ТАЙНА ЗОЛОТОЙ ПЕЩЕРЫ, НАЙДЕННОЕ СЛАВЯНСКОЕ ПОСЕЛЕНИЕ В НЕДРАХ ТАЙГИ... ТАЁЖНЫЕ ИСТОРИИ.

Если бы ты оказался в тайге и должен был выжить год до спасения, что бы ты взял с собой?
Тайга — это не абстрактный «лес». Это бореальный массив, в основном сосна, редкие берёзовые пятна, длинные расстояния и одинаковые горизонты. Здесь нельзя рассчитывать на случай. Только на расчёт.

Я бы начал с охотничьей сумки. Не рюкзак для похода выходного дня, а рабочую, проверенную сумку, которую можно открыть вслепую и достать нужное. В ней — большое огниво, магниевый стержень. Не зажигалка, не спички. Огонь здесь — базовая функция выживания, и он должен добываться в любых условиях: мокрые руки, снег, ветер. Туда же — средства для очистки воды. Ручьи могут выглядеть чистыми, но это обман. Таблетки, фильтр — без вариантов. Аптечка — не туристическая, а минимально достаточная: обезбол, антибиотик, жгут, бинты. Всё, что даёт шанс дотянуть до следующего дня, если что-то пойдёт не так.

Но если смотреть честно, список был бы длинным. Слишком длинным для романтических представлений. Одежда — отдельная тема. Тайга не живёт в одном сезоне. Мне понадобились бы три спальных мешка с разными характеристиками, потому что один мешок не решает задачу ни летом, ни в межсезонье, ни зимой. Лето здесь — это не отдых. Это мухи, гнус, комары. Без эффективного способа защиты человек быстро теряет сон, силы и контроль. Это не мелочь, это фактор выживания.

Еды нужно много. Не «на первое время», а с расчётом на месяцы. Высококалорийная, плюс ежедневный мультивитамин. Не для комфорта, а чтобы организм не начал рассыпаться к середине зимы. Всё это только в медведостойких контейнерах. Тайга не прощает халатности. Здесь нельзя надеяться, что «пронесёт».

Сама по себе тайга почти не кормит. Съедобных растений немного, дичи мало и она осторожная. Рыбалка может выручить, да. Но тогда встаёт следующий вопрос: а бур ты взял? Потому что без подлёдной рыбалки зиму ты не пройдёшь. Калории здесь — это работа. Каждый день. Без выходных.

Если ты застрял на хорошо укомплектованной рыболовной базе — у тебя есть шанс. Если ты шёл сюда намеренно, готовился, знал местность — шанс тоже есть. Но если это была недельная вылазка, которая пошла не по плану, и у тебя только содержимое рюкзака — ты не выживешь. Это не мнение. Это факт.

Даже коренные народы выживают здесь не потому, что «умеют жить в тайге», а потому что у них есть укрытия, припасы, знание конкретного места, навыки, отточенные с детства, и сообщество, которое подстрахует. Они не начинают с нуля.
А вот застрявший искатель приключений начинает именно с него. И тайга это чувствует.

**********
Это было не так давно… случилось с моим приятелем…
Он понял, что ждать придётся долго, когда вертолёт не вернулся на второй день.

Сначала было ощущение временности: мол, связь восстановят, погода разойдётся, кто-нибудь обязательно прилетит. Тайга умела создавать такую иллюзию — тишина в ней не давила, а убаюкивала. Но на третьи сутки он уже не смотрел в небо. Смотрел в сумку.

Охотничья, потёртая, с кожаным клапаном, который он сам когда-то прошивал... Внутри лежало всё, что отделяло его от смерти ближайшие месяцы. Не «инструменты выживания», не романтический набор из книжек, а вещи, проверенные.

Первым он достал огниво. Тяжёлый магниевый стержень, с которого можно было снимать искру даже мокрыми пальцами. В тайге огонь — это не тепло, это время. Время обсушить одежду. Время подумать. Время не сойти с ума ночью.

Дальше — таблетки для очистки воды и маленький фильтр. Ручьи здесь казались чистыми, прозрачными, но он слишком хорошо знал, сколько трупов зверя лежит выше по течению, чтобы не пить сырую…. Аптечка была скромной: жгут, антибиотик,бинты. Этого хватит, если не делать глупостей. А глупости в тайге делают все.

Он мысленно перебрал одежду. Летняя.

Лето пугало не меньше. Мухи, гнус, комары. От них не убежишь, их не отпугнёшь раз и навсегда. Нужен дым, мази, сетка, терпение. Очень много терпения. Без этого человек начинает принимать плохие решения.

Еды было много по меркам похода и ничтожно мало по меркам года. Консервы, крупа, жир, витаминные таблетки — не для бодрости, а чтобы зубы не начали выпадать к весне. Всё уложено в контейнеры, металлические, с замками. Он видел, как медведь вскрывает обычный ящик за минуту. Здесь ошибки не прощаются.

Тайга не кормила щедро. Не как в рассказах писак из ютуба и интернета. Ягод — мало и не всегда. Дичь — осторожная. Рыбалка могла спасти.

Он сел у костра и впервые за эти дни сказал вслух:

— Если бы я пошёл сюда с городскими… они бы были уже мертвы.

***************
К четвёртому дню он уже не сомневался.

Он обошёл лагерь медленно, по кругу, будто надеялся найти забытый след, ошибку в собственных выводах. Деревянные постройки стояли пустые. Склад — распахнут, внутри только то, что не представляло ценности: ржавые гвозди, сломанный ящик, несколько пустых канистр. Палатка у края поляны прохудилась — ткань истёрта, дуги перекошены, в одном месте прожжено костром. В ней можно было переночевать летом, но не больше.

Он сел на бревно и долго смотрел на место, где обычно стоял вертолёт. Площадка была чистая, утоптанная. Ни свежих следов, ни обрывков. Экспедиция ушла. Не задержалась из-за него, не ждала, не вернулась.

Толик вспомнил ссору. Резкие слова, которые не стоило говорить. Руки, которые пошли в ход слишком быстро. Ущелье, куда они ходили, было удобным объяснением. Сказали, что он сорвался. Что тело не нашли. Что искать глубже опасно. И никто туда не полез. Он это понимал ясно, без истерики.

Следующая экспедиция — не раньше чем через год. Он знал график. Знал, как здесь всё устроено.

Он снова пересчитал запасы. Всё, что осталось, — это летний минимум. Консервы, крупа, немного витамина. Никаких зимних заготовок, никаких тёплых спальников, никаких запасных инструментов. Одежда — на тёплый сезон. Ни буров, ни ловушек, ни оружия. Только то, что забыли или не посчитали важным.

Толик впервые за всё время ощутил не страх, а пустоту. Холодную, ровную. Он понял, что теперь всё, что будет дальше, — это не «переждать», а выжить. День за днём. Без права на ошибку.

Мысли сами ушли туда, куда он не хотел их пускать. Жена. Дети. Он представил, как им скажут. Как жена сначала не поверит, потом будет ждать, потом перестанет. Как дети спросят, почему папа не вернулся. Он не знал, что сказать им даже мысленно.

Он встал, подкинул в костёр веток и занялся делом. Проверил огниво, разложил аптечку, ещё раз осмотрел контейнеры. Делать что-то было легче, чем думать.

Толик чётко понял одну вещь: до осени он дотянет. А дальше начнётся настоящая работа. И если он ошибётся хотя бы раз — тайга не станет объяснять, в чём именно.

Он посмотрел на лес и сказал тихо, без злости сам себе:

— Ладно. Значит, так будем….

**************

Решение он принял не сразу. Несколько дней ушло на расчёт. Ждать год в лагере, с летними запасами и прохудившейся палаткой, было равносильно медленной смерти. Единственный шанс — идти. Не вслепую, не «куда глаза глядят», а с пониманием, откуда он выходит и где может выйти к людям.

Лагерь стоял в глубине тайги, в районе верховьев безымянной речки, притока крупной водной системы. По карте, которую он помнил ещё с подготовки экспедиции, до ближайшей обжитой зоны старого зимника и редких охотничьих изб было около ста восьмидесяти километров по прямой. По тайге идти всегда больше чем если бы была дорога. Полгода пути, если идти осторожно, с остановками, без рывков. Полгода — это шанс. Год ожидания — нет.

Он вышел рано утром, налегке настолько, насколько это было возможно. С собой — охотничья сумка, часть еды, огниво, аптечка, нож, фильтр, компас. Всё лишнее он оставил в лагере, аккуратно сложив в ящик, будто собирался вернуться. В голове он держал одну точку — район старого лесничества, где раньше проходили люди и техника. Не город, не деревня. Просто место, где можно будет дождаться хоть кого то.

Первые дни он шёл по азимуту, не пытаясь выигрывать расстояние. Тайга здесь была ровная, сосновая, с редкими заболоченными участками. Он считал пары шагов, делал пометки на коре ножом, запоминал приметы. Ошибка на длинной дистанции здесь была смертельной.

На пятый день путь упёрся в озеро. Широкое, вытянутое, с тёмной водой и топкими берегами. Обходить напрямик было невозможно. Толик действовал без спешки. Он взял новый азимут, пошёл вдоль воды, считая пары шагов, отмечая про себя каждый изгиб берега. Когда вышел к противоположному краю, остановился, дал глазам отдохнуть, затем повернул и пошёл по прежнему азимуту. Озеро осталось позади, а он вернулся точно в линию своего маршрута, пройдя обратный азимут ровно тем же числом шагов. Потерял день, но не потерял направление.

Дальше он начал дробить путь. Не тянуть один длинный отрезок, а идти от ориентира к ориентиру. Выделялась старая вырубка, затем сухая гряда, потом низина с характерным мхом. Каждый участок — около километра. Ошибка на таком расстоянии не уводила далеко. Если что — можно было вернуться, осмотреться, скорректировать ход. Это давало спокойствие.

К концу второй недели он изменился. Движения стали экономнее. Он перестал думать о лагере и почти не думал о будущем. Был только текущий отрезок, текущий азимут и вечерний костёр. Тайга принимала его неохотно, но и не гнала.

Иногда он ловил себя на мысли, что идёт не к людям, а просто вперёд. И каждый раз возвращал себя к расчёту. Ошибка здесь стоила слишком дорого.

Это были только первые две недели. Самые лёгкие. Он это знал.

***************
Их он встретил у подножия горы..

— Сахар-то бери, че ты его глазами сверлишь, — Седой пододвинул к Толику колотый рафинад на засаленной газете. — Мы, геологов, уважаем. Вы же всё землю роете, золото ищете… или че вы там сейчас ищете?

Толик чувствовал, как под одеждой липнет к спине холодная футболка. Его рюкзак висел в углу, и он кожей ощущал, что его уже «прощупали» — проверили все что есть, пока он ходил за дровами.

— Камни ищем, — Толик постарался, чтобы голос не дрогнул. — Состав почв. Кому оно нужно, золото это... Геморрой один.

Хмурый, сидевший в тени у входа в пещеру где он обосновался на вечер, коротко сплюнул на пол. В руках он вертел «беломорину», не зажигая.
— Ты, Толян, не свисти, — тихо сказал Хмурый. — Мы тут третью неделю «шишкуем», левых людей за версту чуем. Ты когда на поляну вышел, у тебя на лице было написано: «МЧС, спасите». А сейчас сидишь, про камни лечишь. Карта где?

— В планшете, — Толик кивнул на рюкзак. — Спутниковая. Но она заблокирована, пароль в управлении…

Седой вдруг перестал жевать. В пещер стало слышно только, как шипит сырое полено в печке.
— Пароль, значит? — Седой улыбнулся, обнажив коронки. — Это хорошо. Это значит, мы никуда не торопимся. Тайга большая, Толик. Тут человек — как иголка в стоге сена. Если такая как ты шушня сама колоться не начинает, её... — он замолчал, подбирая слово, — ломают.

— Мужики, — Толик сглотнул, — у меня в рюкзаке спирт есть. И тушенка. Забирайте и я пойду. Мне до профиля дойти надо, там ребята ждут. Если не выйду на связь через два часа — вертушку поднимут.

Хмурый наконец чиркнул спичкой. Огонек высветил его лицо: обветренное, с глубоким шрамом через всю щеку.
— Вертушку, говоришь? — он выпустил струю едкого дыма прямо в сторону Толика. — Ну, пусть поднимают. А то мне казалось все давно улетели. А ты пока присядь. Расскажи нам лучше, Толик, зачем геологам в ущелье лазить и почему у тебя навигатор «Гармин» последней модели, а на ботинках — подошва новенькая, не битая по камням?

Толик понял: они знают, что он не просто геолог.

************

— Золота нет говоришь? — Седой поднялся, и тень от его фигуры накрыла Толика, растянувшись по неровному своду пещеры. — Ты, Толян, обувку-то сними. Жмет, поди? Нам тут в гору еще пилить и пилить, а у меня подошва — одно название, чистый мазут.

Седой подошел к рюкзаку, выудил оттуда тяжелый геологический молоток и начал задумчиво постукивать им по ладони. Глухой звук — тук, тук, тук — заполнял пустоту ущелья.

— Спирт — это ты молодец, — подал голос Хмурый из темноты. — Спирт мы выпьем. За твое здоровье. А вот про вертушку ты зря запел. Тут до ближайшего аэродрома — триста верст по прямой, и те в тумане. Ты не из управления, Толик. У управления на рожах — печать сытости, а у тебя — испуг породистый.

Хмурый подошел ближе, навис над костром. В свете углей его глаза казались двумя пустыми дырами.
— Говори, кто тебя сюда забросил и что за «рыжье» ты на картах пометил? Если будешь петь красиво — к утру выведем к реке. Если нет... — он кивнул вглубь пещеры, где стояла глухая, пахнущая сыростью и дамом темень. — Там расщелина глубокая. Медведь тухляк найдёт — обрадуется.

Толик почувствовал, как у него непроизвольно дернулось веко. Он понял: его приняли за «черного копателя» или разведчика от конкурентов, которые вышли на богатое место.

************

Очнулся он от холода.

Сначала не понял, где находится. Под щекой сырая хвоя, в носу резкий запах прелой земли. Дождя не было, но всё вокруг было мокрым, будто ночь долго дышала влагой. Толик пошевелился и сразу почувствовал боль — ступни обожгло, словно он наступил на лёд. Он сел и только тогда увидел: босой. Ни ботинок, ни носков. Рюкзака не было. Сумки не было. Ножа — тоже.

Он обхватил колени руками и закрыл глаза. В голове медленно выстраивалась картина. Пещера. Костёр. Седой. Хмурый. Дальше — провал… Оглушили…

Он встал не сразу. Сначала проверил тело. Жив. Рёбра целы. Руки слушаются. Но это было хуже, чем смерть их рук. Потому что шансов теперь действительно не оставалось.

Идти вперёд — бессмысленно. Без обуви, без еды, без огня он не протянет и недели. Оставалось только одно — возвращаться. Туда, откуда вышел. В лагерь. К пустым постройкам.

Он шёл медленно, выбирая мох и мягкую землю. Каждый камень отзывался болью. Иногда он останавливался, стоял, тяжело дыша, и ждал, пока ступни перестанут гореть. Азимут он держал в голове — старый, выученный ещё тогда, в первые дни. Тайга была та же самая. Равнодушная.

Спустя неделю к вечеру он вышел на знакомую поляну. Узнал её сразу — по кривой сосне у края и по вытоптанному кругу кострища. Лагерь стоял так же пусто, как он его оставил. Ничего не изменилось. Будто время здесь просто переждало его отсутствие.

Он сел у кострища и долго смотрел на золу. Потом встал и сделал то, что умел лучше всего — начал работать. Развёл огонь в старом месте, осторожно, долго, бережно. Огонь принялся не сразу, но принялся.

Из спрятанного ящика он достал сухари и последний кусок вяленого мяса. Маленький, жёсткий, с белыми прожилками соли. Он усмехнулся коротко, без радости.

— Так и знал, — сказал вслух. — Пригодится…

Он выбрал место на краю площадки, где земля шла на понижение и дальше резко обрывалась скалой. Отсюда открывался вид вниз — сосны стояли плотным, тёмным морем, уходящим за горизонт. Место было на возвышенности, ветер здесь продувал, но вода не застаивалась.

Из жердей и веток он поставил каркас, накрыл его рваной палаткой, натянул как смог, закрепил камнями. Получилось криво, но надёжно. Потом он сделал подкоп — неглубокую канаву вокруг, чтобы вода уходила в сторону.

И дождь пришёл почти сразу. Ливень, тяжёлый, ровный, без пауз. Он шёл три дня. Всё вокруг промокло бы насквозь, если бы не канава. Вода стекала вниз, к обрыву, не задерживаясь.

Толик лежал под укрытием, слушал, как дождь бьёт по ткани, и смотрел на серое небо сквозь щель. Он больше не думал о дороге. Не думал о людях. Только о том, что если кто-то и вернётся — то сюда.

Тайга внизу шумела глухо и спокойно. Как всегда.

******************
Прошло две недели... эти двое посетили его лагерь в одну из ночей... он кок раз собирался вскрыть последнюю банку тушёнки.
Вернулся только когда они ушли... настали времена голода… два дня он маялся в своем шалаше под снова начавшемся ливнем...
Он совершил ошибку — увидел на кусте крупные, сочные ягоды жимолости или того, что он за неё принял в сумерках и запихал в рот целую горсть. Через десять минут его вырвало желчью прямо у костровища. Горло обожгло горечью. Тайга не кормит тех, кто торопится…
Толик поплёлся к озеру. Сил стоять не было.
У берега, в липкой грязи, он нащупал толстые стебли рогоза. Он помнил корень — это крахмал. Он тянул их из воды, захлебываясь от вони тины. Руки дрожали, ногти обламывались. Извлек три скользких, похожих на грязных змей корневища.
Вернувшись к костру, он нашел то, что бандиты посчитали мусором: пустую жестянку из-под своей же тушенки. В углах банки забился белый налет застывшего жира. Для Толика это сейчас было ценнее золота.
Добыл у самой кромки озера две крупные лягушки. Самым трудным оказалось снять с них кожу — пальцы не слушались, скользили. Он отрезал задние лапки, быстро обжёг их на прутике, пока мясо не побелело, и бросил в ту же банку. Туда же кинул горсть молодых побегов хвои — кислых, жёстких.

Через двадцать минут он сидел, обжигая пальцы о горячую жестянку.

Варево пахло болотом и старым жиром. Корни рогоза не разварились — были тугими, безвкусными нитями, которые приходилось долго жевать, высасывая крахмал. Мясо лягушки напоминало резиновую рыбу.

Он ел медленно, заставляя себя глотать аккуратно. Каждая ложка этой мутной жижи была шансом дожить до осени.

Толик поднял глаза на тёмную стену сосен, уходящую вниз, за край обрыва, и тихо сказал:

— Ну что, Толян… теперь ты точно часть этой пищевой цепочки.


***********************

В лагерь они пришли под вечер, когда дождь уже выдохся и капал лениво, с паузами, будто сам решал — стоит ли продолжать. Толик как раз сидел у костра, сушил портянки на ветке и ковырял ножом край костра. Услышал шаги.

Он поднял голову. Двое стояли у границы света, не торопясь подходить ближе. Одеты просто, но не как бродяги: вещи старые, выношенные, но подогнанные под себя. Ни суеты, ни дерганья. Такие люди не выходят к костру случайно.

— Вечер, — сказал высокий, худой, с лицом вытянутым. — Не против, если подсядем?

Толик не ответил сразу. Медленно выпрямился, дал огню догореть до ровного пламени. Внутри у него всё сжалось, но наружу он этого не показал.

— Если бы был против, — сказал он наконец, — вы бы уже всё равно сидели.

Тот, что пониже улыбнулся. Глаза у него были тяжёлые, мутные, будто смотрели из глубины болтоной.

— Верно мыслишь. Потому и пришли. Ты, видно, человек соображающий.

Они подошли ближе, сели на поваленное бревно. Высокий держал руки на коленях, спокойно, открыто. Низкий — чуть боком, так, чтобы видеть и лес, и Толика одновременно.

— Мы тут… не первый год, — продолжил высокий. — Скажем так, живём без прописки. От мира ушли давно. Не по доброй воле.

Толик молчал. Он уже понял, кто они.

— Ты не думай, — сказал низкий, — мы без нужды к людям не лезем. Но сейчас нужда есть. Нам помощь требуется. А ты, видно, не дурак. И руки на месте.

— В тайге все не дураки, — ответил Толик. — Кто дурак — того давно съели.

Высокий кивнул, будто услышал подтверждение своим мыслям.

— Потому и говорим прямо. Мы беглые. Давно. Я — Сергей, а это Витька.

Витька посмотрел на Толика и тоже сказал:

— Лагерь у нас тут оседлый с такими же горемыками... Скрывать уже нечего.

После этих слов между ними повисло что-то тяжёлое. Не угроза — признание. Такие вещи не говорят просто так.

— Мы тут натворили, — продолжил Сергей, глядя в огонь, — такого, за что обратно дороги у людям нет. Я — по налёту. Не одному сроку. А он… — кивок в сторону Витьки, — по мокрому.

Витька не отвёл взгляда. Только чуть сжал челюсть.

— Один раз, — сказал он. — Но этого хватает что бы не спать ночами..

Толик почувствовал, как холодно стало в животе. Не от страха — от понимания. Теперь он был частью их жизни. Такие не любит свидетелей просто так не будут открываться…

— И чего вы от меня хотите? — спросил он тихо.

Сергей полез в карман, закурил.

— Внизу, — сказал он, — есть жила. Золото. Открытая. Прямо в породе. Можно руками гладить сколько хочешь...

Толик нахмурился.

— Если бы всё было так просто, вы бы тут не сидели.

— Вот именно, — Сергей поднял на него глаза. — Добыть — не проблема. Проблема — сделать это так, чтобы не завалило всё к чертям. Там ущелье. Глубокое. Ниже — ходы, пещеры. Один неверный заряд — и всё сложится, как карточный дом.

Витька вмешался:

— Взрывпакеты у нас есть. Не спрашивай откуда. Скажем так — свиснул. Пока твои товарищи собирались, суета была… мы давно за лагерем наблюдаем. Живём за болотом. Мошки — тьма, зато зверь туда не лезет. Медведь не дурак.

Толик медленно выдохнул. Значит, всё это время за ним смотрели. Каждый шаг. Каждый день.

— И вы хотите, чтобы я вам заряды разложил, — сказал он. — А потом ушёл.

— Именно, — кивнул Сергей. — Ты знаешь, как порода себя ведёт. Мы — нет. Нам нужен человек, который понимает, где правильно бахнет, а где обрушится.

— А золото?

— Это наша забота. Сдать его — тоже. Есть места. Люди. Чёрные рынки. Не тебе в это лезть.

Толик посмотрел на свои руки. В трещинах, в грязи, ногти обломаны. Он думал не о золоте. Он думал о том, что если откажется — они его закопают…или того хуже… съедят.

— Когда? — спросил он.

Сергей чуть заметно выдохнул. Напряжение спало.

— Сейчас. Пока дождик опять не ливанул.

***********

Они шли долго. Сначала вниз по склону, потом по узкой тропе, где нога соскальзывала на мокрых корнях. Ущелье открылось внезапно — чёрная пасть между стенами камня, уходящая вниз, туда, где даже звук шагов глох.

Внутри было сыро. Вода капала по камням, где-то в глубине что-то шуршало, осыпалось.

Толик остановился, присел, провёл ладонью по стене.

— Здесь нельзя, — сказал он. — Порода рыхлая. Если рванёт — пойдёт вся полка.

Он шаг за шагом выбирал места. Смотрел, слушал, прикладывал ухо к камню. Витька держал фонарь. Сергей передавал пакеты, аккуратно, будто это были не взрывчатка, а и вовсе стекло.

— Здесь можно, — говорил Толик. — Малый заряд. Не глубже ладони. И здесь — связка, но с оттяжкой.

Он объяснял спокойно, почти отстранённо. Сейчас он был на своём месте. Камень слушался его лучше, чем люди.

Когда всё было готово, они поднялись наверх. Сергей закурил, руки у него слегка дрожали.

— Ты понимаешь, — сказал он, — что если бы захотели, ты бы отсюда не вышел.

Толик кивнул.

— Понимаю.

— Но ты сделал всё честно, — добавил Витька. — И мы тебя не просто отпустим, а поможем. Это редкость у нашего брата… И так понятно, что твои вернутся... вопрос только когда.

Они пожали друг другу руки — коротко, без лишнего. Потом бандиты ушли, растворились в лесе так же тихо, как и пришли.

Толик остался один.

*****************
После взрывов жизнь пошла иначе, но не сразу. Сначала всё выглядело почти уже обыденно. Бандиты сдержали слово: золото забрали, его нетронули. В ущелье стоял гомон гоолсов. Толик работал молча — показывал, где подчищать, где не лезть, где оставить «живое ребро», чтобы свод держался. Он видел, как у них меняется взгляд: сначала настороженный, потом уважительный, а затем — собственнический. Как на инструмент, который оказался слишком ценным, чтобы отпускать.

Через несколько дней Сергей сказал это прямо, без витиеватостей, сидя у костра, где в котелке варилась жидкая похлёбка из крупы и дичи.

— Один ты отсюда не выйдешь, Толян. Не потому что мы звери. А потому что ты теперь знаешь слишком много. И умеешь тоже. Так что выбор простой: либо идёшь с нами, либо… — он не договорил, просто покрутил в пальцах нож.

Толик посмотрел на огонь. Он и сам понимал, что дороги назад нет. Тайга уже закрылась за ним, как воронка за утонувшим.

Так он оказался в их лагере. Сначала это был просто «стан»: навесы, землянки, шалаши, собранные на скорую руку. Потом — порядок. Людей оказалось больше, чем он ожидал: не двое, не пятеро — почти два десятка. Разные. Старые, жилистые, с выцветшими наколками; молодые, с пустыми глазами; несколько совсем седых, с руками, дрожащими даже в тепле. Почти все — беглые. Кто с зоны, кто из колонии-поселения, кто просто исчез в девяностые и так и не вернулся.

Жили они по понятиям, но не тем, что в городах. Тут «вор в законе» ничего не значил. Значило другое: кто выжил, кто умеет, кто нужен.

Толик сначала был «геолог». Потом «спец». Потом — просто Толян. А к осени имя стало редкостью. Его всё чаще звали по функции.

— Рудознатец, иди сюда. Без него не лезь, завалит. — говорил старик молодому носильщику.

Он спал отдельно, у входа в лагерь, будто и свой, и не до конца. Ел последним. Работал больше всех. В жилу спускались почти каждый день, пока позволяла погода. Мыли золото прямо в ледяной воде, пока пальцы не деревенели. Иногда Толик замечал, как кто-то из молодых украдкой смотрит на блеск в ладони — и тут же отводит взгляд. Здесь быстро усваивали правила.

К зиме правила уже не обсуждались, их просто знали.

Общак был один. Золото складывали в схрон — глубокую нишу в пещере, закрытую каменной плитой. Доступ имели трое: Сергей, Хмурый и Седой, который появился позже, пришёл со стороны Тёплых Ключей. Старый, с лицом, как высохшая кора, он говорил мало, но когда говорил — его слушали.

Один парень, Лёха из Коми, попробовал припрятать песок в шве куртки. Нашли быстро. Даже не били. Просто ночью увели к расщелине, за которой начинались провалы. Утром его уже не было. После этого золото перестало быть соблазном — оно стало табу.

С холодами они перебрались ближе к реке, к месту, где из-под земли выходил пар. Там, у термальных источников, уже жили другие — такие же беглые, но ушедшие дальше. Не в тайгу, а в себя. Они носили шкуры, шили их грубыми жилами, курили смеси из трав, от которых взгляд становился стеклянным. Они говорили о «Ждущем».

Сначала Толик думал, что это просто бред, порождённый холодом и одиночеством. Но чем дольше он жил рядом с ними, тем труднее было отделить бред от реальности. Здесь всё было пропитано странной логикой: золото — не металл, а знак; жила — не порода, а тело; ущелье — не место, а пасть.

К декабрю у него на щеке появился знак. Его не спрашивали. Просто Седой взял сажу, смешал с жиром, иглой медленно, почти ласково вбил иероглиф под скулой. Боль была тупой, тянущей. Крови почти не было. После этого на него стали смотреть иначе. Не как на пленника. Как на принадлежащего.

Навигатор сдох ещё раньше, в начале зимы. Просто погас и не включился. Компас вёл себя странно — стрелка дрожала, уходила в сторону источников. Но Толик всё равно находил дорогу. К жиле. К лагерю. К реке. Он перестал этому удивляться.

К февралю он уже не считал дни. Считал людей, которых видел перед сном, считал трещины на потолке землянки.

И когда деревья начали лопаться от холода, как выстрелы, а в ущелье стоял вечный туман, он уже не думал о побеге. Потому что понимал: тайга его сожрёт и не заметит.

*****************
Февраль в тайге — это время, когда деревья лопаются от мороза с пушечным треском. Но в ущелье у Термальных источников стоял вечный туман. Здесь, в «Теплых Ключах» как они называли это место, зэки-сектанты построили свои жилища — полуземлянки, обтянутые шкурами сохатых.

Толик вышел из хижины, щурясь от белизны снега. На его лице, прямо под скулой, чернел свежий иероглиф — знак «Слушающего землю».

У кромки дымящейся воды на корточках сидел Седой. Его одежда из лоскутов медвежьей шкуры была расшита жилами. Он медленно забивал в трубку серую труху.
— Слышишь, Рудознатец? — голос Седого стал сиплым, как шелест сухой травы. — Ждущий ворочается под горой. Слышит, как ты жилу вскрыл. Скоро он проснется, и тогда города падут, а мы останемся.

К ним подошел Хмурый. Его татуировки на лице за зиму выцвели в синеву. Он больше не походил на бандита из девяностых — теперь это был жрец дикого культа. В руках он держал чашу с мутной жижей.
— Пей, Толян, — Хмурый протянул чашу. — Надо в ущелье идти, к шурфам. Мороз сегодня лютый, без «дыхания Ждущего» сердце остановится.

Толик принял чашу. Он знал, что внутри — выварка из корней и конопли. После пары глотков страх уходил, а холод сменялся странным, липким жаром. В этой общине не было «воров в законе» в привычном смысле — здесь была «зона духа».

— Зачем вам столько золота? — в сотый раз спросил Толик, чувствуя, как реальность начинает плыть. — Мы его тоннами таскаем, а оно просто лежит в пещере. Ни связи, ни вертолетов...

Седой посмотрел на него как на безумного.
— Золото — это пот Ждущего. Мы его собираем, чтобы он нас узнал, когда время придет. Ты не про золото думай, Толян. Ты думай, как к Сержанту поёдешь…

Вечером в общине началось «радение». Тридцать мужиков в шкурах, с синими лицами, встали в круг у горячего источника и начали низко гудеть, раскачиваясь в такт. Это был не тюремный хор — это был звук надвигающейся лавины.

**************

Седой вынес из глубины пещеры кожаный баул, туго набитый сушеной травой. Запах стоял такой, что у Толика заслезились глаза — тяжелый, приторный дух багульника и чего-то горького.

— Пойдешь к Сержанту, — Седой кинул мешок к ногам Толика. — Дорогу по реке знаешь. На лед не суйся, там промоины от ключей, иди кромкой. Если смесь не донесешь — назад не возвращайся, в общину хода не будет. Сержант — человек военный, порядок любит. Дашь мешок, возьмешь мясо. Понял?

Толик кивнул. Горло пересохло. Он уже знал, что Сержант — это не просто кличка. Говорили, что это бывший спецназовец, который ушел в тайгу после большой крови и выстроил там свой «укрепрайон».

Путь занял почти восемь часов. Февральское солнце висело над сопками бледным пятном, не давая тепла. Толик шел на широких самодельных лыжах, подбитых камусом. Когда из-за поворота скалы показалась «крепость», он не поверил глазам.

Это не было простым лагерем. Вдоль скалистого берега реки высился частокол из почерневших от влаги лиственничных бревен. Сержант заставил своих людей вырыть глубокий ров, который теперь был забит кольями и залит водой — ледяная ловушка. По углам стояли вышки.

— Стой! — сверху рявкнули. — Лицо покажи!

Толик замер, задрав голову. На вышке стоял человек в белом маскировочном халате поверх шкур, в руках — старая, но ухоженная «Сайга». На щеке часового тоже синел иероглиф, но другой — более резкий, ломаный.

Тяжелые ворота, сколоченные из брёвен, со скрипом приоткрылись. Его ждали.

Внутри крепости царил казарменный дух. Зэки-сектанты здесь не бродили тенью, как у Ключей, а работали: кто-то чинил снасти, кто-то чистил оружие. В центре стоял большой сруб, из трубы которого валил густой дым.

Сержант вышел на крыльцо. Высокий, поджарый, с абсолютно седыми волосами и взглядом, который прошивал насквозь. На нем была старая офицерская парка с сорванными шевронами.

— От Седого? — Сержант не спрашивал, он констатировал. — Показывай товар.

Толик развязал баул. Сержант зачерпнул горсть смеси, поднес к носу, глубоко вдохнул и прикрыл глаза. Его лицо на миг расслабилось, а потом снова превратилось в каменную маску.
— Хорошая дурь. Ждущий в этом году щедр на корень.

Он кивнул своим людям. Двое бойцов вытащили из ледника, вырубленного прямо в скале, огромные мерзлые куски медвежатины, перевязанные бечевкой. Мясо было темным, почти черным.

— Ешьте, псы, — не то с презрением, не то с заботой бросил Сержант. — Передай Седому: если в следующий раз примеси будет меньше, я приду и сожгу ваши Ключи. Нам молиться некогда, нам стену держать надо.

— От кого стену держать? — рискнул спросить Толик, глядя на мощные укрепления.

Сержант посмотрел на него как на покойника.
— Скоро узнаешь, геодезист. Когда снег почернеет. Забирай мясо и проваливай, пока сумерки не легли.

***************

Толик вернулся в лагерь на остатках сил. Лямки мешков впились в плечи так, чтоостались следы. Помимо мяса, он тащил мешок бурого риса — местной гордости крепости Сержанта. Сержант умудрялся выращивать его не на прогретой термальными ключами почве, но в общине Ждущего запасы давно вымели: золото требовало калорий, а люди, махавшие кирками в мерзлых шурфах, жрали за троих.

Ввалившись в пещеру, Толик сбросил груз на камни. Глухой стук мерзлой медвежатины отозвался эхом.

Седой тут же оказался рядом. Он жадно вскрыл мешок с рисом, запустил в него костлявую руку.
— Зерно... Доброе зерно. Сержант не поскупился. Значит, «дыхание» ему зашло.

Он кивнул Хмурому, чтобы тот уносил еду, а сам присел у костра, жестом приглашая Толика.
— Тяжело было? — Седой прищурился, глядя на иней, застывший на бровях геолога.

— Добрался нормально. Но крепость эта... — Толик выдохнул облако пара. — Зачем им такие стены, Седой? Ров, вышки, бойницы. Сержант сказал, они «стену держат». От кого? Там же на сотни верст — только снег да кедрач.

Седой долго молчал, вороша угли прутиком.
— Сержант... — старик усмехнулся. — Его по паспорту Валерой кличут. Валера Степанов. В Чечне ротой командовал, пока крыша не съехала. Он здесь не от закона прячется, Толя. Он от смерти оборону держит. Думает это его последний вызов в жизни..

Седой понизил голос, и Толику показалось, что стены пещеры стали ближе.
— Тайга — она ведь не пустая. Есть тут племя одно. Местные их «лесными тенями» зовут, или просто — тунгу-орками. Косоглазые, низкорослые, кожа как дубленая у сохатого. Они не люди в нашем понимании, Толян. Они Ждущего не почитают — они его боятся. И нас считают заразой, которая его разбудит.

— Они нападут? — Толик невольно оглянулся на вход.

— Они уже здесь, — Седой ткнул пальцем в сторону тьмы за порогом. — Всю зиму кружат. Стрелы у них из кости, бьют без звука. Сержант потому ров и вырыл — эти твари воду не любят. Валера знает: если они крепость сомнут, то и до наших Ключей дойдут за одну ночь. Им наше золото не нужно. Им нужно, чтобы шурфы не трогали.

Седой достал из-за пазухи странный костяной наконечник, почерневший от времени.
— Вчера у дальнего поста нашли. В дерево вошел на ладонь. Они не просто воины, Толя. Они — лес. Ты думаешь, почему Сержант траву нашу курит? Чтобы видеть их. Обычный глаз «косоглазого» в кустах не заметит, а под нашей смесью ты видишь их тепло, их дыхание...

Толик почувствовал, как по коже пробежал мороз, который был холоднее февральского ветра.

— Значит, рис и мясо — это не плата за кайф? — догадался он.
— Это плата за то, чтобы Сержант не передумал нас прикрывать, — отрезал Седой. — А теперь ешь. Завтра идешь в шурф. Ждущий хочет больше золота, а «тени» хотят твоей крови. Выбирай, что тебе милее.

**************

Работа в шурфе выжимала из людей всё. Золото здесь было тяжелым, крупным, словно сама гора нехотя отдавала свои кости. Толик с мужиками тащили огромные волокуши — грубо сбитые из лиственничных стволов сани, нагруженные кожаными баулами. Полозья скрипели на обледенелом скальнике, а жилы на шеях надувались от натуги.

Когда они ввалились в лагерь, вместо обычного сонного курения у костров их встретил хаос. У входа в пещеру лежали двое — Хорь и Косой. Оба были утыканы костяными иглами, как ежи. Снег вокруг пропитался черно-красным.

Седой стоял над ними, сжимая в руке старый карабин. Лицо его дергалось.
— Прорвались, суки... — прохрипел он, завидев Толика. — Через заставу Сержанта прошли. Тихие, как тени. Сержант либо спит, либо сдох там. Часть «рыжья» они в болото скинули, просто утопили... Осквернили, значит, пот Ждущего.

— Мы одного зацепили! — выкрикнул Хмурый, указывая на кровавый след, уходящий в чащу. — Ушли они. Видать, разведка была.

— Надо к Сержанту идти, — Седой посмотрел на Толика. — Выяснить, жива ли стена. Если крепость пала, нам тут всем конец.

— Я пойду, — неожиданно для себя вызвался Толик. — Я дорогу помню, и Сержант меня в лицо видел, не пристрелит сразу.

— Один не пойдешь, — отрезал Седой. — Возьмешь Олега.

Олег — сухой, жилистый мужик с длинными, как у паука, руками — молча кивнул. Он уже натягивал лыжи. Весь путь до крепости он молчал, лишь тяжело дышал в спину Толика. Но когда они вышли на открытый лед реки, Олега «прорвало».

— Ты, Толян, не смотри, что я злой такой, — Олег сплюнул серую слюну. — Я просто бабу хочу. Сил нет. Пятый месяц одну хвою да медвежатину жрем. А мен бы отдохнуть расслабится…

Толик споткнулся от неожиданности.
— Какую бабу, Олег? Я думал, тут только мы и беглые, зэки да геологи недобитые. Откуда здесь женщинам взяться?

Олег коротко хохотнул, и этот звук был похож на хруст сучьев.
— Темный ты, Рудознатец. Ты думаешь, Сержант свою крепость только для мужиков строил? У него там целый «цветник». Кого-то по этапу еще в те годы перехватили, когда заваруха началась, кто-то сам пришел, от голода спасаясь. Есть и из «косоглазых» взятые в плен — те вообще тихие, только глазами хлопают. Красивые говорят эти племенные, были случаи в племя допускали… а там цветник еще хлеще чем в крепости.

— И что, Сержант их держит? — Толик представил этот дикий быт за стенами.

— Держит, — Олег облизнул обветренные губы. — Порядок там военный. Каждой бабе — по мужику из верных, чтоб не вопили. Седой всё обещал нам одну-две «выписать» за золото, да только Ждущий, видать, жадный. Если Сержант жив — я хоть посмотрю на них издалека. Говорят, у него там даже одна бывшая учительница есть, всё стихи ему читает по вечерам, пока тот патроны набивает.

Толик промолчал. Мир вокруг становился всё более безумным: золото, сектанты, лесные тени, а теперь еще и крепость с пленными женщинами посреди ледяного ада.

Впереди показались вышки крепости. Но на этот раз над ними не было дыма. Только одна черная струйка сиротливо поднималась к небу, и ворота были распахнуты настежь.

*************

Тишина внутри крепости была звенящей, страшной. Первое, что увидел Толик, это ров. Там, среди обледенелых кольев, вперемешку с одним из охранников Сержанта, лежало с десяток «косоглазых». Маленькие, жилистые, в одеждах из оленьей шкуры, они даже мертвыми казались опасными, сжимая в закоченевших пальцах короткие костяные луки.

— Глянь, — Олег кивнул на частокол. — Зубами вырывали победу.

Они двинулись вглубь. За главной избой открылся проход, который Толик в прошлый раз не заметил — тяжелые ворота вели прямо в зев скалы. За ними открылся настоящий подземный город. Это не было похоже на их сырую пещеру у Ключей. Здесь полы были выложены досками, по стенам тянулись медные трубки парового отопления от термальных вод, а в нишах горели керосиновые лампы. В воздухе стоял густой запах жилья, вареного риса и ружейного масла.

Это был средневековый замок, спрятанный в чреве горы, где современность — в виде карабинов «Вепрь» и раций — мешалась с первобытным строем.

У входа в зал Сержанта стояла очередь. Олег потянул Толика за рукав, заставляя прижаться к стене, и зашептал, жадно разглядывая людей:

— Смотри, Рудознатец... Вон тот хмурый в кафтане — это Еремей. Он из общины староверов, что за Белым перевалом. Видать, пришли соль просить или патроны. Староверы со «Ждущим» не дружат, но Сержанту кланяются — он им порох дает.

Олег ткнул пальцем в сторону двух женщин в длинных холщовых платьях, которые несли корзины с чистой шерстью.
— А эти — из поселка Кедрового. Его «тени» еще в декабре сожгли, Сержант остатки к себе принял. Видишь, та, что помоложе? Учительница и есть. Книжки вон под мышкой тащит, детей зэковских грамоте учит. Дикость, да? Вокруг ад, а они буквы учат.

Очередь двигалась медленно. Толик видел здесь всех: и оборванных бродяг-золотоискателей, и угрюмых охотников-промысловиков, которые принесли Сержанту дань пушниной в обмен на защиту.

— Тут тебе и мастерские, и кузня, и рисовые чеки на нижних ярусах, где ключи бьют, — продолжал Олег. — Валера-Сержант тут как царь. У него даже «гвардия» своя — двенадцать человек, которые за ним и в огонь, и в прорубь. Половина из них — бывшие конвойные, половина — блатные высшей пробы. Сложились в одну стаю.

Наконец, двери из мореного дуба распахнулись. Из кабинета вышел Сержант. Его лицо было бледным, рука перевязана грязным бинтом, сквозь который проступила кровь.

— С Ключей? — гаркнул он, завидев Толика. — Живы еще, молельщики? Заходите быстро. У меня мало времени, «тени» не ушли, они просто сменили тактику.

Внутри кабинета Сержанта на столе лежала развернутая штабная карта, на которой поверх топографических знаков были нанесены странные иероглифы — такие же, как татуировки на лицах сектантов.

*******************
Сержант захлопнул дверь в залу бревенчатого дворца, отсекая гул очереди. В кабинете воцарилась тяжелая, душная тишина. У окна, перебирая какие-то бумаги, стояла та самая учительница. Толик невольно задержал дыхание: на фоне обветренных зэков и пропахших псиной шкур она казалась галлюцинацией. Светлые волосы собраны в тугой узел, строгая юбка подчеркивала крутой изгиб бедер, а белая блузка едва сдерживала тяжелую, высокую грудь. Она мазнула по Толику спокойным, оценивающим взглядом синих глаз, от которого у него потеплели ладони. Олег рядом и вовсе превратился в столб, шумно втягивая воздух ноздрями.

— Знакомься, это Елена Николаевна, — бросил Сержант, даже не оборачиваясь. — Моя правая рука по гражданским делам. И единственный человек, в ком я уверен.

Сержант ткнул пальцем в карту.
— Смотри сюда, Рудознатец. Косоглазые зашли с северного распадка. Там скала отвесная, мы её никогда не охраняли — считали, не пролезут. А они пролезли. Значит, кто-то из наших показал им тропу.

Он поднял взгляд на Толика. Глаза Сержанта были как два дула — холодные и пустые.
— У меня здесь крыса. И не одна. Завелась кучка умников, которые думают, что «тени» — это их билет домой. Мол, если сдать им «Ключи» и всё золото, то косоглазые их пропустят через перевалы к цивилизации. Дураки... Дикари пленных не берут.

Сержант подошел вплотную к Толику, обдав его запахом табака и спирта.
— Моих людей все знают. Каждый на виду. А ты — человек новый, «свалившийся с неба». Ты для них — идеальная добыча. Они попробуют тебя завербовать, Толя. Посулят горы золота и вертолет до города.

Елена Николаевна подошла ближе, и Толик почувствовал тонкий аромат лаванды, совершенно неуместный в этой пещере.
— Вам нужно стать наживкой, Анатолий, — её голос оказался низким и бархатистым. — Сходите на нижние уровни, к кузне и торговым лавкам. Сделайте вид, что вы недовольны Седым, что вам надоело копать за еду. Крысы сами вас найдут.

Олег наконец обрел дар речи, хотя голос его сорвался на сип:
— А мне... мне что делать, командир?

Сержант мельком взглянул на него с брезгливостью:
— А ты, боец, пойдешь в казарму. Будешь жрать рис и помалкивать. Если хоть одна слюна упадет не туда — лично пристрелю…. И хватит рассматривать!

Сержант снова повернулся к Толику.
— Понял задачу? Вычислишь тех, кто на связь выйдет — получишь шанс уйти отсюда живым. Не вычислишь — когда крепость падет, я первым пущу тебе пулю в затылок, чтоб «теням» меньше возни было.

*****************

Толик спустился на нижний уровень пещер, который расположился подальше от глаз Сержанта и Елены Николаевны. Атмосфера здесь была другой — не штабная тишина, а гул дикого рынка и производства.

Влага от термальных источников создавала плотный пар. Работали кузни, раздуваемые мехами из лосиных шкур. Лязг молотков по наковальням заглушал всё. Вдоль прохода тянулись лавки: на столах, вырезанных из цельных стволов, лежали сушеные ягоды, самодельные лыжи, ножи из обломков рессор, шкуры соболей и лис.

Толик чувствовал на себе взгляды. Он был чужаком, пришельцем из «молельщиков Ждущего», которых здесь считали ленивыми фанатиками.

Он подошел к лавке, где на стене висели несколько карабинов и ружей. За прилавком сидел торговец — старый, жилистый мужик с хитрыми глазами и длинной седой бородой, в жилетке из нерпичьей шкуры.

— Оружие почем? — спросил Толик, указывая на старенький, видавший виды СКС.

Торговец прищурился.
— Это, милок, не базар тебе. Это война теперь. СКС стоит дорого. Десять крупных самородков или центнер риса. У тебя есть?

Толик покачал головой.
— Денег нет. Но есть кое-что получше.

Он достал из кармана засаленный кисет и вытащил пять свернутых, аккуратных папирос. «Дурман Ждущего» — местная валюта, мощнее золота, потому что давала забвение и тепло в лютый мороз.

Глаза торговца загорелись жадностью. Он завертел головой, убеждаясь, что Сержант или его гвардия не смотрят.
— Пять штук... За это только патронов пачку дают, не ствол.

— Ствол без патронов, — предложил Толик, блефуя наглостью. — Мне только для вида, за пелчо. Чтоб не так стремно было по тайге ходить.

Торговец крякнул, поцокал языком, но жадность пересилила страх. Он забрал папиросы, спрятал их в карман и, ворча, протянул Толику карабин без магазина.

— Ладно, бери. Все равно он клинит на морозе. Считай, за папиросы и взял.

Толик, пряча карабин за пояс, задал главный вопрос:
— Что думаешь про нападение на крепость? Десять трупов у рва...

Торговец мгновенно ожесточился. Он перегнулся через прилавок и зашипел:
— Думаю, что Сержант крысу держит под боком! Не могли «косоглазые» сами найти слабый проход, не могли! Кто-то им свистнул? Скоро тут начнется такое, что и твой «Дурман» не поможет.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Толик пошел дальше, понимая, что зацепка у него уже есть: искать нужно среди тех, кто точно знал про северный распадок.

Только он вышел из лавки, как к нему тут же прилип тип — худой, с бегающими глазками и лицом, похожим на хорька.

— Слышь, геолог... — зашептал он, оглядываясь. — Слышал, у тебя там в Ключах золота немерено? А Сержант весь общак себе гребет? Есть разговор к тебе, серьезный...

******************

Толик кивнул Хорьку (так он про себя назвал худого типа), и тот повел его. Они миновали шумный базар и вышли на ярус, где под сводами пещеры, прогретыми паром, зеленели рисовые чеки.
Примечание автора. — Рисовые чеки — это затопленные водой участки земли, огороженные земляными валиками, предназначенные для выращивания риса, которые часто также используются для совместного разведения рыбы, повышая урожайность и питательность почвы
За полем, скрытая от посторонних глаз, стояла низкая, прикопанная землянка. Внутри пахло сыростью и кислым тестом.

Внутри сидели еще двое: огромный, плечистый детина с хитрым прищуром и древняя, сморщенная бабка, которая курила самокрутку и не отрывала от Толика цепкого взгляда.

— Садись, геолог, — буркнул Детина, указывая на ящик. — Разговор есть… Серьезный.

Хорёк прикрыл дверь шторкой из шкуры.
— Короче, Толян, тема такая. Ты про «косоглазых» слышал? «Тени», «орки», херня всякая, что тебе Седой в уши лил?

Бабка выдохнула дым.
— Вранье это всё, сынок. Тунгусы они обычные, племя... Здесь жили веками, пока этот черт Валерка-Сержант со своими бойцами не пришел. Выгнал их из теплых пещер, людей убил. Они теперь за болотами мерзнут.

— Они не страшные, — продолжил Детина. — Просто расплодились, а жить негде. Хотят обратно в свои дома, в тепло. И среди них есть умные люди, с которыми договориться можно.

План был прост и чудовищен.
— Если мы им сдадим Сержанта и его гвардию, — шептал Хорёк, — тунгусы забирают крепость, а нам отдают все золото, что «молельщики Ждущего» намыли. Там тонны, Толян! И они нас пропустят. У них тропы есть, которыми они сами к «большой земле» ходят.

— Только подобраться к Валере непросто, — добавила бабка. — Он в бункере своем сидит, как паук. Охрана верная. Нужен кто-то из новых, кому он доверяет. Кто-то, кого он сам наживкой сделал...

Все трое уставились на Толика.

— Ты, геолог, — сказал Детина, — идеальный вариант. Сержант тебе доверяет, вон, с бабой своей свел. Значит, ты вхож.

Толик понял, что выбора у него нет. Он либо становится предателем, либо — мертвым геологом в ледяном рву.

***************
Толик нервно крутил в руках карабин без патронов, чувствуя, как липкий холод землянки пробирается под одежду.

— Убить Сержанта? — он криво усмехнулся. — Вы его гвардию видели? Они меня на фарш пустят раньше, чем я затвор передерну. У меня даже патронов нет.

— Ствол тебе и не нужен, — Детина подался вперед, его тень накрыла половину землянки. — Если ты начнешь стрельбу, тебя срежут в ту же секунду. Нужно сделать всё чисто. Типа «несчастный случай» или нож под ребро в его кабинете, пока он карту изучает.

— А дальше? — Толик посмотрел на Хорька. — Выйдете вы и скажете «стоп, не стреляйте в геолога»?

Бабка в углу хрипло рассмеялась, выплюнув густой дым.
— Слушай сюда, сынок. План верный. Косоглазые уже на подходе, они в лесу, как иней на ветках — их не видно, пока не прикоснешься. Как только ты уберешь Сержанта, гвардия его на пару минут в ступор впадет. Им нужен приказ, голос командира. А голоса не будет. В этот момент бахнет заряд у северных ворот — мы уже всё заложили.

— Какой заряд? — Толик вытер пот со лба.

— Полевой, — шепнул Хорёк. — Шума много, толку мало, но ворота вынесет. И в этот момент в крепость зайдут «тени». Им не нужно золото, им нужна кровь Сержанта. Тебя они не тронут — у тебя будет метка.

Детина достал из мешка тряпицу, в которой лежал странный амулет: обточенная кость с вырезанным глазом, покрашенная красной охрой.
— Наденешь на шею. Косоглазые увидят — пройдут мимо. Это знак «гостя леса».

Толик взял холодную кость в руку. Она казалась тяжелее, чем была на самом деле.

— А чтобы ты продержался эти пару минут, пока будет резня, — Детина хитро подмигнул, — тебе поможет... Елена Николаевна.

Толик чуть не выронил амулет.
— Учительница? Вы с ума сошли? Она же его правая рука!

— Она баба умная, — бабка затянулась последний раз. — И жить хочет. Сержант её тут силой держит, как трофей. Она только и ждет, когда эта клетка развалится. Она тебя в кабинет проведет, она же внимание охраны отвлечет. Ты думал, почему она на тебя так смотрела? Выбирала, сдюжишь или нет.

Толик почувствовал, как мир вокруг окончательно перевернулся. Если даже пышногрудая блондинка в деле, значит, дни Сержанта сочтены.

— Иди к ней, — Хорёк подтолкнул Толика к выходу. — Скажи, что «товар от Седого проверен». Она поймет. И помни, Рудознатец: либо ты с нами и с золотом на свободе, либо ты в том рву на кольях вместе с Валеркой.

*****************
Толик шел сквозь густой пар пещер, сжимая в кармане холодный костяной амулет. Мысли путались: с одной стороны — Сержант с его суровой дисциплиной и пышногрудой Еленой, с другой — Хорёк с бабкой и их кровавый план.

На площади перед входом в верхние жилые ярусы толпился народ. В центре, встав на пустую бочку из-под горючего, орал человек, похожий на безумного пророка. На нем была высокая шапка из рысьего меха и странная, подпоясанная туника. Весь его лоб и шея были забиты татуировками, но не иероглифами, как у зэков Седого, а какими-то ползучими, жирными тенями.

— Слушайте волю Сержанта! — вопил он, размахивая руками. — Слушайте голос земли! Тот, кто пойдет в Черную гать и притащит голову Болотожора, будет осыпан золотом с головы до пят! Сержант обещал — Сержант даст! Ждущий жаждет жертвы, и тот, кто принесет её, станет первым в новом мире!

Рядом с «пророком» стояла тележка. Его помощник, молчаливый парень с пустыми глазами, скоро крутил самокрутки из сушеной, сизо-зеленой травы лежащей в ней.
— Бери, брат, — шептал он каждому, протягивая «козью ножку». — Кури, и дух твой станет крепче камня. Да прибудет с тобой Ждущий...

Толик взял самокрутку. Запах от неё шел резкий, отдающий прелой листвой и чем-то животным, мускусным.

— Слышь, — Толик тронул соседа, угрюмого мужика в рваном бушлате. — Что за Болотожор? И зачем он Сержанту?

Мужик посмотрел на Толика как на покойника и затянулся бесплатной «дурью».
— Тварь это, парень. В болотах за скалой живет. Сержант думает, что если его прикончить, то «тени» испугаются и уйдут. Мол, это их тотем, их бог во плоти. А по мне — так Валерка просто хочет побольше народу в болото отправить, чтоб рты лишние не кормить.

Толик посмотрел на самокрутку в своей руке. Он понял: Сержант раздает эту дрянь бесплатно, чтобы люди шли на убой с улыбкой на лицах, не чувствуя ни страха, ни холода. Это был способ управления толпой — превратить всех в безумных берсерков.

— Эй, Рудознатец! — крикнул «пророк», заметив Толика. — Ты землю слышишь, ты и в тумане не заблудишься! Сходишь за головой твари? Или так и будешь под бабьей юбкой в штабе прятаться?

Толик почувствовал, как толпа оборачивается к нему. В этот момент на балконе над площадью показалась Елена Николаевна. Она смотрела прямо на него, прижимая к груди какую-то книгу. Её взгляд был холодным, но в нем читалось явное предостережение.

***************

— Ну а чего нет, я уже в вашем местечке всякого навидался… А где эти болота, и что за тварь такая? — Выкрикнул толик.

Пророк осенил его знамением.

— Это тварь всем тварям тварь. Не животное и не червь, не змея и не миф, а настоящая — жрущая, плюющая и гадящая скотина, что нижний ярус рисовых полей вытаптывает. Но если ты притащишь кишечник этой скотины, то сержант тебя озолотит. Заодно косоглазые без своего идола останутся. Они ещё когда здесь жили, почитали его как не убиваемую священную корову или что-то типа того…. В общем, если согласен, то тебе на нижний ярус, к рисовым полям. Там, за подземным озером, есть подземное болото — там и найдёшь эту животину. Ну а если… ты мастер укрощения — приведи болотожора живьём... И тогда считай, что твоя жизнь обеспечена.

Выглянул сам сержант и прокричал:

— Тому, кто болотожора живьём приведёт, я дам лучшее, что у меня есть. Золото моих печальных дней… Вот. — Он обнял Елену. — Бабу дам! Лучшую, что у меня есть. На сутки. Николаевна любого ублажит. Ну что, мужики, есть тут желающие ночи с самой влиятельной женщиной города?

Толик почувствовал, как внутри всё заледенело, а потом обдало яростным жаром. Сержант стоял на балконе, по-хозяйски прижимая к себе Елену Николаевну, и торговал ей, как мешком того бурого риса. В тишине, наступившей после его слов, было слышно только, как капает вода со сводов пещеры.

— Ну что, Рудознатец? — Сержант осклабился, глядя сверху вниз. — Ты у нас парень молодой, горячий. Жизнь за «дурь» и золото отдавать — это для стариков. А тут... — он сильнее прижал женщину к себе, — живая плоть. Ночь, которая стоит целой жизни.

Елена Николаевна застыла, как мраморная статуя. Только костяшки пальцев, сжимавших книгу, побелели. Она не смотрела на Сержанта, она смотрела прямо на Толика — и в этом взгляде уже не было холода, только безмолвный крик и ледяная ненависть к человеку, который её обнимал.

— Согласен! — выкрикнул Толик, прежде чем успел подумать. — Приведу я тебе твою скотину…. Живьем приведу.

Толпа охнула. Пророк захохотал, затряс своими татуированным руками и протянул Толику еще одну самокрутку — потолще.
— Смелый выбор, сын земли! Ступай к рисовым полям, там, где вода уходит в черноту. Болотожор любит тишину и тепло… он там гнездо свил.

Толик развернулся и пошел прочь от площади. В ушах всё еще стоял глумливый смех Сержанта. У него теперь был план, который созрел мгновенно: Болотожор станет его оружием. Если эта тварь — идол для «косоглазых» и ужас для крепости, то привести её живой — значит взорвать этот гнилой порядок изнутри.

****************
Толик уже стоял у кромки черного озера, когда из темноты вынырнул Хорёк. Лицо предателя нервно дергалось в свете факела.

— Эй, Толян... стой. Дело дрянь.

— Что еще? — Толик нетерпеливо повернулся к нему.

— Сержант... он всё знает, — Хорёк огляделся по сторонам, его голос дрожал. — Он знал, что мы тебя вербовать будем. Потому и отправил сюда. Если бы ты отказался, тебя бы ночью кто-нибудь из его гвардии зарезал бы тихонько, пока спишь. Считай, он тебе выбор дал: либо тварь, либо заточка под ребро.

Толик выругался сквозь зубы. Значит, он с самого начала был пешкой в игре Сержанта.

— Но не ссы, геолог, — Хорёк протянул ему самодельную петлю из толстых жил. — Амулет твой, костяной, он тварь эту отпугнет, они её как мать родную чтут. А слабое место у Болотожора — за башкой. Там нерв проходит. Если петлю эту накинешь и затянешь потуже, он обмякнет и пойдет за тобой, как теленок. Только быстро надо, пока не очухался.

Хорёк исчез так же внезапно, как появился. Толик остался один, с петлей в руке и факелом, глядя на шевелящуюся в тумане тень.

**************
За рисовыми чеками свет ламп заканчивался. Здесь начиналась зона вечного тумана и зловония. Подземное озеро уходило под низкий каменный козырек, за которым хлюпала черная, жирная жижа.

Толик протянул факел. Огонь дрожал, выхватывая из темноты огромные, в рост человека, грибы-дождевики и странные слизистые следы на камнях. Пахло тухлой рыбой и чем-то едким, от чего щипало в носу.

Вдруг впереди, в самой гуще тумана, раздался звук. Это не был рев или рык. Это был звук огромного вдоха, словно сама земля втянула в себя воздух. А затем — тяжелое, влажное хлюпанье.

Толик поднял факел выше. Из жижи поднялось нечто. Это было похоже на гигантскую пиявку размером с бревно, которыми укрепляли шурфы, но покрытую костяными пластинами. Глаз у твари не было, зато из пасти-воронки выстреливали длинные чувствительные усики, ловящие тепло.

Тварь сделала еще один тяжелый вдох, и усики-щупальца потянулись к свету факела. Толик поднял руку с амулетом. Болотожор замер. Усики попятились, а его голова, покрытая панцирем, дернулась.

Это был шанс. Толик швырнул факел в сторону, в воду. Свет погас. В кромешной тьме он бросился вперед, ориентируясь на хлюпанье и запах. Он чувствовал мерзкую, слизистую кожу твари под пальцами. Нащупал утолщение, похожее на ухо, и вслепую накинул петлю из жил.

Рывок — и Толик затянул петлю. Тварь издала звук, похожий на свист выходящего из пробки воздуха, и обмякла.

*****************

Толик вывел существо на свет факелов у границы рисовых полей. Теперь, в желтом сиянии, он смог рассмотреть «священную корову» косоглазых. Это было мерзкое зрелище: серо-зеленая, лоснящаяся кожа, покрытая липкой слизью, и пасть, напоминающая воронку, усеянную рядами загнутых внутрь шипов. Оно не имело костей, только мощные кольцевые мышцы, которые сокращались с влажным звуком. Толик чувствовал, как через жильный поводок передается тяжелая, тупая вибрация — существо было живым комком голода.

Хорёк вынырнул из тени, воровато оглядываясь. Его глаза лихорадочно блестели.

— О, хорошо! Получилось! — он всплеснул руками, но близко подходить не рискнул. — Слушай, Толян, чудо просто. Тебе повезло, это мелкий попался. Обычно они размером со слона бывают, таких только цепями вязать. А этот… идеальный. Компактный, но дури в нем на десятерых хватит.

Хорёк подошел на шаг и указал грязным ногтем на узел петли.
— Давай так, мы тут подпилил жилу в одном месте. В нужный момент, когда будешь в зале у Сержанта, просто дерни поводок посильнее. Он лопнет. И тогда… — Хорёк хищно осклабился. — Тогда просто падай на пол и лезь под лавку. Куда угодно забивайся. Эта скотина, когда узел ослабнет, станет очень злой. Нерв отпустит, и она начнет жрать всё, что увидит.

— А я? — Толик сжал амулет на груди. — Она меня не сожрет первым?

— На тебе амулет, — отмахнулся Хорёк. — Для неё ты пахнешь как «свой», как часть леса. Она тебя проигнорирует, пока вокруг будет свежее мясо гвардейцев. И главное — наш человек снаружи дверь подопрет. Сержант и его псы окажутся в запертой консервной банке с этой пиявкой.

Хорёк подтолкнул Толика в сторону подъема к верхним ярусам.
— Иди. Николаевна тебя ждет. Она скажет Сержанту, что ты привел «подарок». Веди его медленно, не пугай.

Толик потянул за поводок. Болотожор послушно, как огромный слепой пес, пополз следом, оставляя на досках настила широкий влажный след. В голове у Толика стучала только одна мысль: он ведет смерть в дом человека, который только что торговал женщиной.

На верхнем ярусе, у входа в сруб, его уже ждала Елена Николаевна. Когда она увидела пульсирующую тушу на поводке, её лицо на миг исказилось от омерзения, но она быстро взяла себя в руки.

— Сержант ждет, — тихо сказала она, и в её голосе Толик услышал стальной холод. — Он уже созвал своих приближенных. Хочет устроить «триумф». Правда думали что ты погибнешь... но вот будет повод удивить.

Она открыла перед ним тяжелую дверь в главный зал.

*******************

Сержант сидел в своём массивном кресле из кедра, окутанный сизым облаком едкого дыма. Его глаза, подернутые туманной дымкой от «дурмана», блестели нездоровым огнем. В зале застыли пятеро его верных гвардейцев, руки которых привычно лежали на затворах автоматов.

— Ого-го… Да ты выжил, мой дорогой друг, — Сержант медленно выпустил струю дыма, глядя на пульсирующую тушу Болотожора у ног Толика. — Да-а-а… Вот этого я не ожидал. Думал, сдохнешь ты в жиже, как и все остальные до тебя.

Толик краем глаза заметил, как Елена Николаевна, сохранив на лице маску ледяного спокойствия, плавно скользнула к выходу. Дверь за ней закрылась с тяжелым, окончательным щелчком. Он остался один в ловушке, на поводке у которой сидела смерть.

— Но что до тебя… — Сержант наклонился вперед, его голос стал вкрадчивым, как хруст наста. — Я ведь в курсе. Знаю, что ты сговорился с Хорьком и бабкой. Знаю, что ты должен был меня убить. Вот не знаю — радоваться мне твоей удаче или пристрелить тебя прямо здесь за крысятничество.

Толик сжал пальцы на поводке. Он чувствовал, как Болотожор начинает вибрировать — нерв за ушком, перетянутый жилой, пульсировал, тварь была на пределе.

— Я… я не собирался, — выдавил Толик, глядя в пустые глаза Сержанта. — Но торговать живым человеком… Это даже для тайги перебор, Валера.

Сержант громко расхохотался, и его гвардейцы подхватили этот сухой, лающий смех.
— Ленка понравилась? Дак чего ж ты! Бери её, ты принес мне трофей, ты заслужил. Бери бабу и вали отсюда на все четыре стороны. Хочешь — обратно к своим молельщикам золото мыть, хочешь — в тайгу к волкам. А хочешь, я велю тебя к староверам проводить? Будете там жить, псалмы петь, детишек понарожаете… Ленка баба крепкая, выдюжит.

Сержант откинулся на спинку кресла, явно наслаждаясь своей властью и тем, как Толик стоит посреди зала, дрожа от напряжения.
— Ну? Что замолчал? Забирай награду и проваливай, пока я добрый. Или ты всё еще держишь ту заточку, что тебе Хорёк обещал?

Толик посмотрел на запертую дверь. Он знал, что Елена Николаевна уже по ту сторону. Он знал, что Хорёк подпер дверь снаружи. И он знал, что «подпиленный» поводок в его руке — это единственное, что отделяет этот зал от кровавой бани.

— Знаешь, Валера, — тихо сказал Толик, — я, пожалуй, откажусь от твоих подарков.

Он резко, со всей силы рванул за поводок. Раздался сухой щелчок лопнувшей жилы.

Болотожор мгновенно распрямился, словно гигантская пружина. Издав свистящий, леденящий душу звук, тварь, избавленная от боли в зажатом нерве, в один прыжок преодолела расстояние до стола Сержанта.

**********************
Это был момент истины, который обернулся для Толика ледяным душем. Болотожор, вместо того чтобы превратить зал в фарш, лишь обдал всех зловонным дыханием и, повинуясь какому-то животному инстинкту, вылетел в окно. Снаружи, во дворе крепости, тут же поднялся ад: треск ломаемых досок, вопли охраны и глухие удары тяжелой туши.

Сержант даже не вздрогнул. Он медленно поднялся, стряхнул пепел с рукава и подошел к Толику вплотную. Его рука нырнула под парку и выудила точно такой же костяной амулет с красным глазом.

— Ты правда думал, что всё так просто? — Сержант усмехнулся, и в этой усмешке было больше усталости, чем злобы. — Дурак ты, мужик… Мы тут все эти побрякушки носим. Ну тоесть…, я и мои пацаны. Только тс-с-с… это наша тайна.

Он обернулся к пожилому гвардейцу, который всё это время спокойно жевал что то вроде насвая.
— Когда мы эти пещеры у косоглазых отбили, тут этих побрякушек горы были. Это уже сколько лет прошло, Степаныч? Десять?

— Одиннадцать в марте будет, командир, — хмуро отозвался дядька.

Сержант снова посмотрел на Толика.
— Поступок твой глупый. Детский. Но за храбрость — уважаю. И за то, что крысу помог вскрыть. Про Хорька с бабкой я и так знал, они у меня под колпаком полгода ходили. А вот то, что Ленка… — Сержант на мгновение помрачнел, и в глазах его промелькнула настоящая боль. — То, что Николаевна сучьей предательницей оказалась — это ты молодец, высветил.

Он махнул рукой гвардейцам, и те опустили стволы.
— Считай, что задание ты выполнил, хоть и через задницу. Я тебя прощаю. Даже отпущу. Дам тебе лыжи, паек и катись к своим молельщикам. Скажи Седому, что долг закрыт.

Сержант подошел к разбитому окну, слушая, как Болотожор беснуется внизу, разрывая тех, кто не успел спрятаться.
— Иди, Рудознатец. Пока я не передумал. И Ленку свою забери, она наверняка там, у ворот, тебя ждет. Только помни: если еще раз в мои игры впишешься — амулет не спасет. И суку эту я повешу на воротах.

Толик стоял, оглушенный. Его план провалился, но он остался жив. Он развернулся и пошел к выходу, чувствуя, как в внутри тяжело бьется сердце.

*****************

Толик вышел из крепости Сержанта в полной прострации. У ворот, прислонившись к частоколу, сидела Елена Николаевна. Она была без своей строгой юбки, в одних холщовых штанах и легкой куртке, с маленьким рюкзачком.

— Он всё знал, — тихо сказала она, когда Толик подошел. Глаза её были красными, но сухими даже без слёз. — Он просто ждал повода, чтобы от меня избавиться. Я для него была трофеем, пока не стала обузой.

Толик молча протянул ей руку. Ему было не до разговоров. Вдвоем они пошли прочь от крепости, в сторону болот, где их ждала неизвестность. Болотожор уже затих где-то в лесу.

Они прошли всего пару километров, когда из-за деревьев вынырнули тени. Их было с десяток. Маленькие, жилистые, с раскосыми глазами и луками в руках. Это были «тени». Увидев Толика, они замерли. Их взгляды упали на костяной амулет на его шее, а затем — на поводок, который он все еще держал в руке.

Главный, старый воин со шрамом через всё лицо, что-то проскрипел на своем гортанном языке. Остальные опустили луки и низко поклонились. Они видели, как он управлял их священным идолом.

Они повели Толика и Елену Николаевну через лес, обходя снежные заносы по каким-то своим, ведомым только им тропам.

Через пару часов пути они вышли к болоту. Здесь не было тепла термальных ключей. Всюду, сколько хватало глаз, горели маленькие костры, дым от которых тянулся низко над землей, создавая мрачное, призрачное марево. Это была их деревня. Примитивное общество, живущее в полуразрушенных пещерах и землянках.

— У них здесь свой порядок, — шептала Елена, пока их вели через лагерь. — У них законы, как у животных. Закон силы. Закон выживания.

Их привели к самой большой пещере. Вождь, огромный для тунгуса, сидел на троне из медвежьих костей. Он смерил Толика тяжелым взглядом.

— Ты принес нам Зверя, — прохрипел вождь на ломаном русском. — Значит, ты достоин. Ты — Шаман-пришедший.

Елена наклонилась к Толику.
— Смотри, что они едят, — она кивнула на кучу сушеной травы у костра. — Языки у них зеленые. Они её жрут, чтобы плодиться как кролики. У них культ размножения и войны. Если ты здесь останешься, Толя...

Она не договорила. Вождь указал на них костлявым пальцем.
— Женщина твоя станет нашей её участь как у всех женщин племени…. Плодись. Нам нужны воины.

Толик посмотрел на Елену. Они выжили, но попали из ада Сержанта в еще более дикий, первобытный мир, где их ждали законы джунглей, а не человеческие правила.

******************************

Вождь, которого звали Угэ, шел впереди, тяжело опираясь на посох из берцовой кости сохатого. Внутри пещеры было душно, пахло сырой землей и чем-то приторно-сладким, от чего кружилась голова.

— Ты думаешь, мы дикие? — Угэ обернулся, его раскосые глаза в свете факела казались двумя щелями в бездну. — Мы просто старые. Старше, чем ваши города.

Он отодвинул тяжелую занавесь из шкур, и Толик замер. Перед ним открылась огромная каверна, освещенная сотнями масляных светильников. На лежанках, укрытых мхом, сидели и лежали женщины. Все они были на поздних сроках беременности. Они сидели неподвижно, как изваяния, медленно пережевывая зеленую кашицу из плошек.

— Это «дар Ждущего», — Угэ указал на чаны, где бурлил вязкий отвар из корней. — Вы, пришлые, думаете, что он — золото под горой. Вы копаете, бьете его тело кирками, зовете его, как дураки зовут лавину. А он — это покой. Он хочет спать.

Вождь взял ковш, зачерпнул варево и вылил его на камни. Пар поднялся густым облаком.
— Дух земли дал нам этот корень, чтобы мы могли защитить его сон. Если вы разбудите его своими шурфами и молитвами, земля разверзнется и поглотит всё. И города ваши, и тайгу нашу.

Толик попятился, глядя на ряды молчаливых женщин.

— Я вообще не желаю в этом участвовать! — выкрикнул Толик, чувствуя, как стены давят на него. — Я геолог! Я камни искал, а не богов. Я просто хочу уйти. Так сложилось, понимаешь? Случайно!

Угэ подошел вплотную. Его дыхание пахло той самой горькой травой.
— В тайге нет слова «случайно», Рудознатец. Ты приручил Зверя, который охранял вход в Его сны. Теперь ты — часть тишины. Ты поможешь нам защитить Его сон. Либо твоя кровь станет удобрением для корня, который едят наши женщины.

Вождь коснулся амулета на шее Толика.
— Твоя женщина уже пьет отвар. Она принесет нам сильное потомство. А ты... ты пойдешь с нами. Покажешь тайный лаз, о котором Сержант тебе не сказал, но который ты видел, когда шел из болота.

Толик похолодел. Он действительно вспомнил ту неприметную расщелину у подножия, которую пропустил глаз Сержанта, но зафиксировал его профессиональный взгляд геодезиста.

*********************
Вождь привел его к другим пещерам.
Сырой воздух каверны вибрировал от низкого, утробного гула — так дышала сама гора. Толик стоял, прижавшись спиной к склизкому камню, и смотрел на ряды женщин. Они не плакали. Они вообще не издавали звуков, кроме мерного чавканья, пережевывая густую зеленую массу. Отсутствие ног делало их похожими на странные, живые грибы, проросшие прямо из каменных лож.

Угэ зачерпнул ковшом кипящий деготь отвара и подошел к Елене Николаевне. Она забилась в угол, её ледяная маска окончательно треснула.

— Ты звала Его, когда копала землю, — Угэ протянул ковш, от которого шел едкий, дурманящий пар. — Ждущий услышал. Теперь ты станешь частью Его покоя. Пей. Этот сок даст тебе силу выносить тех, кто не знает боли.

— Толя, сделай что-нибудь... — прошептала она, глядя на геолога расширенными от ужаса зрачками.

Но Толика держали двое «молчаливых». Эти существа, которые еще вчера были размером с ладонь, теперь возвышались над ним, источая запах сырого мяса и аммиака. У них не было имен, не было воли — только приказы вождя.

— Ты привел их к лазу, Рудознатец, — Угэ обернулся к Толику, и в его глазах отразилось пламя факелов. — Теперь смотри. Через сутки эти стены выплюнут новый десяток моих сыновей. А через неделю мы вернемся в крепость Сержанта. Но на этот раз открывать ворота нам будешь ты.

Вождь кивнул воинам, и те потащили Толика вглубь, мимо чавкающих женщин, к узкому проходу, из которого несло могильным холодом — в самую пасть Ждущего.

*******************

Толик провел в этих глубинных пещерах мучительные две недели. Он жил на самом краю тьмы, в холодном каменном закутке, куда его привели молчаливые воины. Племя жило выше, у женщин-инкубаторов, а здесь, внизу, царил абсолютный мрак и чудовищный, потусторонний гул.

Каждую ночь он видел одно и то же. Воины Угэ приносили младенцев. Они оставляли свертки на краю огромного, черного провала, который иногда пульсировал и светился тусклым красным светом. Тьма, казалось, была не просто отсутствием света, а живой субстанцией. Она накрывала младенцев, как покрывало. Толик слышал еле различимый писк, а затем — тишину.

Ровно через сутки из этой же липкой тьмы выходили они — новые воины. Взрослые, рослые мужчины, с пустыми глазами и идеальным, синхронным дыханием. Они не знали страха, не знали колебаний. Они просто ждали приказа. Толик понял, что «Ждущий» не просто растил их, он забирал их души, оставляя лишь послушную плоть.

Страх гнал Толика прочь. Он знал, что рано или поздно Угэ отправит его на смерть, чтобы исполнить его план. И он нашел выход.

Его геологический нюх не подвел. Он заметил узкую, почти незаметную расщелину в потолке своего закутка. Улучив момент, когда молчаливые воины ушли наверх за новой партией «материала», Толик начал подъем. Это был адский труд. Он карабкался по узкому пещерному излому, цепляясь за острые выступы, рискуя каждую секунду сорваться в бездну. Часы растянулись в вечность.

Наконец, его пальцы нащупали холодный, плотный воздух. Еще одно усилие, и он вывалился на поверхность, тяжело дыша и кашляя.

Он очутился в совершенно ином мире. Вместо душного, вонючего мрака пещеры его встретила слепящая белизна. Вокруг простиралась бескрайняя, заснеженная тайга. Снег лежал толстым слоем, деревья стояли, как белые призраки, а воздух был настолько морозным и чистым, что обжигал легкие. Тишина была абсолютной, но эта тишина, в отличие от мертвой тишины пещеры, была живой и дикой.

Толик был свободен, но один. И он знал, что где-то там, внизу, его женщина, Елена Николаевна, пьет отвар, а Вождь Угэ готовится к войне.

***********************
Толик бежал к знакомым скалам, к крепости Сержанта. Выбравшись из логова Угэ, он несся сквозь морозную тайгу, движимый инстинктом выживания и отчаянным желанием найти хоть кого-то, кто не был одержим древними духами или властью.

Он добрался до нижних ярусов крепости, где на термальных источниках стояла гвардия. Вокруг раскинулись рисовые чеки, а дальше простиралось жуткое туманное болото.

Толик, обессиленный, вышел к внешним воротам как раз в тот момент, когда туда подошла группа староверов, пришедших просить помощи у Сержанта, как у местного князька. Старики были напуганы и несли с собой вести о надвигающейся беде.

Вместе с ними Толик прошел внутрь крепости. Он миновал ярусы и поднялся в центральную пещеру, где была главная площадь.

И там он увидел последствия своего побега и неудачного заговора. План Хорька и Бабки провалился с треском, как и сказал Сержант.

Посреди центральной площади, на самодельных виселицах, болтались тела. Толик узнал их сразу: Хорёк, Бабка и Детина. Все трое были мертвы. Их план предать Валеру и впустить «тени» провалился. Сержант не просто знал о заговоре — он мастерски использовал Толика, чтобы выявить и ликвидировать всех предателей одним махом.

Толик стоял, окруженный толпой староверов и гвардейцев в араусах, и смотрел на повешенных заговорщиков. Он был свободен от пещеры Угэ, но попал в еще более изощренную ловушку власти и интриг.

**********

Он нашел Олега на самом отшибе нижнего яруса. Там, где термальный пар смешивался с гнилой вонью болота, стояла покосившаяся хижина, больше похожая на сарай для хранения риса. Олег сидел на пороге, засаленный и осунувшийся, безучастно глядя, как туман лениво переползает через бамбуковые заграждения чеков.

— Живой, значит... — Олег даже не поднял головы, когда Толик присел рядом на мокрое дерево. — А я думал, ты давно в шурфе костями гремишь.

Толик молчал минуту, глядя на свои руки, которые всё ещё подрагивали. Здесь, внизу, звук капающей воды казался оглушительным.

— Олег, ты про «цветник» тогда на льду говорил... — голос Толика сорвался на хрип. — Забудь. Нет там никаких баб. То, что я видел в пещерах «теней», в этих черных щелях под горой... это не люди.

Олег наконец повернул голову. Его глаза, желтые от дурмана и болезни, сузились.

— Я две недели там пробыл, — быстро заговорил Толик, срываясь на шепот, словно камни могли его подслушать. — Их вождь кормит их корнем, отваром. Они сидят на камнях, Олег. Без ног. Они не могут уйти, они только рожают. Без продыху. А младенцев... их не нянчат. Их уносят в самую глубь, во тьму, где Ждущий дышит.

Толик схватил Олега за плечо, чувствуя под пальцами сухие кости.

— Я видел это своими глазами! Кладут сверток в темноту, а через сутки оттуда выходит взрослый мужик. Молчаливый. С пустыми глазами, как у рыбы. У него нет матери, нет детства, только приказ вождя в башке. Их там сотни, Олег. Пока Валера здесь вешает Людей и балуется травой, там, под нами, вызревает армия, которой не нужна еда и не страшен мороз.

Олег сплюнул в мутную воду рисового чека.
— Сказки это, Толян. Бред болотный. Косяк плохй тебя накрыл, не иначе.

— Николаевна там! — выкрикнул Толик, и эхо ударилось о своды пещеры. — Учительница твоя. Она пьет эту зелень. Она станет одной из них, если мы... если я ничего не сделаю. Угэ скоро придет... Он ведет их сюда.

Олег посмотрел на костяной глаз на шее Толика и впервые за весь разговор попятился внутрь хижины, нащупывая в темноте тяжелый обломок кайла.

— Уходи, Рудознатец, — прошипел Олег. — Если Валера узнает, что ты притащил на хвосте этих «молчаливых», он тебя живьем в это болото закатает. И меня вместе с тобой.

******************
Толик толкнул тяжелую плоскодонку. Она неохотно скользнула с илистого берега в маслянистую воду, в самое сердце тумана, где рисовые чеки обрывались и начиналось владение Болотожора.

Он обернулся в последний раз. Отсюда, снизу, крепость Сержанта выглядела как нагромождение спичечных коробков, прилепленных к скале. В желтых огнях факелов копошились люди, по узким улочкам бродили тени гвардейцев — сытая жизнь, которая даже не подозревала, что по их души уже выросла армия тьмы. Толик знал: тайна «косоглазых» скрыта не в золоте, а здесь, в хлюпающей жиже, в самом теле Ждущего.

Шест мягко входил в дно. Туман вокруг стал таким густым, что нос лодки исчезал в нем через метр.

— Стой, падла! — хриплый окрик разрезал тишину, как нож.

Из белесой мути, метрах в десяти справа, выплыла патрульная лодка — облезлый деревянный остов с металлическими вставками. На носу, подсвеченный тусклым фонарем, стоял Степаныч. В руках у него была «Сайга», направленная прямо в грудь Толику. Рядом двое молодых гвардейцев суетливо наводили лучи мощных прожекторов.

— Опять ты, Рудознатец? — Степаныч сплюнул в воду. — Валера тебе жизнь подарил, а ты в запретку полез? Ну всё, паря, теперь только на корм сомам. Причаливай к борту, или дырявлю лодку.

Толик замер, вцепившись в шест. Он хотел крикнуть, предупредить, но слова застряли в горле. Он почувствовал это кожей — знакомую тупую вибрацию, идущую от самой воды. Амулет на его груди вдруг стал ледяным.

— Степаныч, назад! — выдохнул Толик. — Уходите, оно здесь!

— Не лечи меня, пацан, — осклабился гвардеец, передергивая затвор. — Мы тут по кромке болота десять лет плаваем, никакая...

Вода под катером не просто забурлила — она вспучилась. Огромный Болотожор, размером в три раза больше того, что был в кабинете Валерки, вылетел из глубины без единого предварительного всплеска. Это был сгусток пульсирующих мышц и слизи.

В один миг пасть-воронка накрыла нос лодки вместе со Степанычем. Раздался жуткий хруст — это одновременно ломались кости и дерево бортов. Второй гвардеец успел выстрелить один раз в молоко тумана, прежде чем огромная туша, весом в несколько тонн, обрушилась сверху, просто раздавив лодку в щепки.

В тумане воцарилась тишина, нарушаемая только влажным чавканьем и шипением пенной воды, заливающей илистые берега.

Толика не тронули. Для чудовища он пах как «свой» — как часть леса, помеченная костью Угэ. Его плоскодонку лишь качнуло волной от погружения зверя.

Толик сглотнул вязкую слюну и снова толкнул шест. Теперь пути назад не было — он плыл в глубину болот, туда, где из воды поднимались странные костяные наросты, напоминающие шпили затонувшего города.

********************************

Лодка Толика бесшумно скользила между коряг, пока туман не расступился, обнажая нечто невозможное. Посреди безжизненных топей стоял город. Это не были пещеры Угэ или скальные ярусы Валеры. Это были истлевшие срубы из мореного дуба, почерневшие от времени и сырости, вросшие в ил по самые крыши. Дерево здесь переплеталось с диким камнем, образуя причудливые, мертвые улицы.

В самом центре этого заброшенного поселения возвышалось капище.

Толик выбрался на склизкие камни и замер. Это было древнее святилище, окруженное частоколом из обглоданных костей каких то больших животных. В центре стоял огромный идол, вырезанный из цельного ствола черного дерева, которое не гнило тысячи лет. Лик идола не был человеческим — это была женщина, чье лицо наполовину скрывала костяная маска, а вместо подола из камня вырывались корни, напоминающие щупальца Болотожора.

— Марена... — выдохнул Толик, вспоминая старые легенды, которые слышал от бабки.

Это было капище Богини Зимы и Смерти, хозяйки замерзших вод и увядания. Подле идола стояла огромная каменная чаша, заполненная той самой вязкой зеленой жижей, которую пили женщины в пещерах. Теперь всё встало на свои места: «Ждущий» — это не просто дух горы, это древний хтонический культ Морены, который косоглазые сохранили в этих забытых болотах.

Вокруг идола лежали сотни черепов, и все они были аккуратно разложены кругами. В глазницах некоторых из них теплился слабый фосфоресцирующий свет.

Из-за подножия богини, из густых испарений, показались фигуры. Это были жрецы в лохмотьях. Их лица были скрыты, а движения медленны и плавны.

Они не нападали. Они медленно склонились перед Толиком, глядя на его амулет. Один из них протянул костяную чашу.

****************
Существо, облаченное в истлевшие лохмотья, не имело ног. Оно скользило над землей, словно сгусток тумана, и протягивало Толику костяную чашу, полную мерцающей зеленой жижи.

— Пей… — прошептало оно голосом, который звучал сразу из сотен черепов вокруг. — Пей и станешь мудрым и сильным.

Толик смотрел на чашу, а затем перевел взгляд на безликое существо.

— А что взамен? — спросил он, чувствуя, как холодеет кровь.

— Взамен твоя душа… Будет служить хозяйке.

Жрец-дух наклонил голову, и его костяная маска оказалась совсем близко. Толик увидел за ней лишь абсолютную, враждебную пустоту.

— А зачем вам золото? — Толик пытался выиграть время, понять их логику. — Сержант копает его тоннами на молельных у сектантов.

Существо издало звук, похожий на хруст льда, который мог быть смехом.

— Золото? Золото — это тлен, ненужный хозяйке! Ей нужны только послушные сыны, коих она своим даром может создавать. Чтобы они восстановили былую славу мертвого города... Твои предки, былые славяне, чтили этот дар… в отличие от вас. Пей и помоги нашему посланнику вернуть его народ в лоно города смерти.

Толик понял: «посланник» — это Угэ, а «его народ» — это их племя, которое должно вернуться на службу к Морене. А золото... оно просто ничего не значило для древнего божества. Оно было лишь отвлекающим маневром для таких, как Сержант и Седой.

В этот момент, пока жрец-дух ждал его решения, из глубины мертвого города донесся знакомый, леденящий душу свист костяных трубок.

**************

Из тени за идолом плавно, словно плывя над костями, вышла Она. Ее облик лишал рассудка: вместо лица — белый, отполированный временем девичий череп, пустые глазницы которого светились холодным могильным огнем. На ней было платье, сшитое из лоскутов человеческой кожи, столь тонко выделанной, что она казалась пергаментом, исписанным венами.

— Ты многое сделал в судьбе моего города, но еще не достаточно, — голос Марены прозвучал не в ушах, а прямо внутри головы Толика, вибрируя в самих костях. — Глупые люди, населившие болота наверху и пещеры, думают, что могут разбудить моего мужа золотым подношением... Но Змей спит, и одного только золота будет не достаточно!

Толик, шатаясь, отступил назад, едва не опрокинув жертвенную чашу. Холод, исходящий от нее, сковывал легкие.
— Ты кто такая? — выдохнул он, чувствуя, как амулет на шее тянет его к земле, словно гиря.

— Я добрая хозяйка, что уйдет с концом зимы и вернется в следующем цикле года... Я — невеста Змея, своей свободой спасшая всех живущих на земле.

— Марена... — прошептал Толик, и это имя отозвалось стоном во всех истлевших срубах мертвого города.

Незнакомка, наверняка, улыбнулась бы, если бы могла, но ее череп оставался безжизненной, страшной маской. Она медленно протянула костяную кисть, и туман вокруг нее сгустился, принимая очертания огромных колец спящего под болотом чудовища.

— Посланник Угэ готовит жатву, — продолжала она. — Он думает, что делает это для себя, но он лишь кормит корни моего сада. Ты, Рудознатец, видел Его сны в шурфах. Ты знаешь дорогу к сердцу Змея. Твой дар видеть камни — это мой дар видеть его кости.

Она указала на туманный горизонт, где над полями возвышалась скала с крепостью Сержанта.
— Человек возомнил себя хозяином, но он лишь вошь на спящем теле. Скоро лед тронется, и Змей захочет пить.

****************
Все, что ему оставалось, это бежать... Бежать или выпить отвар... Он выбрал первое... Даже плохо помня, как добрался до города и очутился у кабинета сержанта...

Толик пересказывал все, что случилось с ним после того, как покинул крепость и попал на болота...

— И если честно, мне бы просто хотелось попасть на большую землю подальше от всего этого: и от тайги, и от вашего безумного мира...

Сержант закурил...

Толик говорил быстро, глотая слова, а Сержант Валера слушал его в абсолютной тишине, лишь изредка стряхивая пепел в пепельницу. Когда Толик закончил рассказ о женщине с черепом вместо лица и о спящем под болотом Змее, в кабинете повисла такая густая тишина, что было слышно, как в углу трещит рация.

— Большая земля, значит… — Валера выпустил густую струю дыма, глядя сквозь Толика. — Ну, это-то можно на самом деле. Организуем. Но ты уж очень смышленый и проворный малый, Рудознатец. Такими кадрами в тайге не раскидываются.

Сержант поднялся и подошел к окну, за которым в тумане угадывались очертания нижних ярусов.

— Молельщики… — Валера криво усмехнулся. — Думаю, знают больше, чем говорят. Они прислали гонцов. Сказали, что добыли достаточно золота и готовятся к ритуалу пробуждения своего бога. Золото им нужно не для того, чтобы богатые были, а чтобы «сердце горы» задобрить.

Он обернулся к Толику, и его глаза-щелки нездорово блеснули.

— Думаю, ты мог бы снова быть полезным. Поскольку ты для них — «свой», один из них, тебе стоит поучаствовать в этом ритуале. А потом расскажешь, что видел. И если всё, что ты сейчас наплел про Марену и Змея, — не твоя фантазия по накурке, то… придется помешать их ритуалу. Хоть мы и не знаем точно, в чем он заключается. Но если они решат разбудить то, что спит под болотом, моя крепость сложится как карточный домик.

Сержант подошел к столу и выложил перед Толиком снаряженную «Сайгу» и запасной магазин.

— Иди к молельщикам. Втирайся в доверие. Выясни, что за ритуал и где они собираются лить золото. Если почувствуешь, что Змей начинает ворочаться — делай что хочешь, но останови их. Справишься — дам тебе вездеход и проводника до железки. Слово офицера.

Толик посмотрел на холодное вороненое железо автомата. Он только что сбежал от Богини Смерти, чтобы снова идти в пасть к её спящему мужу по приказу человека, который не верил ни в богов, ни в чертей.

****************

Толик проработал с молельщиками ровно три недели. Это были тяжелые дни, наполненные однообразным трудом и постоянным напряжением. Он скучал по относительной безопасности города, но выхода не было — сержант велел держаться старателей и вникать в их жизнь.

Их возвращение в подземную крепость совпало с приходом весны на поверхность. Снег уже сходил с тайги, и март, наконец, унес с собой последние вьюги да метели, но сюда, под землю, весна доходила лишь отголоском — чуть меньшим количеством топлива, чуть более свежим воздухом.

Сержант ждал их. Он пустил в город всю артель молельщиков и их негласного предводителя, бывшего зека по прозвищу Седой. Седой был стар, с изборожденным морщинами лицом, но не глуп. Напротив, он оказался поразительно проницательным и смел договориться с сержантом напрямую, без лишних слов и прелюдий.

Их запасы золота, наковырянного за долгие годы в глуши, оказались значительными. Всего за пару дней, работая в местной мастерской, они сделали огромную чашу. Она была грубой, но внушительной, сияющей тусклым блеском в свете ламп. Чашу торжественно разместили на центральной площади нижнего яруса, неподалеку от полей риса — сердца продовольственной системы города. Она стала не просто украшением, а символом нового баланса сил, где ресурсы добытчиков теперь имели вес, сравнимый с военной мощью сержанта.
Картина прояснилась: Седой и его артель провернули невероятное — они легализовали свое золото, создав из него священный объект прямо под носом у Валеры. Огромная золотая чаша на нижнем ярусе, у самых рисовых полей, теперь сияет тусклым, тяжелым блеском, притягивая взгляды и гвардейцев, и рабов и прихожих людей.

Но, Толик знал, что золото — это лишь приманка. Он помнил слова Марены о том, что золотого подношения недостаточно, чтобы задобрить Змея. Для Сержанта эта чаша — символ богатства и сделки, а для молельщиков и Угэ — это часть ритуала пробуждения.

****************

Битва началась не с крика, а со свиста — того самого, костяного, от которого у Толика заложило уши. Ворота, которые Сержант считал неприступными, открылись изнутри с тяжелым стоном. Кто-то из своих, купившись на обещания «вечной жизни» или просто сойдя с ума от дурмана, отодвинул засовы.

«Тени» — молчаливые воины Угэ — хлынули в город бесшумным потоком. В темноте пещер вспыхнули трассера, гвардейцы Сержанта отстреливались до последнего, но пули словно застревали в телах этих существ. Безмолвные мужчины с пустыми глазами шли в лоб, принимая свинец в грудь и не замедляя шага, погибая только с полного рожка выпущенного в упор.

Началась кровавая расправа. Молчаливые не грабили — они очищали место для своего бога. Жителей, тех, кто не успел скрыться, сгоняли к площади. Гвардейцев резали прямо на постах.

Когда дым немного рассеялся, на центральной площади нижнего яруса осталась жуткая картина. «Сержант», раненый в плечо, прижатый к колонне копьями двух молчаливых, смотрел, как рушится его мир. Толик стоял рядом, его не трогали — амулет на шее всё еще работал как охранная грамота.

Но самое страшное делали не племенные. Племенные, выполнив работу мясников, начали уходить — длинной вереницей они потянулись через болота, в туман, туда, к храму Марены.

А вот Седой и его молельщики остались.

— Наполнить... — хрипел Седой, и его глаза светились безумием. — Нужно наполнить чашу, чтобы Змей почуял зов!

Его товарищи, которых Толик считал относительно мирными старателями, превратились в жрецов смерти. Они волокли тела убитых гвардейцев и жителей к огромной золотой чаше. Седой лично полосовал им горла ножом, и густая, тяжелая кровь тонкой струей стекала в золото, заполняя сосуд до краев.

— Что ты творишь, старик?! — выкрикнул Сержант, пытаясь дернуться.

Седой не слушал. Он опустился на колени и начал чертить на земле руны — те самые, что Толик видел на капище Марены. Буквы вспыхивали тусклым зеленым светом, впитывая влагу и кровь из земли.

— Гряди, Хозяин... — бормотали молельщики хором. — Пей, Змей, пробуждайся под пение льдов!

Золотая чаша начала вибрировать. Кровь внутри нее забурлила, хотя огня под ней не было. Со стороны рисовых полей, из самой глубины термальных ключей, раздался звук, от которого задрожала вся гора. Это был не свист и не крик. Это был вздох существа, которое спало тысячи лет и теперь почуяло запах угощения.
***********
Громадная туша Болотожора выплыла из тумана, как живой остров из кошмаров. Это не был червь и не совсем змея — это был исполинский пульсирующий ком из склизких мышц, лишенный костей, покрытый вековыми наслоениями болотной ряски и черной слизи. Его пасть-воронка, усеянная тысячами загнутых внутрь клыков, медленно раскрывалась, издавая влажный, присасывающий звук.

Толика и израненного Валеру под дулами автоматов и костяными копьями загнали прямо в огромную золотую чашу, по колено в теплую, липкую кровь гвардейцев.

Седой стоял на краю, его лицо в свете факелов казалось маской из извести.
— Я знаю, что вы работали вместе, — прохрипел он, глядя на Сержанта сверху вниз. — Столько лет ты унижал нас, Валерка. Строил из себя царька, гнул спины мужикам. Но теперь конец унижениям. Не будем мы больше на киче сидеть и рабать как лошары! Мы теперь нашли смысл в боге новом.

Седой раскинул руки, указывая на надвигающуюся тушу Болотожора.
— Он пойдет по земле, заполнит города, всех сожрет... А мы останемся как дозволенные им люди. Жить нам разрешат и править тем, что останется от человеческой цивилизации! Полезайте в чашу, будете угощением... первая жертва для великого аппетита!

Червь приблизился вплотную к золотым краям. Толик чувствовал кожей тяжелую, тупую вибрацию, исходящую от существа. Воздух вокруг стал приторно-сладким, как в пещере у Угэ. Болотожор замер, его воронкообразная пасть нависла прямо над чашей, из неё капал густой, едкий сок.

Сержант Валера сплюнул кровь в золотой сосуд и криво усмехнулся, глядя в бездонную глотку твари.
— Ты дурак, Седой... — прошептал Сержант. — Ты думаешь, он оставит свидетелей своей низости? Мы — закуска, а вы — десерт.

В этот момент Болотожор начал медленно опускать свою голову-присоску в чашу, вытесняя кровь и прижимая Толика к холодному золоту.

Толик действовал на инстинктах, как зверь, загнанный в угол. Когда бездонная пасть Болотожора накрыла чашу, он не сжался в комок, а, выждав секунду, прыгнул прямо в зев, чудом проскочив между рядами загнутых игл-зубов.

Внутри было темно и сыро. Толик ощущал, как его обволакивает что-то мягкое и скользкое. Он осторожно двинулся вперед, ориентируясь на ощущения. Внезапно он почувствовал под рукой что-то твердое, напоминающее хрящ. Это, должно быть, было то самое "ухо", как у молодой версии.

Толик вытащил заточку и аккуратно надавил на хрящ. Раздался глухой хлопок, и огромное тело вокруг него вздрогнуло. Он почувствовал, как что-то меняется, как спадает напряжение.

**********
Выбравшись наружу, Толик оказался на краю болота.

Он лежал в липкой болотной жиже, задыхаясь от вони и собственной дерзости. Он видел, как вспоротая им туша Болотожора не просто билась в агонии, а превратилась в машину слепого безумия. Тварь, лишенная контроля и ведомая первобытной болью, обрушилась на тех, кто считал себя её хозяевами.

Седой даже не успел вскрикнуть. Огромное пульсирующее тело прижало его к золотому краю чаши, а затем пасть-воронка сомкнулась на нем, сминая кости вместе с его фанатичной верой. Болотожор жевал его долго, с влажным хрустом, словно мстил за попытку приручения. Остальные молельщики, еще секунду назад певшие псалмы Змею, теперь разлетались кровавыми ошметками под ударами многотонного хвоста.

Когда всё стихло и зверь, истекая вонючей сукровицей, уполз обратно в туман, Толик поднялся. Он был с ног до головы покрыт слизью и кровью.

В чаше, среди месива из золота и тел, сидел Сержант Валера. Он чудом уцелел, забившись под массивное основание сосуда. Сержант медленно выбрался наружу, глядя на руины своего «города» и на Толика.

— Ну что, Рудознатец… — Валера вытер лицо дрожащей рукой, оставляя на лбу багровые разводы. Он достал измятую пачку, выудил последнюю сигарету и попытался зажечь её, но зажигалка лишь беспомощно высекала искры. — Вот и приплыли. Боги, змеи, золото…

Он посмотрел на Толика тяжелым, выгоревшим взглядом. В этом взгляде больше не было власти.

— Ты ведь мог просто свалить, когда вылез из этой дряни. Почему остался смотреть? Хотел увидеть, как меня сожрут? Или ждал, что я тебе теперь «спасибо» скажу и билет на самолет выпишу?

Валера наконец отбросил сигарету и сел прямо на окровавленное золото чаши.
— Города нет. Гвардии нет. Ленка… она там, у этой костяной бабы. А мы с тобой сидим в тазу с дерьмом. Знаешь, в чем прикол, Толя? Мы ведь оба — просто навоз для этой земли. Ты со своим чутьем на камни, я — со своими пушками. Нас пережевали и выплюнули.

***************

Не сговариваясь, Толик и Сержант побрели по колено в жиже по берегу. Валера шел тяжело, волоча за собой бесполезный автомат, как палку. У самых чеков они нашли даже не лодку, а старый плот, наспех сколоченный из того что было.

В этот момент из тумана, пошатываясь, вышел Олег. Он выглядел так, будто только что проснулся после тяжелого дурмана — глаза красные, вид придурковатый. Он ошалело обвел взглядом горы трупов, разбитую золотую чашу и залитые кровью рисовые поля.
— Мать вашу... — прохрипел Олег, потирая затылок. — Чего это вы тут устроили? Я что, всё проспал, что ли?

Сержант даже не обернулся, лишь хрипло бросил: «Прыгай на плот, если жить хочешь».

Втроем они оттолкнулись от берега и поплыли в безмолвную мглу болота. Туман смыкался за их спинами, отсекая разрушенную крепость. Плот медленно причалил к склизким камням истлевшего города. Толик ждал худшего — жрецов-духов, Марену, новых монстров — но в мертвом городе царило противоестественное спокойствие. Ни шепота, ни свиста костяных трубок.

Они вышли к центральному капищу.

На каменном алтаре, под сенью безжизненного идола Марены, сидела Елена Николаевна. Она была одна. Платье её было разорвано, взгляд прикован к невидимой точке, а на губах застыла странная, отсутствующая улыбка.

Но самое страшное было вокруг. Весь алтарь, каждый камень и каждая пядь земли вокруг идола были покрыты сотнями следов. Это не были следы обуви. Это были отпечатки голых человеческих ног — тысячи следов племенных воинов, которые стройными колоннами ушли куда-то дальше, в самый зев гигантского пещерного разлома, уходящего в бездну темного царства.

— Ушли... — выдохнул Толик, глядя на этот бесконечный хаос. — Они не собирались воевать с нами. Они просто возвращались домой.

Валера подошел к Елене, осторожно коснулся её плеча, но она даже не вздрогнула.
— Ленка... ты слышишь? Мы пришли.

Олег стоял поодаль, испуганно оглядываясь на идол Марены.
— Толян, смотри... — он указал на след. — Они же не просто ушли. Они её здесь оставили. Как сторожа. Или как приманку.

Толик посмотрел на Елену, а затем в темноту провала, куда ушло воинство Угэ. Он понимал: Марена получила свою жертву, а Змей, насытившись кровью из чаши, просто закрыл дверь в этот мир.

**************

Финал этой истории оказался горше и страшнее, чем любая смерть в шурфе.

Когда живот Елены разорвался, в мертвой тишине капища послышался лишь влажный хруст и хлюпанье. Личинка Болотожора, жирный серый опарыш размером с собаку, покрытый родовой слизью, неловко перевалился через край алтаря. Существо, не оборачиваясь на мертвую мать, почуяло запах родной гнили и уползло в болотный ил, исчезая в глубинах.

Спустя две недели тишину мертвой зоны нарушил гул вертолетов. Несмотря на строжайший запрет полетов и аномальность района, блеск золота, о котором донесли выжившие, заставил Москву снарядить вторую экспедицию. Солдаты в костюмах химзащиты и хмурые люди в штатском вывезли то, что осталось от «империи» Валеры.

Толик вернулся домой. Но это был уже не тот геолог, что уходил в тайгу. Он часами сидел в пустой квартире, глядя в стену, пока к нему не пришли люди из компетентных органов.

— Где ваш куратор, который бросил вас год назад? — спрашивал следователь, листая дело. — Мы знаем, что двое его коллег, вернувшихся тогда в Москву, бесследно исчезли. Странно другое... медицинские карты говорят, что оба мужчины перед исчезновением внезапно оказались беременны. Биологический абсурд, Анатолий. Где они?

Толик посмотрел на следователя пустыми, как у «молчаливых», глазами и криво усмехнулся.
— Не ищите их за границей, — тихо посоветовал он. — Ищите их там, где тепло, сыро и пахнет гнилью. В городской канализации, под вашими ногами. Там сейчас самое уютное место, чтобы рожать… и рожать... и рожать… без продыху тех, кто скоро заполнит этот мир.

Он знал: отвар Марены уже в кровеносной системе городов, а Змей просто сменил прописку, перебравшись из таежных болот под асфальт мегаполисов.

НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.

Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА