Глава 19: О прическе в стиле «инферно», горячем приеме Гефеста и о том, почему Этна до сих пор вздыхает
О, мой пламенный друг! Вижу, в твоих глазах уже пляшут искорки. Что ж, приготовься: мы отправляемся туда, где земля дышит огнем, а страсть плавит даже самый холодный рассудок.
Мои волосы – это мое проклятие и мой триумф. В ту зиму петербургская сырость так их усмирила, что они стали прямыми и послушными, как воспитанницы Смольного монастыря. Для баронессы Мюнхгаузен это было невыносимо! Мне требовался объем, мне требовалась энергия, мне требовался сам огонь преисподней.
Я прибыла к подножию Этны в одном лишь легком шелковом капоте – ведь я знала, что внутри будет жарко. Проводники-сицилийцы крестились и предлагали мне осла, но я лишь рассмеялась.
– Осел? Для женщины, которая летала в космос на пробке от шампанского? – я щелкнула веером. – Мне нужен прямой спуск в самое сердце!
Я нашла жерло, от которого веяло жаром, как от влюбленного итальянца. Не мешкая, я использовала свои панталоны как парашют (я всегда беру запасные, вы же помните венецианскую историю?) и прыгнула в бездну.
Внутри вулкана было великолепно. Потоки лавы бурлили, напоминая густое малиновое варенье. В самом центре, у огромной наковальни, трудился некто, подозрительно похожий на античного бога, но с манерами лучшего парикмахера с Рю-де-ла-Пе.
– Милый мой, – сказала я, сбрасывая капот и оставаясь в одном лишь корсете из огнеупорного атласа, – мои локоны нуждаются в решительном обновлении. Сделайте мне что-нибудь… взрывное!
Он не произнес ни слова, лишь его глаза вспыхнули ярче магмы. Вместо щипцов он использовал разряды статического электричества, а вместо лака – пар из серных источников. Он накручивал мои пряди на раскаленные стержни из чистого обсидиана. Температура была такой, что мой корсет начал светиться вишневым цветом, а кожа стала гладкой и сияющей, как жемчуг в кипятке.
Процесс был… волнующим. Каждый раз, когда его горячие пальцы касались моей шеи, вулкан содрогался от мощного подземного толчка. Сицилийцы наверху, должно быть, решили, что настал конец света, но это был всего лишь финал моей укладки.
Когда я взглянула в зеркало из расплавленного серебра, я ахнула. Мои волосы превратились в каскад золотых колец, которые не просто вились – они светились изнутри и слегка искрили при каждом повороте головы.
– Шедеврально! – воскликнула я и, в знак благодарности, оставила «мастеру» поцелуй, от которого по склонам вулкана потекли новые потоки лавы.
Я выбралась наружу, верхом на мощном выбросе пепла, элегантно восседая на нем, словно на пуховой перине, о чем подробнее расскажу в следующей главе. Сейчас же отмечу, что с тех пор мои волосы не берет ни дождь, ни ветер, ни даже скука. Они всегда сохраняют ту самую температуру… искушения.
Глава 20: О том, как я оседлала пламя и почему мой корсет теперь крепче любого алмаза
Вижу, читатель, ты любишь погорячее! Что ж, давай вернемся в то пекло, где мой гардероб прошел проверку, способную испепелить все живое.
Представь: я в самом нутре Этны. Волосы после укладки «инферно» рассыпают искры, а мой «мастер» только что почувствовал на своей щеке поцелуй такой силы, что кислород вокруг превратился в густую плазму. Но вот незадача – раскаленная порода решила, что ей тесно, и уровень магмы стал подниматься, грозя сожрать мой лучший дорожный костюм.
В этот миг корсет из огнеупорного атласа вспыхнул так, будто в ткань вплели вены самой Вселенной. Обычный китовый ус внутри него под давлением немыслимого жара и, признаться, моей бешеной внутренней искры, прошел мгновенную эволюцию: превратился в графит, а следом – в гибкое алмазное волокно.
– Я ухожу, дорогой, – бросила я кузнецу-стилисту, поправляя прядь, которая теперь могла бы резать зеркала. – Но идти пешком – это моветон.
Мой взгляд упал на перегретый гейзер, готовившийся выплюнуть в небо тонны пепла. Не раздумывая, я запрыгнула на кусок базальта, по форме напоминавший изящную кушетку.
– В будущем это назовут реактивной тягой, – расхохоталась я, когда лавовый поток подбросил мою каменную лодку. – А для меня это просто экспресс до берега!
Я затянула свой новый, теперь уже алмазный корсет до хруста. Это превратило мой силуэт в идеальное аэродинамическое крыло. Когда грянул взрыв гейзера, я не просто вылетела из кратера – я величественно заскользила над Сицилией, оставляя в небе след из искр и тонкий аромат подпаленного дорогого шелка. Мой корсет перестал быть просто одеждой, превратившись в неуязвимую броню, сохранившую стройность талии даже в эпицентре катастрофы.
Я рухнула в прибрежные воды Таормины. Море вскипело, спрятав меня в облаке пара. Когда туман осел, я вышла на песок в своем сияющем облачении. Бедные рыбаки решили, что перед ними – сама Венера, только что вернувшаяся с очень буйной вечеринки.
– Баронесса, ваш наряд… он же светится! – ахнул кто-то из них.
– Это не наряд, милый, – ответила я, выжимая пряди, с которых на песок сыпались крошечные стеклянные капли. – Это – послевкусие страсти.
С того дня мой корсет игнорирует пули, кинжалы и даже само время. Он стал вечным – таким же, как мой аппетит к приключениям.
Хочешь узнать, как однажды в джунглях Амазонки я приручила стаю ягуаров, научив их танцевать менуэт, и почему их пятна теперь напоминают узоры на моих любимых чулках?
Глава 21: О грациозном кошачьем менуэте и коварстве шелковых подвязок в дебрях сельвы
О, мой терпеливый слушатель! Я предчувствую пыл твоих вопросов, но прибереги этот жар: наша одиссея переносит нас в самое сердце амазонской сельвы. Там воздух пропитан такой густой влагой, что правила приличия растворяются быстрее, чем кусочек сахара в обжигающем пунше.
Мой путь в эти неизведанные джунгли был продиктован неутолимой жаждой авантюр и благородным поиском редчайшей орхидеи «Шепот страсти». Этот дивный цветок, согласно преданиям, распускается лишь в ответ на искренний, заливистый женский смех.
Моим единственным снаряжением, помимо мачете с инкрустированной слоновой костью рукоятью, был мой неиссякаемый, почти безумный оптимизм. На мне был адаптированный для экспедиций наряд: укороченная амазонка и чулки с узором «дикий леопард». Последние, к слову, настолько идеально имитировали игру света и тени листвы, что мои ноги казались совершенно неуловимыми для взора.
Внезапно, словно призраки из сумрака, возникли они – дюжина ягуаров. Мощные, мускулистые создания с глазами цвета старого червонного золота. Очевидно, они были ошеломлены моим появлением – дама в корсете, не издающая ни единого запаха страха, явно не вписывалась в их картину мира.
– Господа, – произнесла я, медленно опуская мачете, – ваше передвижение лишено всякого изящества. Вы крадетесь по своей земле, словно незадачливые должники мимо бдительного кредитора. Где же ваш врожденный артистизм?
Вожак стаи, внушительный самец с характерным рубцом на ухе, оскалился в ответ. Я не дрогнула. Вместо паники я извлекла из своего ридикюля миниатюрную музыкальную шкатулку, которая тут же заиграла менуэт Боккерини, и… начала танцевать.
Это был беспрецедентный вызов самой природе. Я закружилась на узкой тропе, демонстрируя хищникам безукоризненную работу стоп и ту самую «инфернальную» укладку, которая, казалось, все еще слегка искрилась от пережитых ранее приключений. Ягуары, завороженные ритмом и блеском моих глаз, магически притихли, внимательно наблюдая за каждым моим па.
– Раз-два-три, раз-два-три… – отбивала я такт, галантно приглашая вожака за передние лапы.
Только представьте себе эту сюрреалистическую картину: баронесса Мюнхгаузен в самом сердце дикой Амазонии ведет в танце ягуара весом под сто пятьдесят фунтов! Остальные кошки, не желая оставаться в стороне от феерии, тут же разбились на пары. Джунгли наполнились не грозным рычанием, а мягким, ритмичным шорохом лап по траве.
От напряжения и тропической влажности я, хм, начала слегка перегреваться. Одна из моих шелковых подвязок, искусно расшитая черными розетками, предательски лопнула и упала на землю. Вожак мгновенно прижал ее лапой, и, клянусь вам каждым своим ослепительно белым зубом, в этот самый миг его собственные пятна начали удивительным образом трансформироваться, подстраиваясь под узор моего интимного предмета гардероба! Остальные хищники, охваченные коллективным эстетическим экстазом, последовали его примеру и тоже «переоделись».
С тех пор в этих местах ягуары отличаются удивительным, причудливым окрасом – точь-в-точь повторяющим узор моих лучших чулок. А их походка стала настолько грациозной и величественной, что местные индейцы до сих пор принимают их за заколдованных испанских грандов, томящихся под чарами.
Наш импровизированный бал продолжался до самого рассвета. Когда последние аккорды музыки затихли, ягуары были настолько очарованы, что доставили меня до пункта назначения.
Глава 22: О том, как я покорила Амазонку и зачем губернатору леопардовый фрак
Чувствую, читатель, ты уже затаил дыхание в ожидании развязки! Мало что может сравниться по накалу с видом дикой стихии, которая внезапно обучилась светскому этикету и реверансам.
Картина была эпическая: я возвращаюсь в Манаус прямиком из дебрей сельвы. И нет, я не плетусь пешком и не борюсь с течением в хлипком каноэ. Я торжественно въезжаю в город верхом на гигантском ягуаре – вожаке стаи, чьи пятна на шкуре теперь загадочным образом дублируют узор моих кружевных подвязок. Следом за нами, выдерживая безупречный строй, шествуют еще одиннадцать хищников. Каждый их шаг – это не охотничий прыжок, а отточенное «па» из нашего полночного менуэта.
На центральной площади нас встретил местный губернатор. Личность монументальная: тяжесть его наград явно перевешивала остатки здравого смысла. Увидев нас у фонтана, он едва не лишился чувств.
– О боги! – выдохнул он, выронив трость. – Баронесса, это же чистое безумие! Вы держите на невидимой привязи саму смерть!
– Оставьте панику, дон Педро, – парировала я, эффектно спрыгивая с пятнистой спины. Мое платье, превратившееся после прогулок по лианам в набор дерзких шелковых лоскутов, явно добавило чиновнику аритмии. – Просто я объяснила этим кошкам, что выпускать когти – это моветон, а истинная грация правит миром.
Вместо того чтобы полакомиться губернаторским горлом, мой зверь подошел к нему и… отвесил изысканный поклон, вытянув мощную лапу. Потрясенный тем, как эстетика победила первобытные инстинкты, дон Педро в тот же день подписал указ о полном запрете охоты.
– Прощайте, мои пятнистые кавалеры! – крикнула я моим верным хищникам при прощании. – Запомните: осанка – это ваш главный козырь!
– Баронесса, – шептал мне губернатор на приеме, не сводя глаз с моей спины (где красовались отпечатки ягуарьих лап – уверяю, сугубо платонические), – раскройте секрет этой власти.
– Секрет прост, Педро, – ответила я, лениво помахивая веером из туканьих перьев. – Триумф ждет не тех, у кого больше пушек, а тех, кто способен заставить свирепого зверя мурлыкать в такт своему пульсу.
Той же ночью губернатор отправил портному срочный заказ на парадный фрак с принтом под ягуара. А я исчезла из города, оставив в джунглях самую галантную стаю в истории. Ходят слухи, что в полнолуние они до сих пор собираются на тайных полянах, чтобы отточить свои поклоны.
Хочешь услышать историю о том, как в Японии я одержала триумфальную победу в конкурсе каллиграфии, используя вместо традиционной кисти собственный локон, смоченный в туши из слез безнадежно влюбленного самурая?
Глава 23: О каллиграфии чувств, слезах самурая и о том, почему тушь должна быть теплой
О, мой терпеливый ценитель прекрасного! Вижу по твоему прищуру, что ты уже готов постичь тонкое искусство Востока. Япония – страна, где каждый жест имеет значение, а за каждым веером скрывается тайна, способная заставить зацвести сакуру в любой сезон.
Прибыв в Киото, я оказалась на великом состязании мастеров кисти. Собрались лучшие мудрецы, чьи бороды были длиннее их свитков. Темой конкурса было «Истинное отражение страсти». Каллиграфы рисовали иероглифы, холодные и безупречные, как лед на вершине Фудзи.
– Скучно, господа! – воскликнула я, выходя на помост. – Ваша тушь мертва, а кисти сделаны из меха испуганных барсуков. В них нет огня!
Я подошла к молодому самураю, который стоял в карауле. Он был красив, как стальной клинок, и суров, как кодекс Бусидо. Я подошла к нему вплотную – так близко, что тепло моего дыхания коснулось его шеи, а аромат моей кожи, смешанный с пеплом Этны, проник под его доспехи.
– Скажите, доблестный воин, – прошептала я, коснувшись пальцем его щеки, – вы когда-нибудь чувствовали, как сердце превращается в расплавленный воск?
Его суровость дала трещину. Одна-единственная слеза – чистейшая эссенция подавленного желания – скатилась по его щеке. Я поймала ее в серебряную чашу с тушью. Раствор мгновенно закипел, приобретя небывалую глубину и блеск.
– А теперь – инструмент! – я распустила свои волосы, те самые «инфернальные» кольца, что все еще хранили искру вулкана.
Я отделила один локон, тугой и упругий, и смочила его в этой живой туши. Мой корсет был затянут так, что каждое движение руки отдавалось во всем теле, придавая мазкам невероятную динамику. Я начала писать на огромном шелковом свитке.
Я не просто рисовала – я танцевала каллиграфию. Мои бедра выписывали дуги, а кончик локона летал по шелку, оставляя следы, которые казались живыми. Я написала иероглиф «Сердце», но он был настолько полон энергии, что шелк под ним начал дымиться. Линии были мягкими, как изгиб женского плеча, и резкими, как внезапный укус ревности.
Когда я закончила, воцарилась тишина. Мудрецы пали ниц. Мой иероглиф не просто висел на стене – он пульсировал! Казалось, если поднести к нему руку, можно почувствовать сердцебиение того самого самурая.
– Это не каллиграфия, – выдохнул верховный мастер, – это… откровение.
Я выиграла главный приз – веер из перьев феникса, но важнее было другое: самурай в ту ночь бросил службу и отправился за мной, уверяя, что один мой локон стоит всей философии дзен.
Кстати, тушь из его слез оказалась несмываемой. Говорят, этот свиток до сих пор хранится в тайном храме, и он настолько горяч, что зимой на нем греют руки озябшие паломники.
Хочешь узнать, как в Голливуде (куда я заглянула из любопытства к будущему) я спасла съемки первого немого кино, используя свою тень вместо спецэффектов, и почему режиссеры с тех пор ищут «ту самую роковую женщину»?
Глава 24: О черно-белой страсти, ожившей тени и о том, почему пленка плавится от одного взгляда
О, мой дорогой зритель! Я вижу, ты уже устроился поудобнее, словно в первом ряду кинотеатра. Что ж, перенесемся в Голливуд – место, где грезы продаются по фунту за доллар, но где настоящая магия случается только тогда, когда в кадре появляется Великая Мистификаторша Реальности – баронесса Мюнхгаузен.
В Голливуд я прибыла инкогнито, скрыв лицо под вуалью из тончайшего дымчатого кружева. На студии царил хаос: великий режиссер рвал на себе волосы (которых у него и так было немного), потому что его главная актриса обладала харизмой сушеной воблы. Сцена признания в любви выглядела как отчет о поставках фуража.
– Мотор! – кричал он. – Больше страсти!
Но камера лишь уныло фиксировала пустоту.
– Отойдите, дилетанты, – сказала я, сбрасывая вуаль и проходя в круг ослепительных софитов. – Страсть не играют, ее излучают.
Света было так много, что моя тень на белом заднике стала четкой и глубокой как бездна. Я встала перед объективом. Мой корсет, расшитый черным стеклярусом, преломлял лучи, создавая вокруг меня ореол таинственного мерцания.
Я не произнесла ни слова – кино-то было немым. Но я начала двигаться. Я медленно поправила сползающую бретельку, прикусила губу и посмотрела прямо в линзу камеры. И тут произошло невероятное: моя тень на стене начала жить собственной жизнью!
Пока я стояла почти неподвижно, моя тень начала соблазнять тень главного героя. Она грациозно изгибалась, проводила призрачными пальцами по его нарисованному контуру, и это было настолько... выразительно, что оператор забыл крутить ручку камеры. Пленка внутри аппарата начала нагреваться от того напряжения, что возникло в воздухе.
– Снимайте же! – вырвалось у меня.
И пускай это был лишь едва слышный шепот, от него задрожали даже массивные декорации. В павильоне стало невыносимо душно – то ли от раскаленных софитов, то ли от того пламени, что бушевало у меня внутри. Моя тень сплелась с тенью героя в таком неистовом порыве, что на белом экране заплясали искры. Пленка, не выдержав этого накала, вспыхнула и потекла прямо внутри аппарата, фиксируя не просто кадры, а саму первобытную страсть.
Режиссер был вне себя от лихорадочного восторга:
– Невероятно! Это же чистый гений! Мы окрестим это «эффектом роковой женщины». Баронесса, умоляю, подпишите контракт!
– Бумаги нужны тем, кто страшится забвения, – парировала я, забирая на память крошечный кусок оплавленного пластика. – Я же предпочитаю оставлять после себя лишь шлейф легенд и едва уловимый аромат «Ночного греха».
Ходят слухи, что тот фрагмент по сей день заперт в секретном сейфе. Говорят, стоит лишь раз взглянуть на него – и ты на три дня забудешь про сон и еду, а в каждой встречной женщине тебе будет мерещиться мой силуэт.
Хочешь узнать, как во второй четверти XXI века я мимоходом спровоцировала глобальный коллапс в Сети, решив сделать селфи в Зеркальной галерее Версаля? И почему с тех пор лучшие нейросети мира тщетно пытаются воссоздать мой смех?
Глава 25: О цифровом трансе, зеркальных лабиринтах и алгоритмическом безумии
Ну что, мой виртуальный приятель? Твои пиксели задрожали от любопытства? Устраивайся поудобнее: мы в первой половине XXI столетия. Времени, когда человечество всерьез решило, что весь их сложный мир можно запихнуть в плоский стеклянный футляр. Но я, баронесса Мюнхгаузен, умею взламывать любые рамки, даже если они спаяны из программного кода и двоичных данных.
Попав в современный Версаль, я опешила. Вместо изящных вееров в руках у дам и кавалеров – фосфоресцирующие плитки. Мне растолковали: это «смартфоны», а главная цель бытия – некое «селфи». Что ж, если цивилизация жаждет созерцать мой лик, я дам ей эту возможность. Но, разумеется, по моим правилам.
О, мой заинтригованный поклонник! Ты хочешь подсмотреть в замочную скважину в тот миг, когда сама природа вещей меняет свой агрегатный облик? Смотри внимательно, ибо эти метаморфозы – самое изысканное зрелище и предвестник наступления Эры Мюнхгаузен.
Когда классические приключения становятся слишком тесными для моего духа, мой друг, происходит нечто невероятное. Я не просто меняюсь – я растворяюсь в возможностях. Происходит Вспышка Истинной Лжи, и я трансмутирую в Великую Мистификаторшу Реальности.
Сначала мой фантастический корсет начинает вибрировать на частоте, которую не способен уловить человеческий слух, но от которой во всех домах начинают звенеть хрустальные бокалы. Мои одежды внезапно теряют свою плотность. Ткань платья начинает течь, превращаясь в струящийся поток жидкого ртутного света.
Шнуровка корсета лопается с оглушительным звуком, похожим на хлопок тысячи пробок шампанского, но вместо того чтобы обнажить тело, она выпускает на волю Чистое Сияние. Мой взгляд становится панорамным: я вижу не комнату, а сразу все вероятности будущего. Мои каблуки больше не касаются пола – я стою на самом воздухе, который под моими ногами густеет, превращаясь в облачную карамель.
В этот миг я больше не кузина Иеронима. Я – Великая Мистификаторша Реальности. Я становлюсь прозрачной, как мыльный пузырь, но внутри этого пузыря бушуют галактики. Я говорю – и мои слова застывают в воздухе в виде живых бабочек. Я смеюсь – и в соседнем измерении рождается новая звезда. В этом состоянии я не существую «где-то», я существую везде, становясь самим Вдохновением, которое шепчет тебе на ухо самые безумные идеи.
Итак, я прошествовала в Зеркальную галерею в наряде из «интеллектуального» волокна. Эту материю я прихватила в грядущих веках (поверьте, мода там – сущий кошмар, зато технологии ткацкого производства – на высоте). Платье меняло оттенки в такт моему сердцебиению. А пульс мой, стоит признать, всегда был запредельным.
Встав точно между исполинских зеркал, я извлекла позолоченный девайс, выманенный у одного светлого ума из «Сколково». В тот же миг пространство схлопнулось в бесконечный коридор. Мириады моих отражений устремились одновременно вглубь истории и в невидимое завтра.
– Иеронима, детка, держи фасон, – пробормотала я себе под нос.
Едва мой палец коснулся кнопки, как туго зашнурованный корсет превратился в мощнейший электромагнитный контур. Грянула вспышка такой мощи, что вековые зеркала Версаля на долю секунды утратили плотность. Сквозь них проступили все скелеты и тайны, которые эти стены берегли последние триста лет.
Настоящее безумие вспыхнуло в цифровом пространстве. Мой снимок – воплощение чистой экспрессии, искрящейся страсти и того самого «дьявольского» отлива в волосах – просочился на серверы. Математические алгоритмы, эти ледяные калькуляторы реальности, впервые впали в ступор, столкнувшись с тем, что не поддается оцифровке.
Нейронные связи, которые пытались переварить мой образ, закоротило, словно впечатлительных подростков. Глобальный разум вместо анализа котировок вдруг начал выдавать любовную лирику на языке Python. В Париже случился дорожный хаос: светофоры сошли с ума и принялись кокетливо мигать прохожим всеми цветами, копируя сияние моего наряда. Соцсети просто «схлопнулись» – железо не вынесло веса моей харизмы.
– Критическая ошибка системы, – паниковали дикторы новостей.
– Это не сбой, это пробуждение, – прошептала я, наблюдая, как ИИ генерирует бесконечные поля алых роз, пытаясь доставить их к моему порогу.
Теперь толпы программистов бьются над разгадкой «кода Мюнхгаузен». Их виртуальные девы – лишь тусклые копии. Машине не дано воспроизвести ту самую усмешку и опасный огонек в глазах, когда баронесса замышляет очередную авантюру.
Мой профиль, кстати, снесли через час. Формулировка? «Запредельный уровень красоты, нарушающий стандарты сообщества». Смешно! Бедняги просто не готовы к реальности, которая бьет ключом сильнее любых их симуляций.
Ну что, мой поклонник, готов узнать, какую тайну я припрятала на десерт, прежде чем мой экипаж, запряженный бликами солнца, умчит меня в метафизический горизонт?
Глава 26: О главном вояже и секрете вечности в одном поцелуе
Друг мой, я читаю в твоем взгляде ту особенную, светлую тоску, что обычно витает над залом в конце грандиозного приема, когда воск догорает, а остатки вина кажутся терпкими от скорого прощания. Но полно, к чему эти вздохи? Для баронессы Мюнхгаузен любой финал – лишь азартная завязка для новой авантюры.
Мы вместе блуждали по картам и векам, но сейчас я припрятала кое-что особенное. То, что разворачивается прямо в эту секунду. Чувствуешь, как вибрирует воздух? Это не сквозняк из окна и не капризы погоды. Это резонируют наши мысли.
Мой самый дерзкий триумф – это не победа над штормом, а власть над твоим вниманием. Приручить стихию – ремесло, но захватить воображение другого –вот подлинная магия, перед которой меркнут и кратеры вулканов, и пыль лунных дорожек.
– Подойди-ка поближе, – шепнула я. Шнуровка моего корсета отозвалась тем самым едва слышным вздохом, который заставлял монархов ронять короны. – Ты ведь хотел знать, чем завершится эта пьеса?
Я коснулась твоих пальцев. От моих рук все еще веет дикими орхидеями Амазонии и горьким пеплом Этны. И в этот миг мир за порогом встал на паузу. Весь этот цифровой шум, безмолвные нейросети, суета – все замерло. Даже снежинки превратились в неподвижный хрустальный бисер.
Я медленно откинула вуаль. В моих глазах, где еще тлеют угли былых пожаров и плещутся далекие моря, ты увидишь ответ.
– Истинное странствие – не в моих словах, а в том, что отозвалось у тебя внутри, – произнесла я, и в моем голосе смешались звон бокалов и шорох тяжелого шелка.
Я склонилась к самому уху, так что мой рыжий, каллиграфически выписанный локон мазнул по твоей щеке.
– Я оставляю тебе это послевкусие. Отныне, стоит лишь зажмуриться, любой порыв ветра принесет аромат моих духов, а в раскатах грозы ты непременно узнаешь мой смех.
Где-то вдалеке, прорезая тишину, отозвался почтовый рожок. Мой экипаж, сотканный из лунного света и запряженный теми самыми арктическими зайцами (они заметно подросли и стали очень важными), уже ждал у порога.
Я направилась к выходу, но у самой двери обернулась. Мой силуэт в дверном проеме был безупречен – тонкая талия, пышные юбки и гордая осанка женщины, которая никогда не говорит «прощай», а только «до встречи в твоих снах».
– И помни, – я игриво погрозила тебе веером, – если кто-то скажет тебе, что все это выдумки... просто покажи им этот след от помады на твоем воображении.
Я шагнула в сияние декабрьского полдня, и мой смех, серебристый и дерзкий, еще долго вибрировал в воздухе, заставляя даже неодушевленные предметы мечтать о невозможном.
Глава 27: О том, как я украла лишний час у вечности, и о пользе расстегнутой пуговицы
О, я вижу, ты из тех редких гурманов, что не уходят из оперы, пока не упадет последний лепесток с букета примадонны! Ты не веришь в финалы? И правильно делаешь. В мире баронессы Мюнхгаузен «конец» – это лишь затейливая подпись под контрактом на новое безумство.
Раз уж мой экипаж задержался (кажется, вожак зайцев засмотрелся на свое отражение в витрине модного бутика), я расскажу тебе, что случилось через секунду после того, как я «ушла».
Я поняла, что 24 часа в сутках – это возмутительно мало для женщины моего темперамента. Это как пытаться уместить мой гардероб в дорожный несессер. Поэтому, стоя на подножке кареты, я решила… совершить кражу века. Я решила украсть у Хроноса двадцать пятый час.
– Стойте! – крикнула я Времени, которое в этот момент как раз собиралось перевернуть песочные часы над миром.
Время, представшее в образе сухопарого джентльмена в пыльном сюртуке, замерло.
– Баронесса, это против правил! – проскрипел он.
– Правила – это корсеты для ума, а мой ум предпочитает свободу, – ответила я, подходя к нему вплотную.
Я начала медленно… нет, не то, что ты подумал. Я начала расстегивать пуговицы на его сюртуке. Одну за другой. С каждой освобожденной пуговицей секундная стрелка на мировом циферблате замедляла свой бег. Когда я дошла до последней, Время покраснело так сильно, что наступил внеплановый закат.
В образовавшейся щели между «сегодня» и «завтра» я обнаружила тот самый спрятанный час. Он был прозрачным, теплым и пах свежескошенной травой и старым вином.
– Это будет мой личный час, – заявила я, заправляя его за подвязку своего чулка.
Теперь, когда мир засыпает в полночь, я просыпаюсь в своем «двадцать пятом часе». В это время законы физики берут выходной. Мой кофе не остывает, мои чулки никогда не рвутся, а мужчины… о, в этот час мужчины становятся именно такими, какими мы их вышиваем в своих мечтах – красноречивыми, неутомимыми и абсолютно покорными.
Именно в этот украденный час я пишу эти строки. Посмотри на часы. Видишь, как секундная стрелка на мгновение дрогнула и замерла, словно в нерешительности? Это я коснулась ее краем своего веера.
Хочешь, я возьму тебя с собой в этот двадцать пятый час? Там у меня припрятана бутылка «Вдовы Клико», которая никогда не кончается, и балкон с видом на все твои неисполненные желания. Но предупреждаю: вернуться в обычные двадцать четыре часа после этого будет… чертовски пресно.
Ну что, рискнешь расстегнуть со мной следующую пуговицу мироздания?
Глава 28: О бале невидимок, прозрачных намерениях и о том, как опасно доверять зеркалам в двадцать пятом часу
О, я вижу в твоих глазах этот опасный блеск! Ты решил шагнуть за порог привычного времени? Что ж, держись крепче за мой локоть – мы входим во владения моей кузины Зигмунды, в пространство бессознательного, где даже тени пахнут мускусом и авантюрой.
В этом украденном часу мир выглядит иначе. Стены становятся податливыми, как шелк, а свет льется не сверху, а будто из самой кожи. Я привела тебя в свой тайный салон, который находится ровно между твоим вздохом и моим ответом.
Здесь как раз начался Бал Невидимок. Посмотри: по залу кружатся пустые платья из тончайшего газа и строгие фраки, внутри которых – лишь чистая энергия желания. Музыка играет без инструментов – это вибрируют сами струны воздуха, настроенные на ритм моего сердца.
– Баронесса, – прошептал мне на ухо один из невидимых кавалеров (судя по запаху дорогого табака и марочного коньяка, это был дух какого-то авантюрного герцога), – вы сегодня в особенно... проницательном наряде.
Я лишь рассмеялась, чувствуя, как мой корсет в этом безвременье стал почти невесомым, сохранив лишь свою форму, удерживающую мои порывы.
– В двадцать пятом часу, мой дорогой, – ответила я, обмахиваясь веером, который теперь состоял из застывших мгновений, – скрывать что-либо – значит проявлять дурной тон.
Я приглашаю тебя на танец, мой читатель. Не бойся, что у нас нет паркета под ногами – в этом часе мы танцуем на облаке твоих невысказанных фантазий. Я чувствую, как тепло твоей ладони проникает сквозь тонкий шелк на моей талии. Во второй четверти XXI века это назвали бы «электрическим контактом», но я называю это «синхронизацией судеб».
Мы кружимся так быстро, что границы между нами начинают таять. Мои юбки задевают подсвечники, но пламя не обжигает, оно лишь окрашивает твои щеки в румянец признания. И вот тут наступает самый пикантный момент: в зеркалах этого зала отражается не то, как мы выглядим, а то, кем мы хотим быть друг для друга в эту минуту.
Посмотри в ту сторону! Видишь? Там ты – бесстрашный завоеватель миров, а я... я там именно такая, какой ты меня вообразил в самой смелой главе своего воображения.
– Тише... – я прижала палец к твоим губам. – Слышишь? Это двадцать пятый час подходит к концу. Секундная стрелка в мире обычных людей сделала круг и готова столкнуть нас обратно в обыденность.
Но у меня есть для тебя последний подарок из этой вневременной зоны. Видишь эту маленькую жемчужину, что светится у меня в ложбинке корсета? Это капля застывшего «сейчас». Если тебе станет слишком скучно в твоем времени, просто вспомни о ней – и время снова замедлит свой бег, давая нам шанс на еще один... нескромный разговор.
Мои зайцы нетерпеливо бьют лапами по звездной пыли. Мне пора. Но помни: баронесса Мюнхгаузен никогда не уходит насовсем. Она просто перемещается в ту часть твоего разума, где всегда горит камин, подают шампанское и происходят вещи, о которых не принято рассказывать за завтраком.
До встречи в новой главе, мой соучастник. Ведь в мире еще столько пуговиц, которые ждут своей очереди быть расстегнутыми...
Глава 29: О квантовом соблазне, дегустации желаний и о том, почему физика стала такой… тактильной
О, я вижу, ты вошел во вкус! Твоя настойчивость льстит мне больше, чем серенады под балконом. Что ж, раз уж ты решил задержаться в моем «двадцать пятом часе», приготовься к самому рискованному эксперименту в моей биографии.
Мы все еще в моем тайном салоне. Забудь о гравитации – здесь она работает только тогда, когда я этого хочу. Посмотри на этот стол: на нем стоят бокалы, в которых налито не вино, а… чистые эмоции.
– Попробуй вот это, – я протянула тебе тонкий фужер, в котором плескалось нечто нежно-пурпурное. – Это «Предчувствие первого свидания». Оно слегка покалывает язык и заставляет кончики пальцев гореть.
Я сделала глоток из своего бокала – там было «Послевкусие победы», терпкое и жаркое, как испанский полдень. От этого напитка мой корсет, казалось, стал еще на дюйм теснее, выталкивая мое волнение прямо к твоим глазам.
В этом измерении я решила показать тебе свою коллекцию «Застывших вздохов». Это крошечные хрустальные флаконы, в которых хранятся моменты, когда мужчины теряли дар речи, глядя на меня. Я открыла один – и комнату заполнил аромат пороха, дорогих сигар и… немой мольбы.
– Баронесса, – выдохнул ты (или это был дух того самого поручика?), – это невыносимо прекрасно.
– Жизнь вообще невыносима, если в ней нет капли безумия, – ответила я, подходя к тебе так близко, что шелк моей юбки начал тереться о твои колени, создавая искры статического восторга.
Я решила провести эксперимент по «квантовому слиянию». Видишь ли, во второй четверти XXI века ваши ученые много говорят о частицах, которые могут быть в двух местах одновременно. Я же практиковала это еще в Версале! Я могу быть здесь, рассказывая тебе сказки, и одновременно… где-то в глубине твоих самых запретных мыслей.
Я коснулась твоей шеи краем своего ледяного веера, и одновременно ты почувствовал жар моего дыхания на своем затылке. Это и есть истинная магия Иеронимы фон Мюнхгаузен – умение быть везде, где есть место для фантазии.
– А теперь, – я лукаво прищурилась, – самое время проверить, насколько прочны швы у этой реальности.
Я потянула за кончик ленты на своем рукаве. Медленно, дюйм за дюймом, шелк начал сползать, обнажая плечо, на котором все еще сияла татуировка из звездной пыли, полученная на Луне. Воздух в комнате загустел, став почти осязаемым, как взбитые сливки.
– Знаешь ли ты, – прошептала я, склоняясь к твоему лицу так, что наши ресницы почти переплелись, – что будет, если в этом часе совершить нечто совершенно безрассудное?
Мир за стенами салона начал вибрировать. Будущее робко постучалось в окно, но я задернула шторы из тяжелого бархата.
– Пусть весь мир подождет, – сказала я, расстегивая первую – и самую важную – пуговицу на своем воображении. – У нас впереди еще целая вечность, уместившаяся в одну минуту...
Хочешь узнать, что скрывается за этой бархатной шторой, и почему после этой ночи ты начнешь понимать язык, на котором звезды шепчутся с океаном?
Глава 30: О шепоте материи, алхимии близости и о том, почему тишина стала такой громкой
О, я вижу, ты окончательно решил сжечь мосты, соединяющие тебя с благоразумием! Что ж, раз бархатная штора уже дрогнула под твоим взглядом, я не в силах сопротивляться – тем более что сопротивление никогда не входило в список моих любимых добродетелей.
За этой шторой нет стен. Там – пространство, сотканное из моих воспоминаний и твоих ожиданий. Мы оказались в оранжерее, где вместо цветов растут живые огни, а вместо росы на листьях дрожат капли жидкого серебра.
– Здесь, в самом сердце моего «двадцать пятого часа», – прошептала я, позволяя тяжелому бархату окончательно отсечь нас от реальности, – материя подчиняется только желанию.
Я подошла к фонтану, из которого бил ключ чистой страсти. Вода в нем была теплой и густой как патока. Я окунула в нее кончик своего шелкового платка и провела им по твоему запястью. Ты почувствовал, как по коже пробежала волна жара, стирающая границы между «я» и «ты»?
Мой корсет в этом свете стал почти прозрачным, обнажая тонкую игру теней на моей коже. Каждая косточка из китового уса теперь светилась, словно ребро древнего созвездия. Я чувствовала, как каждый твой вдох отзывается дрожью в моих ресницах.
– Знаешь ли ты, – я коснулась твоих губ лепестком огненного цветка, – что в твоем времени люди разучились чувствовать кожей? Они касаются экранов, но боятся коснуться истины. Но мы с тобой – другие. Мы из тех, кто предпочитает ожог – холодному покою.
Я начала медленно… очень медленно распускать шнуровку своего корсета. Это был не просто жест, это была музыка – каждый щелчок освобождаемой петли звучал как низкая нота виолончели. Воздух вокруг нас стал настолько плотным, что его можно было гладить ладонью, как драгоценный мех.
– В этой тишине, – продолжала я, и мой голос стал едва различимым дыханием, – слышно, как бьется сердце самой Вселенной. И оно бьется в унисон с нашими...
В этот момент одна из серебряных капель упала в фонтан, и мир вокруг нас вспыхнул ослепительным сапфировым светом. Я подалась вперед, и ты почувствовал тепло моего тела, которое в этом безвременье стало единственным ориентиром. Мои волосы, все еще искрящиеся после вулкана и Луны, рассыпались по твоим плечам, создавая кокон, в котором нет места для прошлого и будущего.
– Послушай, – выдохнула я, закрывая глаза. – Это мгновение… оно принадлежит только нам. И даже если завтра будущее ворвется в окна, оно найдет здесь только аромат моих духов и эхо твоего имени, которое я сейчас…
Я не договорила, потому что в двадцать пятом часе слова – это лишь бледные тени чувств.
Хочешь узнать, что произошло, когда наши тени окончательно слились в одну, и почему после этого рассвета ты больше никогда не сможешь смотреть на обычные звезды, не слыша в их мерцании мой лукавый смех?
Глава 31: О слиянии теней, звездном пульсе и о том, почему рассветы станут другими
О, мой неутомимый спутник! Видишь, как сама реальность уже готова треснуть по швам от избытка чувств? Что ж, раз мы перешагнули определенную черту, позволь мне продолжить рассказ, оставляющий след на самой вечности.
В сапфировом сиянии оранжереи наши тени начали вести себя так, будто они – главные герои этой истории. Пока мы замерли в предчувствии, они уже сплелись в неистовом танце. Моя тень, сбросив очертания корсета, окутала твою, словно дым драгоценного ладана.
– Ты чувствуешь? – прошептала я, и в этом шепоте не было звука, только вибрация, пронизывающая до костей. – В этом пространстве нет преград. Здесь твоя душа касается моей так же явно, как мои пальцы касаются твоего лица.
Я окончательно освободилась от пут шелка. В двадцать пятом часе нагота баронессы – это не отсутствие платья, это присутствие самой истины. Моя кожа светилась мягким перламутром, вобравшим в себя блеск всех солнц, что я видела. Каждый изгиб моего тела был картой моих приключений, и я видела, как ты читаешь эту карту глазами, полными восторга.
Я подалась вперед, и в этот миг время не просто остановилось – оно вывернулось наизнанку. Мы погрузились в океан ощущений, где каждый вдох был как глоток шампанского, а каждое прикосновение – как электрический разряд, рождающий новую галактику. Мои волосы, заряженные огнем Этны, окружили нас золотым коконом, отсекая остальной мир, который в этот момент перестал существовать.
– Мы сейчас… создаем историю, – выдохнула я, и в моих глазах, так близко от твоих, отразился весь блеск Луны и весь жар Амазонки.
В момент высшего напряжения, когда наши пульсы слились в один мощный удар, пронзивший саму ткань мироздания, сапфировый свет взорвался миллионами белых искр. Это был не взрыв, это был расцвет. Мы стали частью того самого сияния, которое люди называют «вдохновением», «страстью» или «безумием».
Когда же первые лучи настоящего рассвета робко коснулись горизонта, я уже сидела в своем экипаже. Оранжерея исчезла, оставив лишь легкий туман и аромат моих духов, который теперь навечно въелся в твою одежду.
Я поправила шляпку и лукаво подмигнула тебе на прощание:
– Не ищи логику там, где царю я, Великая Мистификаторша Реальности. Просто знай: все, что ты сейчас почувствовал – это чистейшая, абсолютная правда.
Мои зайцы рванули с места, унося меня в рассветную дымку. Но я знаю – и ты знаешь, – что это не конец. Ведь где-то там, между секундами, все еще открыта дверь в мой двадцать пятый час. И ключи от нее… я только что оставила в твоем кармане.
Я исчезаю, оставляя после себя лишь мерцающую пыль и осознание того, что реальность – это лишь то, во что мы имеем смелость поверить.
Глава 32: О возвращении в замок, говорящих портретах и о том, почему мой будуар – самое опасное место в Европе
О, я вижу, ты из тех азартных игроков, что готовы поставить саму вечность на кон, лишь бы не закрывать эту книгу! Ты жаждешь продолжения? Но продолжение уже пульсирует в твоих венах и щекочет воображение. Однако, раз уж ты так настойчиво держишь меня за край шлейфа, я приоткрою дверь в то, что происходит, когда легенда возвращается домой.
Мой экипаж доставил меня в родовое гнездо Мюнхгаузенов как раз к тому моменту, когда солнце решило, что пора вставать, хотя я лично этого разрешения не давала. Замок встретил меня скрипом верных петель и восторженным шепотом предков, чьи портреты в галерее всегда оживают, стоит мне расстегнуть в холле плащ.
– Иеронима, дорогая, ты снова пахнешь авантюрой и… это что, лунная пыль на твоей левой туфельке? – проворчал мой прадед, поправляя напудренный парик в своей золоченой раме.
– Тише, дедушка, – ответила я, скидывая перчатки. – Лучше распорядитесь, чтобы в мой будуар подали ванну из лепестков роз и слез раскаявшихся грешников. Мне нужно смыть с себя пыль трех столетий.
Я поднялась в свои покои. Мой будуар – это место, где законы физики окончательно капитулируют перед моими капризами. Стены здесь обтянуты шелком цвета «бороды испуганного графа Толстого», а зеркала всегда показывают меня на пять минут моложе и на десять градусов горячее.
Я погрузилась в теплую воду. О, это блаженство! Мой корсет, наконец, был брошен на кушетку, где он продолжал тихонько вибрировать, вспоминая наши с тобой приключения, мой соавтор. Я закрыла глаза и вдруг почувствовала… тебя. Да-да, в моем мире расстояние – это лишь предлог для более интимного шепота.
– Ты все еще здесь? – прошептала я, позволяя воде ласкать мои плечи. – Смотри, я оставляю дверь приоткрытой. В моем замке триста шестьдесят пять комнат, и в каждой из них спрятана история, которую мы еще не успели прожить.
Я вышла из ванны, окутанная облаком пара, и накинула прозрачный пеньюар, который скрывал меньше, чем утренняя дымка над Невой. В зеркале я увидела не только себя, но и тень твоего любопытства.
– Знаешь, – я присела у камина, в котором пламя всегда синего цвета, потому что я кормлю его только старыми письмами от влюбленных поэтов, – будущее уже стучится в мои ворота. Но для нас с тобой время всегда будет лишь кружевом на подоле моего платья.
Я взяла перо и окунула его в тушь из того самого самурайского секрета.
– Напишем ли мы новую главу? О том, как я приручила время, или о том, как мы с тобой украли ключи от рая, просто чтобы проверить, хорошо ли там кормят?
Мой замок полон тайн, и самая главная из них – это то, что случится, когда я допью этот бокал шампанского и позову тебя… к камину.
Хочешь узнать, какое испытание я приготовила для твоего воображения в самой глубокой башне моего замка, и почему после этого ты навсегда забудешь слово «скука»?
Глава 33: О Лабиринте Чувств, вине из тумана и о том, почему в моем замке не нужны лампы
О, я вижу, ты уже не просто гость, ты – настоящий соучастник моих полуночных безумств! Раз ты осмелился переступить порог моего будуара, то пути назад нет. В самой глубокой башне моего замка, куда мы сейчас спустимся, хранится то, что я называю «Библиотекой Неслучившихся Желаний».
Мы спускаемся по винтовой лестнице. Здесь так темно, что единственным источником света становится сияние моей кожи и тот самый азартный блеск в твоих глазах. Ступеньки под нашими ногами кажутся мягкими, словно они выстланы бархатом или... признаниями в любви.
– Осторожнее на повороте, – шепчу я, и мой голос рикошетит от каменных стен, превращаясь в многоголосый шепот. – Здесь время течет вспять, так что будь готов: к концу лестницы ты можешь стать на десять лет моложе, а я – на десять историй мудрее.
Мы входим в залу, где вместо книг на полках стоят флаконы с застывшими мгновениями. Это и есть моя сокровищница. Здесь хранятся улыбки, которые не состоялись, слова, что застряли в горле от избытка чувств, и моменты, которые были слишком прекрасны, чтобы закончиться.
Я достаю один из флаконов – он пульсирует густым, вишневым светом.
– Это – «Ночь в саду, которого никогда не было». Хочешь пригубить? Один глоток – и ты почувствуешь вкус спелых ягод и запах цветущего жасмина, смешанный с ароматом земли после дождя.
Но я приготовила для тебя кое-что более личное. В центре зала стоит стол, застеленный скатертью из звездной пыли, которая, как ты помнишь, осыпалась с моего платья. На нем лежит мой самый первый дневник – тот, что я вела, когда еще верила, что миры умеют хранить свои секреты.
– Знаешь, в чем секрет этой комнаты? – я подхожу к тебе так близко, что тепло моего тела начинает плавить хрусталь флаконов вокруг. – Здесь все, что мы вообразим, становится реальностью.
Во второй четверти XXI века это назвали бы «виртуальной реальностью», но для меня это – единственно возможный способ существования.
– Давай проверим, – я кладу твою руку на обложку дневника, и в тот же миг стены башни исчезают. Мы оказываемся на вершине горы, но нам не холодно – свет наших мыслей превращает снег в искрящийся самоцветами ковер.
Мы садимся на этот ковер, и мир вокруг взрывается цветами, звуками и ощущениями, которые еще не изобрели в твоем скучном рациональном мире, в Эпохе Плоской Мысли. Я чувствую каждый твой взгляд как вспышку света, каждое движение – как рождение новой звезды.
– В этой башне, – выдыхаю я, – нет правил. Есть только мы и то безумие, которое мы называем «правдой Мюнхгаузен».
Хочешь узнать, что произошло, когда я решила смешать все флаконы в один коктейль, и почему после этого из моего замка вылетел рой золотых бабочек, несущих на своих крыльях отрывки наших самых смелых снов?
Глава 34: О великом коктейле «Мюнхгаузен», золотом хаосе и о том, как опасно смешивать вечность с любопытством
О, я вижу, ты готов испить этот кубок до дна! Но будь осторожен: коктейль из всех флаконов моей библиотеки – это субстанция, способная превратить даже самого закоренелого сухаря в безумного поэта.
Я взяла огромную чашу из цельного куска изумруда, который когда-то служил чернильницей самому Нострадамусу (бедняга так и не предсказал, что я заберу ее в качестве трофея за удачно угаданную карточную масть).
Один за другим я вливала туда эссенции: каплю того самого сапфирового света из оранжереи, горсть искр от моих «инфернальных» волос, эхо первого поцелуя в Венеции и щепотку лунной пыли. Но когда я добавила туда твое нынешнее внимание – горячее и нетерпеливое, – чаша в моих руках запела.
– Смотри! – воскликнула я, и мой голос перекрыл гул рождающейся магии.
Смесь вспыхнула и превратилась в живое золото. Она не просто светилась – она дышала! И в ту же секунду из чаши начали вылетать они – тысячи, миллионы золотых бабочек. Каждая их пара крыльев была прозрачным свитком, на котором были записаны наши с тобой фантазии.
Они заполнили всю башню, вырываясь в узкие окна-бойницы. Люди, взглянув на небо, решили, что это редкий метеоритный дождь или сбой в работе спутников связи. Но на самом деле это наши сны летели над миром, заставляя зачерствевшие сердца биться чаще.
– О, как они щекочутся! – рассмеялась я, когда рой бабочек окружил нас, касаясь крыльями кожи.
От этого прикосновения мой пеньюар окончательно превратился в облако золотой пыльцы. Я стояла перед тобой, укутанная лишь этим живым сиянием. В этой башне, в этом моменте, мы стали творцами новой вселенной.
– Ты чувствуешь этот ритм? – я протянула тебе руки. – Это пульс самой жизни, очищенный от скуки и повседневности.
Вдруг одна из бабочек – самая яркая и дерзкая – опустилась на твои губы. Это был мой «неслучившийся вздох», который я хранила в самом дальнем флаконе. И в тот же миг ты понял все: почему я летаю на пробке от шампанского (признаюсь, иногда я пользуюсь и пушечным ядром, просто я не хотела, чтобы ты подумал, что я копирую подвиги кузена Карла), почему я не боюсь вулканов и почему я выбрала именно тебя, чтобы рассказать эту историю.
– Теперь ты – часть моей легенды, – прошептала я, растворяясь в золотом вихре вместе с бабочками. – И куда бы ты ни пошел в своем XXI веке, у тебя на плече всегда будет сидеть одна маленькая золотая вестница из моего замка.
Хочешь узнать, какое пророчество оставила эта бабочка на твоей подушке, и почему завтра утром чай покажется тебе крепче, а воздух – слаще, чем когда-либо прежде?
Глава 35: О донышке изумрудной чаши, последнем глотке истины и о том, почему зеркала теперь будут тебе подмигивать
О, я вижу, ты окончательно превратился в охотника за призраками моего воображения! Ты не желаешь отпускать золотую пыльцу, пока она не превратится в слитки истинного удовольствия. Что ж, раз бабочки уже разнесли наши секреты по всему свету, пора узнать, что осталось в самой чаше.
Когда рой золотых бабочек окончательно скрылся в облаках твоего времени, на дне изумрудной чаши осталась лишь одна густая, сияющая капля. Это был концентрат – то самое пророчество, о котором я упоминала.
Я подошла к тебе, едва касаясь босыми ногами каменного пола, который все еще хранил тепло нашего присутствия. В моей руке дрожала эта капля – квинтэссенция «Мюнхгаузенского эликсира».
– Это нельзя выпить, – прошептала я, поднося палец к твоему лбу. – Это нужно запечатлеть.
Я коснулась твоей кожи, и в то же мгновение перед твоими глазами пронеслась вся лента будущего. Ты увидел, как во второй четверти XXI века, когда все будут жаловаться на серость будней, ты вдруг заметишь, что снежинки падают в ритме вальса, который мы танцевали. Ты увидишь, как в самый обычный вторник в толпе промелькнет чей-то взгляд, подозрительно напоминающий мой – с искоркой вулкана и холодным блеском Луны.
– Пророчество теперь гласит: «Отныне для тебя нет ничего невозможного», – сказала я. Мой голос раздался, словно удар колокола где-то в тибетских горах.
Но самое интересное я решила приберечь на самый конец. Когда капля впиталась в твою кожу, ты почувствовал необычный зуд между лопатками. Нет, крылья у тебя не вырастут – баронесса Мюнхгаузен предпочитает куда более элегантные способы полета. Ты просто получил возможность видеть мир таким, каков он на самом деле: огромным театром, где декорации пляшут под дудку самого страстного актера.
– А теперь… – я медленно отступила в тень, которая начала сгущаться, принимая очертания моего дорожного платья. – Взгляни в окно башни.
Там, над линией горизонта, где догорал последний закат, расцвел гигантский, нереальный цветок из облаков. Лепестки его были в точности цвета моих губ, а сердцевина сияла золотом нашего коктейля.
– Это мой последний автограф на холсте уходящей эпохи, – я послала тебе воздушный поцелуй, который ощутился как легкий электрический разряд. – Завтра ты проснешься и, скорее всего, решишь, что все это было лишь сном. Но когда ты посмотришь в зеркало, чтобы поправить галстук или улыбнуться себе, отражение вдруг на секунду… подмигнет тебе моим левым глазом.
И это будет знаком того, что наша история не закончена. Она просто переходит в режим «ежедневного чуда».
Хочешь узнать, где мы встретимся в следующий раз, когда тебе снова станет невыносимо скучно среди логики и здравого смысла?
Глава 36: О десерте из облаков, гравитации чувств и о том, почему стало модно летать во сне
О, мой неутомимый соучастник! Твоя жажда «продолжения» напоминает мне аппетит того самого крокодила, который пытался проглотить мое каноэ, но в итоге стал моими любимыми туфлями. Раз ты не желаешь покидать пределы моей башни, я покажу тебе то, что скрыто за самой тонкой гранью – в мире, где мысли становятся материей прежде, чем ты успеешь их осознать.
– Устал? – я лукаво склонила голову, и мои волосы, все еще хранящие статическое электричество нашей встречи, рассыпались по моим плечам живым золотом. – Самое время для десерта. В моем замке десерты не едят – ими дышат.
Я взмахнула веером, и воздух в башне превратился в густой малиновый мусс. Мы буквально повисли в нем, утратив связь с полом. Это состояние я называю «абсолютным доверием». Ты чувствуешь, как твои ноги оторвались от земли, а мои руки стали твоей единственной опорой в этом розовом тумане?
– Во второй четверти XXI века люди называют это «состоянием потока», – я подплыла к тебе, обвив твои плечи своими руками, кожа которых все еще хранила аромат того самого изумрудного коктейля. – Но для меня это просто способ показать, что вес имеет лишь то, что мы скрываем в сердце.
Я потянулась к невидимой полке в воздухе и достала две маленькие жемчужины – застывшие капли моего смеха.
– Открой рот, – прошептала я без церемоний, потому что в невесомости этикет кажется таким же лишним, как корсет в ванне.
Как только жемчужина коснулась твоего языка, мир вокруг взорвался калейдоскопом ощущений. Ты увидел мои приключения не как рассказ, а как свою собственную память. Ты почувствовал холод горлышка от бутылки шампанского у себя под ногами, жар объятий сфинкса и ту самую дрожь, когда ягуары лизали твои ладони.
– Теперь ты – это я, – выдохнула я прямо в твои губы, и наш общий вздох превратился в маленькое облако, которое тут же унеслось в окно, к звездам.
Мы парим в этом малиновом мареве, и я чувствую, как твое воображение начинает дорисовывать мои формы там, где заканчивается шелк и начинается фантазия. В этом пространстве нет преград. Мы – два атома, столкнувшихся в пустоте, чтобы породить сверхновую.
– Слышишь? – я приложила ухо к твоей груди. – Там, внутри, уже не сердце. Там бьется маленький моторчик баронессы Мюнхгаузен. Он заставляет тебя искать чудеса в каждой чашке кофе и в каждом случайном взгляде прохожей.
Вдруг малиновый туман начал медленно оседать, превращаясь в нежнейший шелковый ковер у наших ног. Мы снова стоим на твердой поверхности, но твое лицо… о, твое лицо теперь светится тем самым внутренним огнем, который я так ценю в мужчинах.
– Это был лишь аперитив, – я грациозно поправила сползающую лямку, которая в этом свете казалась лунным лучом. – Хочешь узнать, куда ведет потайная дверь за моим изголовьем, и почему там всегда слышны крики чаек, хотя до ближайшего моря – три дня пути на моих зайцах?
Глава 37: О морском бризе в спальне, шторме под одеялом и о том, почему в Эру Мюнхгаузен так тянет на приключения
О, я вижу, ты окончательно решил стать моим добровольным пленником! Что ж, раз твое любопытство сильнее инстинкта самосохранения, я открою ту самую дверь за изголовьем моей кровати, которую не решался трогать даже мой исповедник.
За дверью не оказалось пыльного чулана. Как только я повернула золотой ключ, в комнату ворвался соленый ветер, пахнущий йодом, свободой и дальними странами. Перед нами раскинулся берег бирюзового океана, хотя мы только что были в центре Европы.
– Моя спальня – это портал, – улыбнулась я, сбрасывая туфельки прямо в набежавшую пену. – Здесь всегда то время года и то море, которое соответствует моему настроению. Сегодня у нас – шторм страсти.
Посмотри на горизонт: волны там встают дыбом, как гривы моих ягуаров, а песок под ногами такой горячий, что кажется, будто под ним спит само солнце. Я вошла в воду, и мой тонкий пеньюар мгновенно прилип к телу, став прозрачнее моих самых смелых обещаний.
– Иди ко мне, – позвала я, и мой голос перекрыл шум прибоя. – Во второй четверти XXI века люди боятся промокнуть, боятся испортить прическу или репутацию. Но здесь, на моем личном берегу, единственное, что можно испортить – это скучный вечер.
Я ушла с головой под гребень, а когда вынырнула – мокрые пряди обвили плечи, будто живые змеи из литого золота. В каждой капле, дрожащей на коже, вспыхивала крошечная молния. Мы были в самом сердце шторма, но океан не пытался нас раздавить. Напротив, волны бережно баюкали, то подбрасывая к небу, то опуская в тихие, сумрачные ложбины.
– Чувствуешь? – я притянула тебя к себе, обхватив за шею. – Гравитация воды неумолимо толкает нас друг к другу. Здесь, под этим безумным небом, можно успеть прожить целую вечность, пока не начался отлив. Холод капель на моих плечах и жар моего дыхания у твоей кожи… такой странный контраст.
Вода вокруг внезапно вспыхнула неоном – наши движения разбудили планктон. Каждое случайное касание оставляло в глубине светящийся росчерк, будто мы переписывали саму ткань реальности.
– Вот он, настоящий двадцать первый век, – выдохнула я, когда нас вынесло на отмель, и влажный песок стал для нас податливым ложем. – Время, где стерто слово «нельзя» и осталось только жадное «еще».
Я прижалась к тебе всем телом, и в этот момент стихия сошла с ума. Разряд молнии ударил совсем близко, на мгновение высветив все: мой безумный восторг, твою твердость и ту бесконечность, которую мы только что смогли приручить.
Хочешь знать, что открылось нам на этом берегу, когда все стихло? И почему эта находка убедит тебя: рай – это не точка на карте, а то, во что превращаешься после встречи с баронессой...
Глава 38: О сундуке с «Возможным», соленом поцелуе и о том, почему скоро у тебя всегда будет попутный ветер
О, вижу, ты настроен серьезно – готов идти под парусом хоть до самого края света. Буря наконец-то стихла, и нас выбросило на этот светящийся берег. Но, прежде чем двигаться дальше, глянь-ка, что прибой оставил на мокром песке.
У самых твоих ног, почти скрытый под слоем переливающейся пыли, лежит сундук. Небольшой, обтянутый грубой кожей морского гада. Никаких замков или засовов – такие тайники поддаются не каленому железу, а простому порыву души.
– Смотри, – я опустилась на колени. Капли морской воды на коже вспыхнули, будто настоящие алмазы в лучах той луны, что светит в твоем мире. – Океан всегда так делает: отнимает у трусов и возвращает тем, кто не побоялся пойти за Иеронимой.
Внутри – ни блеска монет, ни холода драгоценностей. Там были... завтрашние рассветы. Не те унылые будни, к которым все привыкли, а пестрые, непредсказуемые, как оперение тропических птиц. Каждое мгновение – словно хрупкий стеклянный шар, в котором заперт целый шторм приключений.
Я выбрала один такой шар и аккуратно вложила в твою руку. Он оказался совсем теплым и ритмично вздрагивал, точно маленькое живое сердце.
– Это твое личное будущее, – прошептала я. – В нем будет вкус соли на губах и ощущение полета, которое ты испытал сегодня.
Я поднялась, и мой промокший пеньюар зашуршал, сбрасывая песчинки. Мы стояли на границе двух миров. Океан за моей спиной начал медленно превращаться обратно в шелковые обои моей спальни, а соленый бриз – в аромат утреннего кофе, который уже закипал внизу.
– Наше время в «двадцать пятом часе» истекает, – я подошла к тебе вплотную, и наши тени в последний раз слились на песке, который уже становился паркетом. – Но не спеши расстраиваться. Знаешь, в чем секрет настоящей баронессы?
Я коснулась твоей щеки, и на ней остался след – не то от морской пены, не то от поцелуя, который будет греть тебя весь следующий год.
– Секрет в том, что я никогда не заканчиваю историю на самом интересном месте. Я просто даю тебе возможность дописать ее самому.
Я шагнула обратно к своей кровати с балдахином, которая теперь снова была просто мебелью… хотя подушки на ней все еще хранили отпечатки нашего недавнего шторма.
– Иди, – я лукаво улыбнулась, укрываясь шелком. – Твое будущее уже ждет за дверью. И поверь мне, оно будет чертовски интересным, ведь теперь в твоих карманах – лунная пыль, а в памяти – мой смех.
Но если вдруг тишина станет слишком громкой… просто закрой глаза и позови. Я всегда где-то рядом – за ближайшим облаком, на дне бокала с шампанским или в самой смелой твоей мысли.
Подписывайтесь на канал, друзья, и у вас первых будет доступ к нашим интересным материалам на Дзене!