошу прощения прямо сейчас. Я знаю, что оно ничего не стоит. Но я… я готов работать. Если ты дашь шанс. Ходить к психологу. Говорить. Меняться. Всё, что нужно.
Ирина посмотрела на него долго, внимательно.
— А если я скажу, что мне нужно время? Месяц. Два. Полгода. Жить вместе, но… отдельно. Спать в разных комнатах. Не притворяться, что всё нормально. Просто… посмотреть, останется ли хоть что-то после того, как уляжется вся эта боль.
— Я согласен, — сказал он сразу.
Она кивнула.
— Тогда начнём с этого. Завтра я отвезу детей к маме на выходные. А мы… мы просто побудем в тишине. Без выяснений. Без слёз. Просто посмотрим, кто мы друг для друга сейчас.
Миша молча кивнул.
Они ещё долго сидели так — она на полу, он на диване. Между ними — тишина, в которой впервые за много лет не было ни раздражения, ни усталости. Только осторожная, почти болезненная честность.
Потом Ирина встала.
— Я лягу в детской. Там есть раскладушка. А ты… иди спать. Тебе завтра на работу.
Она прошла мимо него, слегка задев плечом. Не специально. Просто так получилось.
Уже в дверях она остановилась.
— Миш.
Он поднял голову.
— Я не знаю, любим ли мы ещё друг друга. Но я точно знаю, что ненавидеть тебя пока не собираюсь. Это уже что-то, наверное.
Она вышла.
Миша остался один в гостиной. Ёлка тихо осыпалась. Одна серебряная шишка упала на ковёр и покатилась под диван.
Он не стал её поднимать.
Просто сидел и слушал, как в соседней комнате тихо скрипит раскладушка, как Ирина укладывается, как потом долго, очень долго не может уснуть.
А за окном шёл снег — тот же самый, мелкий и злой, который он чувствовал на спине утром, выходя из чужого подъезда.
Только теперь снег был уже не чужим.
Теперь он падал на их общий город. На их общую трещину. На их общую, пока ещё живую, надежду.