Осень в тот год выдалась не просто тяжелой — она была безжалостной. Тайга, обычно полыхающая в сентябре золотом и багрянцем, в этот раз сразу почернела, съежилась под гнетом бесконечных дождей. Небо над кордоном опустилось так низко, что казалось физически осязаемым: свинцовая, набухшая ледяной влагой вата цеплялась за острые верхушки вековых елей, разрывая свое серое брюхо.
Лес затих. Это была не умиротворенная тишина перед сном, а напряженное, зловещее безмолвие. Птицы давно перестали перекликаться, зверь ушел в чащу. В этой ватной тишине любой звук приобретал гротескную громкость: хруст сухой ветки под сапогом звучал как выстрел, крик одинокого ворона — как приговор, а гулкий удар топора разносился на версты, отражаясь от мокрых стволов.
Андрей опустил тяжелый колун на дубовую колоду. Металл звякнул, встретившись с деревом. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, размазывая пот, смешанный с мелкой древесной пылью. Дыхание вырывалось изо рта густыми клубами пара.
Ему было пятьдесят семь. Возраст, когда многие мужчины только входят в фазу «элегантной зрелости», руководя клиниками или кафедрами. Но Андрей знал правду. В мутном, покрытом черными крапинками зеркале, висевшем в холодных сенях, отражался старик. Глубокие, словно овраги, морщины прорезали высокий лоб. В густой бороде, которую он перестал стричь полгода назад, серебрилась не благородная соль с перцем, а тусклая, безжизненная седина. Глаза, когда-то цепкие и живые, теперь смотрели вглубь себя, потухшие и усталые.
Но руки... Руки остались прежними. Это был странный контраст: ссутулившаяся фигура лесного отшельника и эти кисти — широкие, но изящные, с длинными, чувствительными пальцами. Руки виртуоза. Руки хирурга, спасшего сотни жизней, которые теперь знали только грубую рукоять топора, шершавую кору поленьев да холодную, вороненую сталь охотничьего ружья.
Он жил на дальнем кордоне уже седьмой месяц. Местные из ближайшего села, до которого было сорок километров по убитому лесовозами бездорожью, называли это урочище «Волчий угол». Волков здесь было не больше, чем в других частях тайги, но название прилипло намертво из-за глухомани и оторванности от мира. В распутицу сюда не мог пробиться даже вездеход, и кордон превращался в остров посреди океана леса.
Андрей выбрал это место сам. Осознанно. Это был побег. Не от закона, не от врагов, а от чего-то гораздо более страшного — от самого себя. Он бежал от сочувствующих, липких взглядов коллег в ординаторской. От шепота за спиной, который смолкал, стоило ему войти. От стерильного, холодного света операционных ламп, который раньше давал ему силы, а теперь вызывал тошноту.
Тот случай... Он прокручивал его в голове каждую ночь, как заезженную кинопленку, по кадрам, по секундам. Влиятельный пациент, рутинная, хоть и сложная операция на сердце. Все шло по плану. И вдруг — массивная тромбоэмболия. Мгновенно. Никто, ни один диагност в мире не мог этого предвидеть. Никто не мог спасти. Реанимационные мероприятия длились сорок минут, хотя все понимали, что это конец уже на второй.
Комиссия Минздрава работала неделю. Они перерыли каждую бумажку, каждый анализ. Вердикт был однозначен: действия хирурга безупречны, причина увольнения — непредотвратимое осложнение. Коллеги жали руку, говорили: «Андрей Петрович, вы сделали невозможное, не корите себя». Но потом была жалоба родственников. Грязная, полная яда, угроз и абсурдных обвинений. И хотя юридически он был чист, внутренний суд — самый жестокий из всех — вынес свой приговор. А ведь пациент- то в итоге выздоровел...Но, было уже поздно.
Он чувствовал, что его дар иссяк. Та искра, которая позволяла ему чувствовать ткани, предугадывать осложнения, вести скальпель по единственно верной траектории, погасла. Он больше не имел морального права касаться живой человеческой плоти.
Теперь его пациентами были больные деревья, которые нужно было пометить оранжевой краской под санитарную вырубку, да редкие подранки, которых он лечил , чтобы облегчить их мучения.
— Туман! — голос Андрея прозвучал хрипло, он отвык разговаривать вслух.
Из большой, утепленной войлоком будки неторопливо вылез огромный лохматый пес неопределенной породы. В его родословной явно отметились лайка и кто-то очень большой, возможно, кавказец или даже водолаз. Туман зевнул, показав розовую пасть, потянулся всем телом и подошел к хозяину, ткнувшись холодным мокрым носом в ладонь.
— Пойдем, брат, проверим периметр, — Андрей потрепал пса за ухом. — Что-то неладно у нас в королевстве.
Уже неделю Андрея преследовало чувство тревоги. Он, человек сугубо рациональный, привыкший доверять фактам, не мог объяснить происходящее. То поленница у дальнего сарая словно перебрана кем-то слабым и неумелым — дрова лежали криво, не так, как он их складывал. То ведро у колодца стоит не на срубе, а на земле. А вчера случилось то, что окончательно выбило его из колеи: пропала связка вяленой рыбы.
Андрей сушил плотву и окуней под навесом, готовя запасы на зиму. Пять крупных, жирных рыбин исчезли. Зверь? Медведь разворотил бы весь навес, оставил бы следы когтей. Лиса или куница погрызли бы, намусорили чешуей и головами прямо на месте. А тут — аккуратно снято, даже бечевка не порвана, а развязана.
Андрей не верил в леших, кикимор и прочую таежную мистику. Значит, человек. Но кто? Кто пойдет в такую глушь, в предзимнюю слякоть, за сорок километров от жилья? Беглый зэк? Браконьер? Геолог, отбившийся от партии?
Вечером он решил не спать. Запер дверь на тяжелый засов, занавесил окна плотной тканью. Заварил крепкого чая с чабрецом и душицей, сел у темного окна, положив тяжелую руку на холку Тумана. Пес чувствовал напряжение хозяина и сидел смирно, только уши вздрагивали, ловя каждый шорох снаружи.
За окном бушевала непогода. Дождь перешел в мокрый снег, который с остервенением барабанил по жестяной крыше. Ветер завывал в печной трубе, словно раненый зверь.
Около полуночи, когда глаза Андрея уже начали слипаться, Туман вдруг напрягся. Шерсть на загривке пса встала дыбом, и из груди вырвалось глухое, вибрирующее рычание.
— Тихо, — едва слышно шепнул Андрей, сжимая ошейник.
Он вгляделся в темноту двора. Сквозь пелену дождя он увидел тень. Она отделилась от кромки леса и метнулась к старому сараю, где хранилось сено для подстилки. Движения тени были странными — дергаными, неловкими, шатающимися. Так не ходит охотник или опытный таежник. Так ходит человек, который находится на грани истощения или безумия.
Андрей накинул на плечи тяжелый армейский бушлат, взял мощный аккумуляторный фонарь. Ружье, висевшее на стене, он на секунду тронул пальцами, но брать не стал. Многолетняя интуиция, та самая, что раньше помогала ставить диагнозы, подсказала: опасность ему не грозит. Там, в темноте, не враг. Там — беда.
Он бесшумно вышел на крыльцо. Дождь мгновенно ожег лицо холодом. Дверь сарая предательски скрипнула вдали. Андрей подождал минуту, давая непрошеному гостю зайти внутрь, и быстрым шагом пересек двор.
Резко распахнув дверь, он направил луч фонаря в глубину помещения. Яркий сноп света прорезал тьму, в которой танцевали пылинки.
— Стоять! Не двигаться! — командным голосом крикнул он.
В углу, на куче старой, слежавшейся соломы, сжался комок. Андрей ожидал увидеть бородатого бродягу, спившегося деревенского мужика. Но свет выхватил из темноты нечто совершенно иное.
Это было пальто. Грязное, изодранное в клочья, покрытое пятнами глины и мазута, но когда-то явно безумно дорогое — кашемировое, благородного песочного цвета. Из-под полы торчали тонкие, посиневшие от холода ноги. На одной ноге был дорогой кожаный ботинок, другая была босая, обмотанная какой-то тряпкой. Остатки капроновых колготок впивались в израненную кожу.
Человек медленно поднял голову, пытаясь закрыться рукой от слепящего света.
Это была женщина.
Она дрожала так сильно, что это напоминало судороги. Зубы выбивали дробь. Ее лицо было землисто-серым, скулы обтянуты кожей. Но глаза... Огромные, темные провалы глаз были полны такого животного, первобытного ужаса, что Андрею стало не по себе. На левом виске запеклась корка темной крови, волосы спутались в колтун.
— Не бейте... — прошептала она едва слышно, губы ее почти не шевелились. — Пожалуйста...
Ее глаза закатились, и она начала медленно сползать по бревенчатой стене, теряя сознание.
В эту секунду Андрей забыл, что он егерь. Забыл, что он отшельник, что он обижен на мир. В мозгу щелкнул невидимый тумблер. Включился тот самый автоматизм, который нарабатывался десятилетиями в приемных покоях и операционных. Исчезла личность, осталась функция: «Спасти».
Он подхватил женщину на руки. Она была пугающе легкой, почти невесомой, словно птица с полыми костями. От нее пахло сыростью, гнилой листвой и застарелым страхом.
— Туман, место! Дверь держи! — рявкнул он псу, и тот послушно остался на крыльце, охраняя вход.
Андрей внес свою ношу в дом. Здесь было тепло, русская печь еще хранила жар вечерней топки. Он положил незнакомку на свою кровать, застеленную грубым шерстяным одеялом, и немедленно приступил к осмотру.
Никакой паники, только холодный расчет.
*Пульс?* Нитевидный, аритмичный, едва прощупывается на сонной артерии.
*Дыхание?* Поверхностное, частое, с явными хрипами.
*Температура?* Критически низкая. Гипотермия второй, если не третьей стадии.
Он действовал быстро и безжалостно, как и положено врачу. Стянул с нее грязное, пропитанное ледяной водой пальто. Под ним оказалось тонкое шелковое платье — изысканное, брендовое, совершенно неуместное в этих широтах, сейчас превратившееся в мокрую тряпку.
Она была ледяной на ощупь, словно мраморная статуя. Кожа имела мраморный оттенок.
Андрей достал из шкафа спирт, жесткое полотенце. Он начал растирать ее тело — энергично, до красноты, разгоняя застывшую кровь. Затем укутал в два пуховых одеяла, обложил пластиковыми бутылками, которые наполнил горячей водой.
Осматривая голову, он нахмурился. Удар тупым предметом. Обширная гематома, рваная ссадина. Кровь запеклась, значит, рана старая, дня три-четыре.
— ЧМТ, сотрясение, возможно, ушиб мозга, — бормотал он себе под нос, обрабатывая рану антисептиком. Женщина даже не поморщилась — она была в глубоком забытьи.
В ее карманах не было ничего. Ни паспорта, ни телефона, ни даже носового платка. Пустота. Только прощупывая подкладку пальто, он наткнулся на что-то твердое. Он вспорол ткань ножом и достал маленькую брошь — изящный скрипичный ключ из белого золота, усыпанный мелкими бриллиантами. Вещица дорогая, штучная.
Андрей просидел у ее постели всю ночь. Он слушал ее дыхание, ловил каждое изменение ритма сердца, готовый в любой момент начать непрямой массаж. Под утро, когда за окном посерело, она начала метаться. Ее начало трясти, но уже не от холода, а от жара.
Температура подскочила до тридцати девяти с половиной.
— Пневмония, — констатировал Андрей. Ему даже не нужен был фонендоскоп, чтобы услышать характерный клекот в легких. Крупозное воспаление на фоне истощения.
У него была аптечка. Не автомобильная коробочка с бинтом и зеленкой, а профессиональная укладка, которую он собрал перед отъездом из города. Привычка. Он думал, что никогда ее не откроет, что лекарства просто истекут сроком годности. Но сейчас его пальцы ловко, с привычным хрустом вскрывали ампулы с цефтриаксоном.
Он набрал шприц, выгнал пузырек воздуха.
— Потерпи, — сказал он в пустоту и сделал укол.
Женщина тихо застонала, дернулась, но глаза не открыла.
Началась борьба. Три дня и три ночи Андрей балансировал на грани своих возможностей. Он почти не спал, проваливаясь в дрему на стуле рядом с кроватью на час-другой. Он варил крепкий куриный бульон из своих запасов, насильно вливал его ей в рот с ложечки, как кормят птенцов. Он менял компрессы, ставил капельницы, используя крюк для лампы как штатив.
В эти дни он не чувствовал привычной, грызущей тоски. У него появилась цель. Впервые за полгода он не рефлексировал, а действовал. Он чувствовал себя нужным. Его руки, которые еще вчера рубили дрова, снова стали мягкими, точными и бережными. Он боролся со смертью один на один, в глухой тайге, без реанимационного оборудования, и он побеждал.
Кризис миновал на четвертые сутки. Жар спал, дыхание выровнялось.
Утром, когда Андрей зашел в комнату с чашкой травяного отвара, он увидел, что она смотрит на него. Ее глаза были открыты. Взгляд был ясным, но в нем плескался испуг пополам с недоумением.
— Где я? — ее голос был похож на шелест сухих листьев, хриплый, чужой.
— Вы на кордоне. В лесу. Вы в безопасности, — Андрей говорил своим «врачебным» голосом — низким, бархатистым, успокаивающим. Тем самым тоном, которым когда-то сообщал родственникам сложные новости в коридорах клиники.
— Кто вы?
— Меня зовут Андрей. Я лесник. Егерь.
Она долго смотрела на него, пытаясь осмыслить услышанное.
— А я? — она попыталась приподняться на локтях, но слабость, словно тяжелая плита, опрокинула ее обратно на подушки. — Кто я?
Андрей замер с чашкой в руке.
— Вы не помните?
Она закрыла глаза, ее лоб прорезала мучительная морщина. Она пыталась пробиться сквозь туман в голове. По бледной впалой щеке скатилась одинокая слеза.
— Пустота... — прошептала она. — Темнота, холод и запах гари. Больше ничего. Я не помню имени. Я не помню лица. Я ничего не знаю.
Ретроградная амнезия. Классическое последствие черепно-мозговой травмы и запредельного стресса. Андрей знал, что память может вернуться вспышкой, а может быть стерта навсегда.
— Ничего страшного, — сказал он твердо, ставя чашку на тумбочку. — Это защитная реакция мозга. Это пройдет. Главное, что вы живы. Остальное — наживное.
Она назвалась Анной. Просто потому, что это имя показалось ей мягким, округлым и почему-то родным. Андрей не возражал. Анна так Анна.
Восстановление шло медленно. «Анна» была очень слаба. Она заново училась ходить, держась за стены. Но она отчаянно старалась быть полезной, стыдясь своей беспомощности. Пыталась мыть посуду, подметать пол, но быстро уставала и садилась, тяжело дыша.
Андрей наблюдал за ней украдкой. В ее движениях, даже ослабленных болезнью, сквозило врожденное, неистребимое благородство. То, как она держала простую глиняную кружку — отставив мизинец, изящно. Как поправляла волосы. Как сидела за грубым дощатым столом — с идеально прямой спиной, словно на королевском приеме. Все выдавало в ней человека из другого мира. Мира высоких залов, бархатных портьер и ослепительного света.
Они мало разговаривали. Андрей отвык от пустых слов, а Анна боялась своей внутренней пустоты. Но тишина между ними не была тягостной. Это была комфортная тишина двух людей, переживших бурю.
Однажды вечером, когда за окном снова бушевала метель, отрезая их от всего мира окончательно, Анна бесцельно бродила по дому. Электричество отключили — где-то на трассе опять оборвало провода. Дом освещался теплым, живым светом керосиновой лампы и отблесками огня из открытой дверцы печи.
Анна толкнула дверь в дальнюю комнату, которую Андрей использовал как склад. Там пахло пылью, старыми газетами и мышами. Среди коробок с инструментами, старых сетей и какого-то хлама возвышался огромный предмет, накрытый пыльным брезентом.
Андрей, чинивший сбрую в гостиной, заметил, что она затихла, и пошел следом.
— Это осталось от прежнего хозяина, — сказал он, увидев, как она стоит перед брезентом. — Говорят, здесь раньше, еще в советские времена, была дача какого-то профессора консерватории. Потом сделали кордон. Я хотел выбросить эту бандуру, но она неподъемная, да и рука не поднялась.
Он подошел и рывком сдернул брезент. В воздух взметнулось облако пыли.
Под тканью, тускло поблескивая черным лаком в свете лампы, стоял старинный кабинетный рояль. «Беккер». Царская Россия, начало двадцатого века. Инструмент был побит жизнью: лак потрескался, на крышке царапины, клавиши из слоновой кости пожелтели от времени, некоторые запали.
Анна замерла. Она стояла, не дыша, глядя на клавиши, как на живое существо.
Она медленно, словно во сне, протянула руки. Ее пальцы — длинные, тонкие, с коротко остриженными под корень ногтями, на которых еще виднелись следы грязи и ссадин, — дрожали мелкой дрожью.
Она коснулась одной клавиши. Звук был глуховатым, немного дребезжащим и фальшивым, но глубоким и насыщенным. Инструмент был расстроен, но жив. У него была душа.
Анна села на грубый деревянный ящик из-под патронов, стоявший рядом вместо банкетки. Она занесла руки над клавиатурой, замерла на секунду и закрыла глаза.
Секунда тишины казалась вечностью.
А потом дом взорвался.
Андрей не был знатоком классики. Его музыкальный кругозор ограничивался радио в машине. Но то, что зазвучало сейчас, заставило его забыть, как дышать.
Это было не просто исполнение. Это была исповедь. Это была буря. Страсть, боль, отчаяние, страх смерти и безумная надежда — все выливалось через ее пальцы в этот старый, забытый Богом и людьми инструмент. Казалось, рояль ждал ее десятилетиями, храня свой голос именно для этого момента, чтобы сейчас отдать его без остатка.
Она играла Рахманинова. Прелюдия соль-минор. Музыка гремела, заполняя каждый угол дома, заглушая вой вьюги за окном. Ее руки летали над клавишами с невероятной скоростью, силой и точностью. Она не смотрела на клавиши. Она смотрела куда-то внутрь себя, в ту бездну, которая пугала ее все эти дни.
В этот момент она не была «потеряшкой в обносках». Она трансформировалась. Ее спина натянулась, как струна, лицо стало жестким и вдохновенным. Она была королевой. Властная, сильная, бесконечно талантливая.
Андрей смотрел на нее, прислонившись к косяку двери, и вдруг почувствовал, как что-то шевельнулось в его памяти. Он видел это лицо. Не такое изможденное, с профессиональным макияжем, в свете софитов, на экране телевизора или в журнале, но это точно была она.
Он тихо вышел из комнаты, оставив ее наедине с музыкой.
В своей спальне он упал на колени перед кроватью и достал из-под нее стопку старых газет, которые водитель лесовоза привозил ему раз в месяц для растопки.
Он листал их дрожащими руками, вчитываясь в заголовки. Месяц назад. Два месяца... Сентябрь... Август...
Вот.
Небольшая заметка на третьей полосе в рубрике «Происшествия». Фотография красивой женщины за роялем — в черном платье, с сияющей улыбкой.
Заголовок: *«Загадочное исчезновение звезды. Известная пианистка Елена В. пропала после благотворительного концерта».*
В статье сухо сообщалось, что полиция рассматривает версию похищения. Упоминалось огромное наследство, оставленное ей отцом-промышленником, и затяжной конфликт с дальними родственниками, претендовавшими на активы фонда.
Андрей вернулся в комнату с роялем. Елена (теперь он знал ее настоящее имя) закончила играть. Последний аккорд еще висел в воздухе, медленно растворяясь в тишине.
Она сидела, опустив руки на колени, плечи ее судорожно вздрагивали. Она плакала — не тихо, как раньше, а навзрыд, освобождаясь от боли.
— Елена, — тихо позвал он.
Она вздрогнула всем телом и резко повернулась. В ее заплаканных глазах было узнавание. Музыка открыла шлюзы памяти, снесла плотину амнезии.
— Я вспомнила... — прошептала она, и голос ее сорвался. — Я все вспомнила, Андрей.
В тот вечер они долго сидели у печи. Елена говорила, говорила, не могла остановиться, словно боялась, что если замолчит, кошмар вернется.
Она рассказала историю успеха, которая обернулась золотой клеткой. О зависти двоюродного брата, игрока и мота, который проиграл огромную сумму и требовал переписать на него управление фондом.
О том вечере после концерта. Она села в машину, но за рулем был не ее водитель. Блокировка дверей. Удар электрошокером. Темнота.
— Я очнулась в багажнике. Меня везли долго. Потом лес. Холод. Удар по голове монтировкой... Они думали, что убили меня. Или рассчитывали, что я замерзну — там был овраг, они просто сбросили меня туда, как сломанную куклу.
Она выжила чудом. Организм, закаленный спортом и дисциплиной, отказался умирать. Она брела по тайге несколько дней, в бреду, питаясь мерзлыми ягодами калины, пока не наткнулась на сарай Андрея. Инстинкт самосохранения, животный голод заставили ее воровать рыбу, хотя человеческий рассудок уже почти покинул ее.
— Что мне делать? — спросила она, глядя на огонь. — Если я вернусь, они снова попытаются... У меня нет никого.
— Не попытаются, — жестко сказал Андрей. В нем проснулся не врач, а мужчина, защитник. Тот, кем он был до своей трагедии. — Теперь о вас знают. Вы пропали, вас ищет вся страна. Интерпол, полиция, пресса. Когда вы вернетесь — это будет взрыв бомбы. Вы воскреснете из мертвых. Они не посмеют тронуть вас, когда на вас будут направлены все камеры мира.
Следующие две недели были странными и прекрасными. Елена все еще была слаба, и Андрей категорически запретил ей даже думать о немедленном отъезде. «Транспортировка в таком состоянии опасна, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Нужно окрепнуть, набрать вес».
По вечерам они устраивали концерты. Тайга за окном гудела от мороза, деревья трещали, а в доме звучали Шопен, Лист, Чайковский. Рояль ожил, он пел.
Андрей сидел в старом вольтеровском кресле, закрыв глаза, гладил Тумана и слушал.
Эта музыка лечила его. С каждой нотой, с каждым виртуозным пассажем из его души по капле уходила черная тяжесть вины, копившаяся месяцами. Он смотрел на свои руки и думал: «Эти руки вытащили ее с того света. Эти руки сделали уколы, эти руки грели ее. Значит, они не прокляты. Значит, я все еще врач».
Елена тоже менялась. Она училась простым, земным вещам: печь хлеб в печи, колоть щепу для растопки, гулять с Туманом по глубокому снегу. Она впервые за много лет чувствовала себя не функцией, не «звездой», обязанной сиять, а живым человеком.
— Ты спас меня дважды, Андрей, — сказала она однажды, перебирая клавиши в задумчивости. — Сначала тело, потом душу. Если бы не этот рояль, я бы, наверное, сошла с ума от ужаса пережитого.
— А ты спасла меня, — ответил он честно, глядя ей в глаза. — Я думал, что моя жизнь закончилась. Что я доживаю век, как старый пень, покрытый мхом. А ты показала мне, что жизнь пробивается везде. Даже здесь, в глуши, на краю света.
Наступил декабрь. Морозы ударили под сорок. Оставаться дальше было нельзя — дороги могло замести так, что до весны не выберешься никаким транспортом.
Андрей достал старую, но надежную военную рацию. Он долго настраивал волну, вызывая базу.
— Борт МЧС будет завтра, в полдень, на просеке «Квадрат 12», — сказал он, сняв наушники.
Елена побледнела.
— Уже?
— Тебе нужно домой, Лена. Там твой мир. Твоя музыка нужна тысячам людей, не только мне и Туману. Ты не имеешь права закапывать такой талант в снегу.
Утром он помог ей собраться. Нашел старый овчинный тулуп, самый маленький из тех, что были, перешил валенки, подложив войлок, чтобы ей было удобно.
Когда послышался нарастающий рокот винтов, они вышли на поляну. Оранжево-синий вертолет Ми-8 снижался, вздымая снежную бурю, пригибая деревья к земле.
Елена повернулась к нему. Ветер трепал ее волосы, в глазах стояли слезы.
— Поедем со мной, — почти прокричала она сквозь шум винтов. — Прошу тебя! В городе найдутся лучшие клиники. Ты талант, ты гений! Ты сможешь снова оперировать. Тебя восстановят, я все устрою!
Андрей улыбнулся — грустно, но светло.
— Нет, Лена. Мое место пока здесь. Я еще не все передумал, не все понял. Мне нужно время. Но я обещаю тебе: я больше не буду прятаться от жизни. Я перестану рыть себе могилу.
Она порывисто обняла его, уткнувшись лицом в колючую, пахнущую хвоей и дымом бороду.
— Я никогда тебя не забуду. Ты мой ангел-хранитель.
— Иди. Тебя ждут.
Он смотрел, как вертолет, накренившись, поднимается в серое небо, превращаясь в маленькую точку. Туман сидел рядом и тихо, тоскливо скулил.
Дом показался Андрею огромным, гулким и пустым. Рояль молчал, закрытый крышкой. Но это была не та мертвая, безнадежная тишина, что раньше. Это была тишина ожидания. Тишина перед новым началом.
Прошла зима. Андрей много работал. Он начал писать книгу — записки врача, ставшие философскими наблюдениями лесника. Он снова начал читать медицинские журналы, которые попросил привозить ему с оказией водителей лесовозов. Он восстанавливал знания, чувствуя, как возвращается профессиональный голод.
Весна пришла бурная, звонкая, сумасшедшая. Реки вскрылись, лес наполнился шумом воды и птичьим гомоном. В мае, когда сошел снег и зацвела черемуха, дурманя голову сладким ароматом, на кордон с трудом пробился вездеход «Почты России».
— Танцуй, отшельник! — весело крикнул молодой почтальон, спрыгивая в грязь. — Тебе посылка. Ценная! Лично в руки, с уведомлением.
Андрей принял плотный, обклеенный марками пакет. Обратного адреса не было, только штемпель главного столичного почтамта.
Внутри лежала бархатная коробочка и конверт из плотной, дорогой бумаги с тиснением.
В коробочке лежал стетоскоп. *Littmann Cardiology IV*. Мечта любого врача. Черный, с золотой отделкой. На мембране тонкая гравировка: *«Слушай свое сердце. Оно не ошибается».*
В конверте лежал авиабилет и билет в театр. Первый ряд, партер. Дата — через неделю. И письмо, написанное знакомым летящим почерком.
*«Андрей! Я знаю, что ты не любишь суету и светские рауты. Но я прошу тебя приехать. Только на один вечер. Это жизненно важно для меня. И, я верю, для тебя.
P.S. Я разобралась с родней. Брат под следствием, адвокаты отработали на славу. Я свободна. Жду».*
Андрей долго смотрел на билет. Потом посмотрел на Тумана, который вопросительно вилял хвостом.
— Ну что, пес. Придется тебе остаться за старшего на пару дней. Егерь Кузьмич присмотрит.
Он побрился, сбрив свою отшельническую бороду, оставив лишь аккуратную щетину. Достал из сундука свой старый, но идеально сохранившийся темно-синий костюм. Посмотрел в зеркало.
Оттуда на него смотрел уже не старик. На него смотрел мужчина с ясными, спокойными глазами и решительным подбородком. Врач.
Большой зал филармонии сиял тысячами огней хрустальных люстр. Публика была изысканной: дамы в вечерних платьях, бриллианты, запах дорогих духов, мужчины в смокингах. Андрей чувствовал себя немного скованно, но его место было в самом центре первого ряда, забронированное табличкой «VIP».
Свет медленно погас. Зал затаил дыхание. Луч прожектора выхватил рояль на сцене. Огромный, черный, хищно блестящий «Стейнвей» с открытой крышкой.
Вышла Елена. Она была ослепительна. В длинном темно-синем бархатном платье с открытой спиной она казалась точеной статуэткой. Зал взорвался аплодисментами — овация длилась несколько минут. Она не играла полгода, и ее возвращение было главной сенсацией сезона.
Она подошла к микрофону. Зал мгновенно затих.
— Добрый вечер, — ее голос чуть дрожал от волнения. — Сегодняшний концерт особенный. Я хочу посвятить его человеку, который находится в этом зале.
Она посмотрела прямо на Андрея. Прожектор скользнул по рядам и остановился на нем, ослепляя. Андрей невольно прищурился.
— Полгода назад я потеряла всё. Память, имя, надежду. Я умирала в снегу. Но нашелся человек, который не прошел мимо. Он спас мне жизнь, рискуя собой. А потом, когда я была в черном отчаянии, он вернул мне музыку. Он лечил меня не только лекарствами, но и своей душой.
По залу прошел восхищенный шепот.
— Этот человек — врач. Настоящий врач, от Бога. И сегодня я хочу объявить, что весь сбор от этого концерта и всех последующих в мировом туре пойдет на открытие Благотворительного Фонда «Второе дыхание». Фонд будет закупать оборудование для сельских больниц и помогать врачам, оказавшимся в трудных жизненных ситуациях.
Она улыбнулась, и эта улыбка — теплая, домашняя — была адресована только ему.
— Андрей Петрович, спасибо вам.
Зал встал. Люди аплодировали, поворачиваясь к Андрею. Он медленно поднялся, неловко поклонился, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком.
А потом она играла. Она играла ту самую мелодию, что звучала в заснеженном домике лесника на расстроенном «Беккере». Рахманинов. Но теперь он звучал мощно, торжествующе, победоносно. Это был гимн жизни, победившей смерть.
После концерта они сидели в пустой гримерке, заваленной букетами роз.
— Ты вернешься в город? — спросила она, разливая чай.
Андрей покачал головой.
— В столицу — нет. Я понял, что большие города и их интриги — не для меня.
— Тогда обратно на кордон? Прятаться?
— Нет. Я заезжал в Облздрав вчера. В районную больницу, там, в райцентре, недалеко от «Волчьего угла», нужен завотделением хирургии. Позарез нужен. Оборудование старое, кадров нет, работы — море. Как раз для меня.
Елена улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики счастья.
— Значит, мы будем соседями? Относительно.
— Получается, так.
— Тогда я буду приезжать. У нас с тобой еще много дел. Фонд надо поднимать. И... я нашла уникального мастера-настройщика. Он чудак, готов поехать хоть на край света ради редкого инструмента. Он приведет в порядок тот старый рояль на кордоне. Пусть он там живет. Как память. И как повод вернуться.
Андрей взял ее руки — тонкие, гениальные музыкальные пальцы — в свои, широкие и надежные ладони хирурга.
— Спасибо тебе, — сказал он.
— За что?
— За то, что разбудила.
Он вышел из филармонии в ночной город. Воздух был свежим, весенним. Андрей вдохнул полной грудью. Где-то далеко, в тайге, его ждал верный Туман, а впереди была новая жизнь. Жизнь непростая, полная труда, но в которой больше не было места страху. В ней было место только для спасенных жизней и музыки, которая теперь звучала в его сердце постоянно.