Вадим стоял посреди гостиной и смотрел на плинтус. Плинтус, зараза такая, отходил от стены на два миллиметра. В масштабах вселенной — ничто, в масштабах ипотечной «трёшки», в которую было вбухано столько денег, что можно было бы спонсировать маленькую революцию в стране третьего мира, — катастрофа.
Пахло не жареным луком и не домашним уютом, а дорогой акриловой грунтовкой и пылью от ламината. Этот запах Вадим любил. Это был запах собственности. Запах того, что следующие двадцать лет он будет работать на банк, зато в своих стенах, выкрашенных в модный цвет «скандинавский туман».
Жена Лена на кухне распаковывала коробки с посудой. Звяканье тарелок успокаивало. Они переехали два дня назад. Кредитка была пуста, как холодильник студента, но зато в ванной стояла инсталляция, а не фаянсовый трон с бачком на болтах.
Идиллию разрушил телефонный звонок. Вадим поморщился. На экране высветилось: «Тамара Игнатьевна». Не «Мама», не «Тёща», а официально, как в налоговой ведомости.
Вадим нажал на громкую связь, продолжая гипнотизировать плинтус.
— Вадик, привет! — голос Тамары Игнатьевны звучал подозрительно бодро, с той звенящей ноткой, которая обычно предвещает либо просьбу дать денег в долг, либо гениальную идею, от которой потом у всей семьи мигрень. — Ну что, обживаетесь?
— Здравствуйте, Тамара Игнатьевна. Обживаемся потихоньку. Плинтуса вот... характер показывают.
— Плинтуса — это ерунда! — отмахнулась тёща, словно она каждый день клала дубовый паркет. — Я тут фотографии Ленкины в соцсетях посмотрела. Слушайте, ну молодцы! Отличный ремонт сделали! Светло, чистенько. Я себе уже комнатку выбрала, ту, что окнами во двор. Когда мне переезжать-то лучше? На этих выходных или подождать, пока вы диван купите?
Вадим замер. Плинтус перестал существовать. В мире остался только этот вопрос, повисший в гулком воздухе полупустой квартиры.
— В смысле — переезжать? — переспросил он, чувствуя, как холодеет спина.
— Ну как «в смысле»? — голос тёщи приобрел нравоучительные интонации, с какими объясняют таблицу умножения двоечнику. — Вы в трёшке, вдвоем. Зачем вам столько места? А я в своей «двушке» одна кукую, квартплата растёт, давление скачет. Я свою сдам — деньги вам в бюджет, помощь, между прочим! А сама к вам, в маленькую комнату. Буду помогать, готовить, за порядком следить.
Из кухни выглянула Лена. В руках у неё была салатница, а в глазах — паника. Она слышала всё.
— Тамара Игнатьевна, — Вадим постарался, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри закипало раздражение, — мы комнату маленькую под детскую планировали. На будущее. И вообще... мы как-то не обсуждали совместное проживание.
— Ой, Вадик, не смеши! — рассмеялась тёща. — Какое детское? Ленка еще карьеру не построила, ей рожать рано. А комната простаивать будет? И потом, я же не навсегда, а так... пока силы есть. Я уже и риелтору позвонила, он завтра мою квартиру смотреть придет. Так что готовьтесь, в субботу буду!
Гудки.
Вадим медленно опустил телефон на стремянку. Посмотрел на жену. Лена поставила салатницу на пол, потому что стола у них еще не было.
— Ты знала? — тихо спросил он.
— Нет, — Лена замотала головой так, что растрепался пучок на затылке. — Мама говорила как-то в шутку... полгода назад. Что, мол, хорошо бы жить всем вместе, одной большой дружной семьей. Но я думала, это просто разговоры!
— Дружной семьей, — повторил Вадим, пробуя словосочетание на вкус. Оно отдавало горечью и валидолом. — Лен, мы ипотеку взяли на двадцать лет не для того, чтобы жить в коммуналке. Я твою маму уважаю, но на расстоянии трех остановок метро.
Лена села прямо на ламинат, обхватив колени руками.
— Вадим, ну она же не со зла. Она правда думает, что так лучше. Сдаст квартиру, деньги будут... Нам же сейчас тяжело с кредитами.
— Лен, — Вадим присел рядом. — Давай посчитаем. Сдача её «хрущевки» на окраине — это тысяч двадцать пять, если повезет. Минус коммуналка. А её проживание здесь? Это плюс вода, свет, продукты. Ты же знаешь, Тамара Игнатьевна любит хорошую колбасу и сыр не по акции. Но дело даже не в деньгах. Дело в том, что я хочу ходить по своей квартире в трусах, пить пиво в пятницу и не слушать лекции о том, что я неправильно живу.
Суббота наступила с неотвратимостью налоговой проверки.
Звонок в дверь раздался в девять утра. Вадим, который планировал отоспаться за все месяцы ремонта, открыл дверь. На пороге стояла Тамара Игнатьевна. Рядом с ней высились два чемодана, коробка из-под телевизора, перевязанная бечевкой, и фикус в горшке. Фикус выглядел таким же уставшим от жизни, как и Вадим.
— Принимайте десант! — гаркнула тёща, вдвигая чемодан в прихожую. Колесико чемодана предательски скрипнуло по новенькому керамограниту. У Вадима дернулся глаз.
— Тамара Игнатьевна, мы же не договорились, — начал было он.
— Ой, потом договоримся! — отмахнулась она, снимая плащ. — Такси внизу ждет, надо еще три сумки поднять. Вадим, ты чего стоишь? Беги, помогай водителю, там банки с соленьями, не дай бог побьются!
Следующие два часа превратились в сюрреалистический хаос. Квартира, которая еще вчера была образцом минимализма, стремительно обрастала вещами, которым место было на даче или в музее советского быта.
В той самой «маленькой комнате», которую Вадим с такой любовью красил в нейтральный бежевый, теперь на окне висели тяжелые портьеры с ламбрекенами.
— Мам, ну зачем шторы? У нас же рулонные жалюзи, блэкаут... — робко пыталась возразить Лена.
— Блэкаут-шмэкаут, — передразнила Тамара Игнатьевна, взбивая перину, привезенную с собой. — Уюта нет, Лена! Живете как в больнице. А это — бархат, еще бабушке твоей дарили. Вещь!
К обеду Вадим заперся в ванной. Это был единственный форпост, который еще не пал. Он сидел на краю ванной, смотрел на хромированный кран (десять тысяч рублей, Германия, гарантия 5 лет) и понимал: тактика «потерпеть и быть вежливым» ведет к поражению.
Он слышал, как на кухне Тамара Игнатьевна уже проводит ревизию шкафов.
— Лена! Кто так крупу хранит? В пакетах заводских! Надо в банки пересыпать, иначе жучок заведется. И почему у тебя всего одна сковородка? Как ты мужа кормишь?
— Мы едим запеченное всё, мам, в духовке. Это полезно.
— Полезно — это когда сытно! Вадим мужик, ему мясо нужно жареное, а не твоя трава сушеная.
Вадим вышел из ванной. Лицо его было спокойно, как у самурая перед харакири. Он прошел на кухню.
Тамара Игнатьевна стояла посреди их идеально белой кухни, держа в руках старую чугунную сковороду, черную от нагара многолетней выдержки. На столешнице из искусственного камня уже стояло пятно от масла.
— Тамара Игнатьевна, — сказал Вадим очень тихо. — Присядьте, пожалуйста. Нам надо поговорить о бюджете.
— О чем? — не поняла тёща, но сковородку опустила.
— О деньгах. И правилах. Лена, доставай ноутбук.
Они сели за стол (который заменяла коробка от холодильника, накрытая скатертью). Вадим открыл таблицу в Excel. Там было много красных ячеек.
— Смотрите, — начал Вадим, разворачивая экран к тёще. — Это наша ипотека. Платеж — шестьдесят две тысячи в месяц. Это коммуналка — около восьми. Это кредит за ремонт — еще пятнадцать. Итого, восемьдесят пять тысяч рублей обязательных расходов. Моя зарплата — сто десять. Ленина — сорок.
— Ну вот! — обрадовалась Тамара Игнатьевна. — Сто пятьдесят на двоих! Богачи! А прибедняетесь.
— Подождите, — поднял руку Вадим. — На еду, проезд и бытовую химию у нас уходит около тридцати. Остается тридцать пять тысяч. На одежду, лечение, непредвиденные расходы. Теперь вы. Вы сдали свою квартиру за сколько?
— За двадцать три, — гордо сообщила тёща. — Хорошие ребята, студенты.
— Отлично. Двадцать три тысячи. Вы хотите жить с нами. Значит, мы переходим на режим общежития. Потребление воды и электричества вырастет на треть. Продукты — тоже. Плюс амортизация бытовой техники.
— Чего? Какая еще мортизация? — нахмурилась Тамара Игнатьевна.
— Амортизация. Стиральная машина, посудомойка, тот же унитаз — они имеют ресурс. Чем больше людей, тем быстрее ломается. Я посчитал. Ваше проживание здесь, с учетом питания по вашим стандартам (хорошее масло, сыр, мясо), обойдется нам в двадцать пять тысяч рублей в месяц.
— И что? — тёща поджала губы. — Я же мать! Я вас вырастила! То есть Лену. А ты, зятек, крохобор, оказывается? Копейки считаешь?
— Я не копейки считаю, я считаю наш выживаемость, — жестко парировал Вадим. — Мы год ели гречку без масла, чтобы купить эту квартиру. А теперь условия такие: если вы живете с нами, вы вносите в семейный бюджет тридцать тысяч рублей ежемесячно. Двадцать три с аренды и семь с пенсии.
— Сколько?! — Тамара Игнатьевна аж привстала. — Да у меня от пенсии ничего не останется! Мне же лекарства нужны, одеться иногда...
— Тогда второй вариант, — спокойно продолжил Вадим. — Вы живете у себя. Деньги с аренды нам не нужны. Мы сами справляемся. Мы приезжаем к вам в гости раз в две недели на блины. Вы к нам — по приглашению, когда мы обживемся.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как гудит холодильник, переваривая этот разговор. Лена сидела, опустив глаза, и ковыряла пальцем клеенку. Ей было стыдно, больно, но она молчала. Потому что помнила, как плакала в подушку, когда банк задержал одобрение кредита, и как мама тогда сказала: «Ну и слава богу, нечего в долги лезть, живите так».
— Ты меня выгоняешь? — голос Тамары Игнатьевны дрогнул. Но в нем уже не было той командирской уверенности. Это был голос человека, чью хитрую схему раскрыли и разложили на цифры.
— Я предлагаю вам выбор, — Вадим закрыл ноутбук. — Тамара Игнатьевна, мы взрослые люди. Коммунизм кончился. Это наша территория. Мы её зубами выгрызли. Вы хотите жить тут? Пожалуйста. Но на правах партнера, который вкладывается финансово, а не на правах почетного гостя, которого мы обязаны содержать. У нас сейчас режим жесткой экономии. Никаких деликатесов, никаких новых штор. Если вы к нам переезжаете — вы тоже впрягаетесь в эту лямку.
Тамара Игнатьевна посмотрела на свои руки. Потом на Лену.
— Лена, и ты молчишь? Он мать родную на деньги меняет, а ты молчишь?
Лена подняла глаза. В них были слезы, но взгляд был твердым.
— Мам, Вадим прав. У нас долгов почти два миллиона. Мы не потянем тебя содержать полностью. Нам правда тяжело.
Тёща встала.
— Понятно. Значит, лишняя я. Значит, мешаю молодым жить.
Она театрально вздохнула, ожидая, что её начнут останавливать. Но Вадим молчал. Лена шмыгнула носом, но тоже не бросилась в ноги.
— Такси вызови мне, — бросила Тамара Игнатьевна сухо. — И грузчиков. Обратно поеду. Не нужны мне ваши евроремонты. В своей квартире хоть дышится легко, не то что у вас — калькуляторами воняет.
Вечером они сидели на полу в гостиной. Фикуса уже не было, шторы с ламбрекенами уехали обратно в прошлое. Вадим ел пиццу прямо из коробки. Пицца была холодной, но вкусной.
— Ты думаешь, она нас простит? — спросила Лена, положив голову ему на плечо.
— Простит, — уверенно сказал Вадим. — К Новому году точно. Когда поймет, что студенты квартиру «убили», а мы ей новый смеситель купим и приедем устанавливать. Она же не злая, Лен. Она просто... из другого времени. Где границы стирали ластиком, а «надо» было важнее, чем «хочу».
Вадим посмотрел на плинтус. Тот всё так же отходил от стены.
— Знаешь, — сказал он, откусывая кусок пепперони. — А плинтус я, наверное, завтра приклею. На жидкие гвозди. Намертво. Чтобы ни одна щель больше не открылась.
Лена улыбнулась и прижалась к нему сильнее. В квартире наконец-то пахло только ими, пиццей и надеждой на то, что следующие двадцать лет пройдут по их правилам.