— Алло, мам? Ты что-то невнятно говоришь...
Тая сидела на продавленном диване в маминой квартире, сжимая в руке телефон. Слова застревали где-то в горле, не желая превращаться в звуки. За окном моросил февральский дождь — мокрый, неприятный, какой бывает в Москве перед весной.
— Танюш, — наконец выдавила она. — Бабушка умерла. Сегодня ночью.
В трубке повисла тишина. Потом раздался детский крик — это её внук Стёпка требовал планшет. Таня что-то резко ответила сыну, и снова вернулась к разговору.
— Прости, мам... Как? Что случилось?
— Не знаю. Я не смогла дозвониться утром, поехала проверить. Она просто не проснулась. Скорая сказала — сердце.
Маме было восемьдесят семь. В последние годы она жила одна в этой двухкомнатной хрущёвке на Щёлковской. Тая предлагала переехать к ней, но мама упиралась: привыкла к своему району, к поликлинике, где её знают, к магазину у дома. Каждое воскресенье Тая приезжала к ней с продуктами, помогала убираться, разбиралась с квитанциями ЖКХ, которые мама уже путала.
— Насте сказала? — спросила Таня после паузы.
— Сейчас позвоню.
Младшая дочь Настя училась в Санкт-Петербурге на четвёртом курсе института. Приезжала редко — раза три в год. Но бабушка её обожала. Может, именно потому, что редко видела, и каждая встреча казалась праздником. Настя умела быть обаятельной, рассказывала смешные истории из студенческой жизни, приносила недорогие, но милые подарки. Бабушка после её визитов неделю всем рассказывала, какая у неё внучка молодец.
Тая набрала номер Насти. Та ответила не сразу.
— Мам, привет. Что-то случилось? У нас пара через десять минут.
— Настюш, бабушки не стало.
Короткий вдох в трубке.
— Господи... Когда? Мне приехать?
— Приезжай на похороны. Скажу, когда точно.
— Хорошо. Прости, мам, мне правда нужно бежать. Созвонимся вечером.
Гудки. Тая медленно опустила телефон. В квартире стояла та особая тишина, которая бывает в домах, где больше никто не живёт. Пахло бабушкиными духами «Красная Москва» и чем-то ещё — старыми книгами, залежавшимся бельём, прожитыми годами.
Следующие три дня превратились в кошмар. Морг, справки, похоронное бюро. Тая поседела от этого бюрократического ада. Оформление всех документов, а также гроб, венки, автобус, поминальный обед — обошлось почти в двести пятьдесят тысяч. У неё таких денег не было. Таня перевела пятьдесят тысяч, извинившись, что больше не может — у них с мужем ипотека, ребёнок, кредит на машину.
Настя прилетела за день до похорон. На пороге расплакалась, обняла маму. Выглядела усталой — синяки под глазами, бледная. Тая подумала, что дочери явно не хватает нормального питания. Студенческая жизнь...
— Мам, я ничем не могу помочь финансово, — сразу сказала Настя, снимая куртку. — У меня вообще ноль. Подрабатываю в кофейне по выходным, но этого едва хватает на еду и проезд.
— Я и не прошу, — устало ответила Тая. — Главное, что приехала.
Проводили бабушку на Николо-Архангельском кладбище. Народу пришло немного — несколько соседок, двоюродная сестра, коллеги Таи. Стояла промозглая погода, ветер трепал искусственные цветы на венках. Тая смотрела, как опускают гроб, и думала о том, как мало времени она проводила с мамой в последние годы. Всё работа, бытовые проблемы, усталость. А теперь уже не наверстаешь.
Через две недели после похорон позвонил нотариус.
— Здравствуйте, я по поводу наследства Шараповой Анны Фёдоровны. Ваша мама оставила завещание. Могли бы подъехать?
Тая удивилась. Какое завещание? Мама никогда не упоминала ни о чём таком. У неё была только эта квартира — никаких счетов, вкладов, ценностей.
В нотариальной конторе на Сретенке их встретила женщина лет пятидесяти в строгом костюме.
— Присаживайтесь. Итак, завещание было составлено три года назад. Согласно воле покойной, квартира по адресу улица Уральская, дом семнадцать, квартира сто двадцать три, переходит... — она выдержала паузу, — внучке Анастасии Сергеевне Князевой.
Тая ошеломлённо молчала. Таня побледнела. Настя тоже выглядела растерянной — слишком искренне, чтобы быть игрой.
— Но... — начала Таня. — Почему только ей?
— Таково было волеизъявление завещателя, — нейтрально ответила нотариус. — Хотите ознакомиться с документом?
Домой ехали в полной тишине. Настя сидела, уткнувшись в телефон, Таня смотрела в окно. Тая вела машину и чувствовала, как нарастает какое-то глухое напряжение.
Дома Таня не выдержала:
— Настя, ты что, уговорила бабушку?
— Что?! — младшая сестра подскочила. — Я вообще не знала о завещании!
— Да ладно! Бабушка сама до этого не додумалась бы. Ты же всегда была хитрее.
— Танюш, прекрати, — вмешалась Тая. — Какая разница теперь?
— Как какая? — голос Тани дрожал. — Я всё это время ездила к бабушке, помогала ей, сидела с ней в больницах. А Настя заявлялась пару раз в год на выходные!
— И что мне теперь делать, отказаться?! — огрызнулась Настя. — Если тебе так обидно, я не виновата!
— Девочки, хватит, — Тая повысила голос. — Хватит! Мама умерла две недели назад, а вы уже из-за квартиры ссоритесь. Стыдно должно быть.
Таня схватила сумку и вышла, хлопнув дверью.
Вечером Тая зашла к Насте в комнату. Младшая дочь лежала на кровати, уткнувшись в подушку.
— Настюш, давай поговорим.
— О чём?
— О квартире. Я понимаю, что по закону она теперь твоя. Но было бы честно как-то поделиться с Таней. Она правда много делала для бабушки. Да и у неё семья, ребёнок, им нужно расширяться.
Настя перевернулась на спину, уставилась в потолок.
— Мам, а мне, по-твоему, не нужно? У меня вообще своего угла нет. Я в съёмной комнате живу, плачу двадцать пять тысяч в месяц. После института мне где-то жить надо будет.
— Но у Тани ипотека...
— У всех ипотека! Мам, мне тоже нужен старт в жизни. Бабушка захотела мне помочь — я буду уважать её волю.
— Ты хоть подумай...
— Я продам квартиру, — твёрдо сказала Настя. — Куплю себе что-нибудь в Питере. Извини, но это моё решение.
— Может, Тане продашь? По-семейному, подешевле?
Настя помолчала.
— Если захочет купить — по рыночной цене. Мам, я Таню люблю, но это не благотворительность. Это моя жизнь.
Тая вышла из комнаты с тяжёлым сердцем. Она надеялась, что дочери смогут договориться, найти компромисс. Но видела — Настя не собирается уступать.
На следующий день Тая встретилась с Таней в кафе. Старшая дочь выглядела измученной.
— Танюш, я с Настей говорила. Она не хочет делиться.
— Я так и знала, — горько улыбнулась Таня. — Ладно. Её право. Просто обидно, понимаешь?
— Понимаю. Но я тебе вот что скажу. У меня есть своя квартира. Я напишу завещание на твоё имя. Чтобы всё было справедливо — каждой по квартире от родственников.
Таня кивнула.
— Спасибо, мам. Хотя мне бы очень хотелось, чтобы ты жила долго-долго.
— Я тоже на это рассчитываю, — улыбнулась Тая.
Настя продала бабушкину квартиру за восемь миллионов. Купила в Питере студию за четыре, остальное... остальное просто потратила. Новая мебель, техника, одежда, путёвка в Турцию, курсы английского. Деньги утекали незаметно, и через полгода на счету осталась жалкая сумма.
С Таней они почти перестали общаться. Созванивались на праздники, сухо и формально. Тая страдала от того, что дочери отдалились, но исправить ничего не могла.
И вот в июне две тысячи двадцать пятого года Тае позвонили из больницы. Её сбила машина на пешеходном переходе. Водитель скрылся. Тая умерла, не приходя в сознание.
Таня узнала об этом от участкового. Билась в истерике, не верила. Маме было всего шестьдесят три — впереди могло быть ещё столько лет. Как так?
Настя прилетела на следующий день. Обе сестры плакали, обнимались, но чувствовалась между ними стена. Тая ушла так неожиданно, так нелепо, что это казалось дурным сном.
Хоронили опять на Николо-Архангельском, рядом с бабушкой. Таня организовала всё сама, взяла на себя все расходы. Настя даже не предложила помочь деньгами, хотя работала уже год в рекламном агентстве. Таня и не просила — не хотела унижаться.
Через неделю после похорон Настя вдруг спросила:
— А что с маминой квартирой?
Таня подняла на неё усталые глаза.
— Мама переписала её на меня. Год назад.
— Как... на тебя? — Настя побледнела. — Подожди, но это же несправедливо!
— Несправедливо? — Таня усмехнулась. — Ты серьёзно?
— Мама любила нас обеих! Значит, и квартира должна быть общей!
— Настя, ты издеваешься? Бабушка тоже нас обеих любила. Ты тогда подумала о справедливости?
— Это другое...
— Ничем не другое. Мама приняла решение. Законное, нотариально заверенное. Так же, как бабушка.
Настя вскочила.
— Но я рассчитывала... мне нужны деньги! У меня крошечная студия, я хотела что-то побольше купить!
— А мне не нужны? У меня ребёнок растёт, ипотека висит!
— Таня, мы же сёстры...
— Вот именно. Были сёстрами. До того момента, когда ты выбрала деньги.
Настя попыталась через юристов оспорить завещание. Потратила последние сбережения на консультации. Результат был предсказуем: всё оформлено законно, прав на квартиру у неё нет.
Таня продала мамину квартиру за двенадцать миллионов, погасила ипотеку, купила трёшку в новостройке. Жизнь наладилась — настолько, насколько это возможно после потери матери.
С Настей они больше не общались. На Новый год Таня получила короткое сообщение: «С праздником». Ответила так же сухо. И всё.
А в мае Настя наткнулась в соцсетях на фотографии Тани из новой квартиры. Большая кухня, детская комната для Стёпки, панорамные окна. Подпись: «Новый этап жизни».
Настя закрыла телефон и вышла на крошечный балкон своей студии. Внизу гудел Питер — вечный, равнодушный к чужим бедам. Она курила, глядя на закат над крышами, и думала о том, что если бы три года назад она поступила иначе... Если бы предложила Тане часть денег от продажи бабушкиной квартиры... Если бы не была такой уверенной, что всегда можно взять своё, ничего не отдавая...
Но время не вернуть. Бабушки и мамы больше нет, а сестра стала чужим человеком.
А ведь когда-то они были семьёй.