- Когда-то он был моим лучшим другом, - признался Йенс.
- Чего? – обалдел Ганс.
- Ты… И эта скотина?! – изумилась Силле.
- Я вам всё расскажу, - вздохнул сказочник, устало потирая виски. – Только не здесь, умоляю.
***
В итоге ребята засели в своём же фургончике, остановившись прямо у опушки леса. Грозные ели нависали над ними, но почему-то совершенно не накрывали от начинавшегося ливня.
Да, ко всем их несчастьям начал накрапывать дождь, да и ночи стали холоднее. Так что Йенс растопил их маленькую спасительницу – переносную печку, и уселся на табуретке.
Ганс пристроился прямо на полу, поближе к огню. После происшествия в Турмерике он питал к теплу особую страсть. Силле расположилась в гамаке и завернулась в своё одеяло. Друзья были готовы слушать.
Йенс хмыкнул и ненадолго прикрыл глаза. Дождь снаружи усиливался, капли барабанили по крыше балаганчика. Ветер завывал пронзительно, совсем по осеннему – так странно, лето ещё вроде в самом разгаре. Хворост в печке потрескивал – нет, надо всё-таки будет запасти ещё дров, а то к принцессе Лизбет приедут три ледышки…
Йенс вдохнул. Воздух уже успел пропитаться ароматами дыма и влаги, эти запахи приятно и чуть горько осели на кончике языка. Уловив ритм капель и печки, сказочник начал свой рассказ, вплетая голос в эту причудливую мелодию.
- Мне было шесть или семь, не помню. Отца с театром наняли одни богатеи, кажись, это тоже на зимние праздники приключилось. Да надолго прям, что-то вроде месяца. Ну, все в труппе, понятно, по своим делам бегали, гостей развлекали, а я один остался – на меня времени даже у отца не было практически. Оно и понятно – на хлеб зарабатывать нужно. Я, впрочем, и не возражал – я всегда умел себя занять. Делал из желудей и палочек человечков и зверей, разыгрывал с ними всякие сценки. Себя самого каким-то героем представлять никогда не любил, впрочем.
Вот, значит, сижу, играю себе во дворе особняка – тёплая зима тогда выдалась. Как сейчас помню – я снеговиков собрал, и от их лица болтал, ручками шевелил. Сюжет был простой – семья снеговиков пыталась ёлочку нарядить, но суровой матери всё было не то и не так, и родители очень карикатурно препирались, пока маленький снеговичок вдруг начинал понимать ёлочкину речь. Он узнавал, что она хочет себе на вершину звезду – да не простую, а прямо с неба. И снеговичок отправлялся в путешествие, чтобы помочь своей подруге…
- Дружище, я бы с удовольствием послушал эту сказку, но в другой раз, - осторожно прервал его Ганс.
- Ты не сможешь так просто уйти от темы, - строго нахмурилась Силле и оглушительно чихнула. Принц участливо протянул ей платок, а Йенс подкинул в печь дров.
- Ладно уж. В общем, в тот день я встретил Олафа. Он улизнул от стерёгших его нянечек, - на этом моменте рассказа друга Ганс закатил глаза. – И заметил, как я играл. Ему стало интересно, а фантазия у него была тогда под стать моей. И мы вдвоём, я – как снеговик, и он, как встретившийся снеговику по пути огонёк (сколько же бенгальских огней мы тогда сожгли) помогли ёлочке достать с неба звезду, а также по моей инициативе помирили ругавшихся родителей снеговичка. Огонёк предлагал сбежать, но снеговичок ответственно ему заявил, что это – его семья. А семья друг друга не бросает.
Мы много играли вместе. Его родители меня не очень любили, воспринимали как прискорбную данность, но хоть с сыном дружить не запрещали, и на том спасибо. Они сами, к слову, не слишком нравились уже папе, но он об этом деликатно молчал. Конечно, не хотел терять работодателей, но в первую очередь потому, что видел – у меня в кои-то веки появился друг.
Мы продолжали поддерживать связь, много писали друг другу. Отец даже злился порой – ему Пепел по работе нужен был, а он от меня Олафу весточку нёс.
Мы часто возвращались и в тот город, и в поместье родителей Олафа. Отец начал большую совместную работу с тамошним театром – большим, стационарным. Так что времени для общения у нас было предостаточно.
Мы с Олафом много играли вместе, делились жизнью. Я сбегал именно к нему, когда, как это часто случается с подрастающими детьми, ссорился с отцом. Или натыкался на обидные случайности и грубых людей. Или когда совсем потерял смысл жить. Просто так, потому что вдруг подумал «а зачем?» и не нашёл ответа.
Олаф всегда меня утешал. Он, вообще-то, чуть старше, на пару лет, так что для меня он всегда был более опытным товарищем…
- Зато ты выше, - хихикнула Силле, уловив настрой друга. – А разница у вас не такая уж большая.
- Точно, - поддержал Ганс. – Я и то знаю в некоторых областях побольше твоего, а про нашу очаровательную подругу вообще молчу.
- Так что ты ничем его не хуже, - подытожила Силле, вновь чихая. – Во, правду говорю.
- Спасибо, - слабо улыбнулся Йенс. – Так или иначе, а я всегда ему доверял. Мне казалось, он один меня понимал во всём мире. Я любил его, но не так, как вас. Вас я вижу такими, какие вы есть – со всеми преимуществами и недостатками. Он… он казался мне самым идеальным человеком на свете. У него было потрясающее воображение, он был добр ко всем вокруг, всегда всем старался помогать, никому не говорил «нет». Я так никогда не умел.
- Ты хотел быть на него похожим? – полюбопытствовал Ганс.
- Никогда, - ни секунды не задумавшись, ответил Йенс. – Я вообще ни на кого никогда не хотел быть похожим.
- Даже на отца? – удивилась Силле.
- Не-а, - фыркнул сказочник. – Я уважаю то, что он делает, и люблю его, но у меня своя дорога. А насчёт Олафа… Видно, уже тогда что-то во мне подсказывало, что с ним не всё так чисто.
В какой-то момент он начал меняться. Сначала он подрастерял воображение – иногда он всё ещё мог удивить своими выдумками, особенно по части юмора, но занимался этим всё реже и реже. Он пробовал разные увлечения, но ничто не занимало его по-настоящему.
А однажды он заявил, что старался всем угодить, потому что так его воспитывали родители. Они заставляли его быть удобным, отчего самому ему было плохо и грустно.
Оглядываясь назад, я, признаться честно, не вижу в нём какой-то особой жертвенности. Он делал всё, чтобы «выглядеть хорошим», но никогда не совершал ради кого-то другого чего-то стоящего. Он всегда был эгоистом, сросшимся со своей маской настолько прочно, что сам в неё поверил. Так что, когда он осознал несовпадение самого себя с этим образом, ему открылась дорога в бездну.
Ему было невероятно тяжело – и мне тоже. Моё сердце билось за него, и я поддерживал его так же, как он когда-то поддерживал меня. Он ненавидел себя – и я прекрасно понимал.
Я ведь тоже терпеть себя не мог, пока не нашёл вот это, - Йенс постучал пальцами по блокнотам, разбросанным по столу. – Начав писать, я захотел жить. И это было так просто и правильно. Теперь я знаю – по-настоящему я спас себя сам, и Олаф тут ни при чём. Он лишь взрастил во мне огромную привязанность к себе, пускай и неосознанно.
В то время, когда он падал в бездну, эта связь стала похожей на канат. Мне было хорошо, я был жив и счастлив – но он страдал, и никак не хотел выбираться, а лишь тянул меня за собой.
Тогда он стал раздражителен и зол ко мне, забывал о моих просьбах, стал реже писать. Он говорил, что всё это происходило из-за его родителей, думал сбежать от них, даже нашёл работу, но бросил. Я много раз уговаривал его отправиться вместе с нашим балаганчиком. Его родители явно не были Олафу семьёй, он с уверенностью заявлял, что не любит их. Но я… Я ведь был ему как брат, он сам говорил! Говорил… - голос Йенса вдруг сорвался.
Слёзы потекли по его лицу, вторя ровной дроби дождя. Ганс и Силле быстро окружили его и сомкнули кольцо объятий.
- Чшш… - Силле начала медленно их раскачивать. – Это уже прошлое.
- Оставь это там, - вторил ей Ганс. – Заново ты всё равно ничего не перепишешь.
- Вы самые мудрые люди, которых я когда-либо встречал, я уже говорил? – сказочник грустно усмехнулся. – Из-за его новой манеры поведения, мы стали часто ссориться. Однажды, пока мы гуляли по городу в один из очередных заездов к ним нашего театра, Олаф пнул случайно плошку, в который нищему кидали милостыню, и даже не потрудился остановиться. Я помог больному старику всё собрать, а Олаф смотрел на меня, как на сумасшедшего.
Так или иначе, мы всегда мирились. Пока не задумались о том, что было бы здорово устроить театр вдвоём. Он напирал, что нужно ставить что-то лёгкое и комедийное, я держался за своё – сказки и драма. Работая над совместной пьесой, мы никак не могли договориться, что привело уже к более крупным раздорам.
Олаф совершенно не хотел меня слушать, заверяя, что, раз он старше, то и знает больше. То, что у меня, в отличие от него, была большая насмотренность и хоть какой-то опыт, Олафа не интересовало вообще.
Закончилось всё просто: он не ответил на моё письмо. Месяц, два, три… Когда мы встретились в следующий раз, он сделал вид, будто мы незнакомы. Я попытался поздороваться с ним…. И он шарахнулся от меня прочь.
Йенс замолчал. Дрова потрескивали, а дождь снаружи, кажется, стихал.
- Знаешь, трудности в семье – не повод быть распоследней свиньёй, - фыркнул Ганс, нарушая повисшую тишину. – Не знаю, что у него за театр такой, но до нашего «Красного леса» ему как до луны… И обратно. И так ещё восемь…десят раз.
- Вот именно, - кивнула Силле. – Эта гадина ещё не знает, как крупно ошиблась, отправившись той же дорогой, что и мы. Мы не сплоховали в Турмерике – и тут зададим жару!
- Я рад, что вы у меня есть, - выдохнул Йенс, распахивая окно. На небе сияли звёзды, и юный драматург точно знал – он может достать себе любую, если захочет. Ведь его настоящий огонь рядом с ним.