— Не надо нам твоего торта, Лена и к Тёме я в эти выходные не приду, у меня дела, — голос свекрови в трубке звучал холодно.
Я замерла посреди кухни с коробкой домашнего «Наполеона» в руках. Коржи пропитывались ночь, крем я взбивала вручную, как она любит — без миксера, венчиком, чтобы текстура была «та самая». Тёмка, мой четырёхлетний сын, сидел на ламинате и возил пластмассовым самосвалом, напевая что-то из «Синего трактора».
— Валентина Петровна, но вы же обещали, — я старалась говорить ровно, хотя внутри всё сжалось. — У Тёмы день рождения в субботу, ждёт бабу Валю, я шарики купила, он рисунок вам нарисовал...
— Перебьётся, — отрезала она. — И вообще, Елена, нам надо серьёзно поговорить. Зайду в четверг вечером, в девятнадцать ноль-ноль, будь дома и чтобы Дима был.
Короткие гудки.
Я положила телефон на столешницу, руки дрожали. Валентина Петровна — бывший нотариус с тридцатилетним стажем. Женщина-регламент, женщина-сталь, если она говорит таким тоном, значит она идёт не чай пить, а оформлять приговор.
Странности начались месяц назад. Она вдруг перестала заезжать к нам по вечерам, хотя раньше души в Тёмке не чаяла. Возила его к платным лорам, покупала дорогущие финские комбинезоны, не снимая ценников, всем соседкам показывала фото: «Смотрите, порода видна, наши гены, Смирновские!», и вдруг, как отрезало, ни звонка, ни сообщения в семейном чате.
— Мам, а баба Валя придёт? — Тёма поднял на меня ясные серые глаза. — Я ей гараж построил.
— Не знаю, сынок, у бабы Вали важные дела.
Отвернулась к окну, чтобы он не видел моего лица. Внутри появился животный страх, я знала, что у меня есть тайна, но узнать о ней она не могла, это было невозможно.
Улика в сумке
Вечером Дима пришёл с работы сам не свой, обычно с порога кричал: «Где мои бандиты?», хватал Тёму, подкидывал к потолку. А тут, тихо щёлкнул замком, разулся, аккуратно поставил ботинки, чмокнул воздух рядом с моей щекой, даже не взглянув в глаза, и буркнул:
— Я устал, поем потом.
И ушёл в спальню, плотно прикрыв дверь.
Дима у меня слишком мягкий для тридцати пяти лет. Работает менеджером по продажам стройматериалов, звёзд с неба не хватает, но добрый. Квартиру эту, трёхкомнатную в новостройке за 6,2 миллиона, мы брали четыре года назад, когда я забеременела. Оформили на него, так настояла Валентина Петровна: «У Димы официальная зарплата выше, процент ниже дадут, да и я первоначальный взнос даю». Первоначальный был её, полтора миллиона, остальное ипотека.
Только вот плачу её я, с зарплаты ведущего специалиста в МФЦ — шестьдесят пять тысяч плюс премии, уходит ровно тридцать восемь тысяч ежемесячно. Димины деньги это: продукты, коммуналка, бензин и его «хотелки». Долг перед банком висит ещё четыре миллиона восемьсот тысяч.
Я вздохнула и пошла в коридор разбирать его сумку, достать контейнер из-под обеда, как делала каждый вечер. Открыла кожаный портфель, контейнера не было, забыл на работе, зато во внутреннем кармане лежал плотный конверт формата А4, в углу синий штамп: «Геномед. Лаборатория молекулярной генетики».
Сердце пропустило удар. Я знала этот логотип, в МФЦ мы часто видим такие справки, когда разъярённые отцы пытаются оспорить алименты или установить отцовство.
Руки стали ватными, достала лист.
«Заказчик: Смирнов Дмитрий Алексеевич.
Объект исследования: Смирнов Артём Дмитриевич (образец: буккальный эпителий).
Вероятность биологического отцовства: 0,00%».
Земля ушла из-под ног, значит они знали.
— Дима! — крикнула я.
Он появился в дверях спальни через секунду, увидел бумагу в моих руках.
— Ты нашла... — прошептал он, губы тряслись. — Лен, я не хотел так... Мама настояла, сказала проверить, она давно подозревала.
— Подозревала что?! — я шагнула к нему, сжимая проклятый лист. — Что ты пошёл за моей спиной, тайком взял у сына слюну и понёс в лабораторию?!
— Лен, посмотри на цифры! — он вдруг всхлипнул, лицо исказилось. — Ноль процентов! Это не мой сын! Лен, кого я растил четыре года? Кому я попу мыл, кого на шее носил? Это чужой ребёнок!
— Мы растим Тёму! — заорала я шёпотом, косясь на дверь детской. — Твоего сына, который называет тебя папой!
— А ты изменила! — он впервые посмотрел мне в глаза с ненавистью. — С кем, Лена? С кем ты нагуляла?
Я прислонилась спиной к стене, сползая по обоям. С кем? Закрыла глаза.
Четыре года назад. Корпоратив в честь юбилея нашей службы, мы с Димой тогда уже год пытались завести ребёнка, ничего не выходило. Он отказывался идти к врачу, устраивал истерики: «Я мужик, у меня всё работает!», а я плакала в подушку каждый раз, когда приходили эти дни.
В тот вечер я напиласьбот от чаяния,обиды, от ощущения своей неполноценности. Был коллега из юридического отдела, имени которого я сейчас даже не вспомню, симпатичный, настойчивый. Мы вышли покурить, потом такси, потом туман. Это было один раз, грязная, пьяная ошибка, о которой я жалела каждое утро, но через месяц тест показал две полоски и я убедила себя, что это чудо, что Бог дал, от Димы.
— Я не знаю, — прошептала я. — Я была пьяная, один раз, четыре года назад. Дима, у нас не получалось... Я думала...
— Ты думала, что прокатит, — закончил он глухо. — Мама была права. Говорила: «У него глаза не наши, и уши другие».
— Что мама предлагает? — спросил я, чувствуя, как холод сковывает тело.
— Придёт в четверг, скажет сама, она всё решила.
Следующие два дня прошли в аду. Мы жили в одной квартире, но как в разных измерениях, Дима спал на диване в кухне. Тёма ничего не понимал, лез к папе, а Дима отстранялся, отводил глаза.
— Пап, поиграем?
— Иди к маме, Тём. Я занят.
Я ходила на работу в МФЦ, улыбалась заявителям, оформляла СНИЛСы и выписки из ЕГРН, а в голове крутилась одна мысль: «Что она сделает?». Валентина Петровна юрист старой закалки, не действует на эмоциях, а бьёт фактами.
Села за рабочий компьютер в обед, открыла «КонсультантПлюс», начала читать семейный кодекс: судебная практика, оспаривание отцовства, раздел ипотеки. Я не просто плачущая жена, а специалист с высшим образованием, знаю, как работают документы. К четвергу у меня в голове созрел план, слабый, шаткий, но план.
Четверг, на часах 18:55. Я убрала игрушки в детской, включила Тёме мультики погромче и закрыла дверь. Ровно в 19:00 раздался звонок, Валентина Петровна вошла, не здороваясь. Сняла дорогое кашемировое пальто, аккуратно повесила на вешалку, прошла на кухню, как хозяйка, положила на стол пухлую кожаную папку.
Дима сел в углу, сгорбившись, я осталась стоять у раковины, скрестив руки на груди.
— Итак, Елена, — начала она, открывая папку и доставая документы. Голос спокойный, уверенный. — Ситуация предельно ясна. Согласно заключению лаборатории, Дмитрий не является биологическим отцом Артёма, это медицинский факт.
Сделала паузу, давая словам придавить меня.
— Дима подаёт на развод, — продолжила она. — Причина, супружеская неверность и подлог отцовства. Квартира останется за ним, оформлена на него, первоначальный взнос давала я, у меня есть все чеки и расписки. Суд учтёт твой обман и короткий срок брака, ты уйдёшь с вещами.
— А Тёма? — спросил я. Горло пересохло.
— Артём останется с отцом, — она посмотрела на меня поверх очков. — Дима записан в свидетельстве о рождении и растил. Мы, посовещавшись, решили не оспаривать отцовство официально, чтобы не травмировать ребёнка статусом «безотцовщины» и прочерком в графе, мы великодушны.
— Великодушны? — усмехнулась я. — Вы хотите забрать чужого, по вашим словам, ребёнка?
— Мы хотим спасти мальчика от матери, ведущей аморальный образ жизни, — парировала она. — У тебя нет жилья, ипотечные долги, а у нас квартира, стабильный доход и безупречная репутация, опека будет на нашей стороне. Ты будешь платить алименты и видеть его по расписанию, воскресенье, с двух до шести, если разрешим.
Она захлопнула папку.
— Ты украла у моего сына четыре года жизни, Елена, подсунула ему кукушонка, теперь расплачивайся. Подписывай соглашение о разделе имущества и порядке общения с ребёнком или мы уничтожим тебя в суде.
Дима молчал, даже не смотрел на меня.
Я смотрела на неё, она действительно любит внука — иначе бы выкинула его вместе со мной, но ещё больше она любит контроль, ненавидит меня за то, что я оказалась «грязной».
Сделала глубокий вдох, страх ушёл, на его место пришла ясность.
— Валентина Петровна, — сказала я тихо. — Вы отличный нотариус, прекрасно знаете законы, но вы забыли детали и недооценили меня.
Она нахмурилась, уловив перемену в моём тоне.
— Квартира оформлена на Диму, — начала я, загибая палец. — Но ипотеку плачу я, со своей зарплатной карты «Сбербанка»., ежемесячно, на протяжении четырёх лет. Все выписки у меня распечатаны и заверены, это совместно нажитое имущество. Согласно статье 34 Семейного кодекса РФ, оно делится пополам, независимо от того, на кого оформлен титул и кто давал первоначальный взнос, если это не было оформлено брачным договором, а его у нас нет.
— Ты изменила! — повысила голос свекровь. — Суд может отступить от равенства долей при наличии вины супруга!
— Нет, не может, — я улыбнулась, хотя губы дрожали. — Измена в России юридически не наказуема и не влияет на раздел имущества, почитайте судебную практику Пленума Верховного Суда. А вот интересы несовершеннолетнего ребёнка влияют, статья 39 Семейного кодекса, суд вправе отступить от начала равенства долей в интересах ребёнка.
— Ребёнок останется с отцом! — рявкнула она, теряя самообладание.
— Нет, — я достала телефон и открыла заметки. — Я сегодня консультировалась с лучшим юристом по семейному праву. Статистика в РФ: в 95% случаев дети до 10 лет остаются с матерью, если мать не алкоголичка и не наркоманка. Я работаю в госструктуре, у меня положительные характеристики, стабильный доход, тотт факт, что я один раз оступилась четыре года назад, не делает меня плохой матерью.
Подошла к столу и посмотрела ей в глаза.
— И самое главное, вы сами сказали, что оспаривать отцовство не будете, значит, юридически Дима отец, со всеми правами и обязанностями. И в суде вы будете доказывать, что ребёнку лучше с отцом, который работает до восьми вечера, и бабушкой-пенсионеркой, чем с родной матерью, суд оставит Тёму мне, это гарантия.
Валентина Петровна побледнела, поняла, что я загнала её в логическую ловушку.
— И тогда расклад такой, — продолжила я жёстко. — Квартира делится, мне присуждают 2/3 доли как матери, с которой остаётся ребёнок, Диме — 1/3. Мы продаём квартиру, я забираю свои деньги, покупаю студию, а Дима платит алименты, 25% от зарплаты, следующие 14 лет на «чужого» ребёнка, потому что вы гордые и не стали оспаривать отцовство.
Тишина в кухне.
— А если вы решите оспорить отцовство, — добавила я тише, — чтобы не платить алименты... Тогда Дима теряет права на Тёму, вы становитесь ему никем, чужими людьми. Я забираю сына, уезжаю к маме в область, и вы его больше никогда не увидите, ни на день рождения, ни на Новый год. Вы готовы потерять внука, которого так любите?
Дима поднял голову, в глазах был ужас.
— Мама... — просипел он. — Она заберёт Тёму? Совсем?
Валентина Петровна молчала, пальцы побелели, сжимая кожаную папку. Она просчитала все ходы и поняла: шах и мат, хотела наказать меня, но оставить внука. А закон говорит: либо ты забираешь всё и мать тоже, либо теряешь всё.
— Но есть третий вариант, — сказала я, видя, что они сломлены. — Компромисс.
— Какой? — спросила свекровь, голос сел.
— Мы не разводимся, я признаю свою вину перед Димой, живём как семья, ради Тёмы. Вы видите внука, когда захотите, Дима остаётся папой, но больше никаких угроз, никаких «ты уйдёшь с вещами». Эта квартира и моя тоже, и Тёма мой сын, если вы ещё раз заикнётесь про ДНК или про то, что я «кукушка», я подам на развод и раздел имущества в тот же день, и тогда вы потеряете всё.
Я смотрела на Диму.
— Дима, ты любишь Тёму?
— Да, — выдохнул он, глаза были мокрые. — Он мой сын, не хочу, чтобы он уезжал.
— Вот и решайте, — я села на стул напротив свекрови. — Гордость или семья.
Валентина Петровна сидела неподвижно минуту, я видела, как в её голове крутятся шестерёнки. Ненавидела меня сейчас больше всего на свете, но понимала,что я права. Она не может вырвать внука из моей жизни без того, чтобы не разрушить его психику и не потерять доступ к нему.
Резко встала, схватила папку.
— Будь ты проклята, Елена, — прошипела она мне в лицо. — Ты хитрая, расчётливая дрянь.
— Нет, — спокойно ответила я. — Я просто мать, которая защищает своего ребёнка, и тоже знаю законы.
Она развернулась и вышла из квартиры, дверь хлопнула. Дима сидел, закрыв лицо руками.
— Лен... — сказал он глухо. — Как мы будем жить теперь?
— Как жили, — я встала и включила чайник. — У нас ипотека, Дима и сын, которому нужен папа, ты же сам сказал, он твой.
Прошёл год.
Мы с Димой остались вместе, любви, той, что пишут в книжках, между нами больше нет. Живём как партнёры, как соучредители важного проекта под названием «Артём», спим в одной кровати, но под разными одеялами.
Дима любит Тёму безумно, даже больше, чем раньше. Теперь это осознанная любовь, он знает, что не обязан любить, но выбрал это, знает, что биологически это не его кровь, но каждый раз, когда Тёма бежит к нему с криком «Папа!», Дима тает.
Валентина Петровна приходит раз в месяц, ведёт себя тихо, сдержанно, пьёт чай, играет с внуком, дарит дорогие подарки. Со мной разговаривает исключительно на «вы» и только по делу, в её глазах я вижу холодную ненависть, но она молчит, знает у меня палец на красной кнопке.
Я не святая, совершила ошибку, за которую мне стыдно, но я не дала разрушить жизнь своего сына. Ипотеку плачу я, тридцать восемь тысяч в месяц, справляюсь, а в следующем месяце подам на налоговый вычет.