Я стою у раковины. Мою посуду. Третий раз за сегодня.
Лёва умудрился размазать творог по двум тарелкам, трём ложкам, столу и — я до сих пор не понимаю как — по стене за своим стульчиком. Маша решила, что суп вкуснее, если его перелить из тарелки в кружку, из кружки обратно в тарелку, а потом пролить на пол.
Я вытираю. Мою. Снова вытираю.
Дима сидит за столом. Листает телефон. Рядом с ним — его грязная тарелка. Вилка. Кружка. Крошки вокруг.
— Дим, — говорю я, не оборачиваясь. — Отнеси тарелку в мойку.
Тишина.
— Дим.
— А? — он поднимает глаза от экрана. — Что?
Я выдыхаю. Медленно.
— Тарелку. В мойку.
Он тяжело вздыхает. Прямо так, чтобы я услышала. Встаёт. Берёт тарелку. Несёт к раковине. Ставит прямо на кучу грязной посуды, которую я ещё не успела вымыть.
— Спасибо, — говорю я сухо.
Он уже разворачивается к дивану.
— Дим, погоди.
Он останавливается. Я вижу, как у него дёргается бровь.
— Может, вытрешь со стола? — прошу я. — Маша сок пролила.
Он стоит секунд пять. Молчит. Потом поворачивается ко мне. И я вижу — что-то в нём сломалось. Не в хорошем смысле.
— Слушай, — начинает он, и голос уже не тот, что минуту назад. — Я весь день вкалываю. Понимаешь? ВЕСЬ день. На работе. Прихожу домой — мне надо хоть минуту посидеть спокойно. А ты сразу: то сделай, это сделай, туда сходи, вытри, помой.
Я кладу губку в раковину. Вытираю руки о полотенце. Медленно поворачиваюсь к нему.
— Дим. Я тоже работаю.
— Ты? — он усмехается. Вот так, криво. — Ты дома сидишь.
Внутри злой голос: ага, сижу и балдею.
— С двумя детьми, — уточняю я.
— Всё равно это не работа, — он машет рукой, как будто смахивает муху. — Ты хоть начальника не имеешь. Отчёты не пишешь. В пробках не стоишь. Ты ДОМА. Ты можешь когда хочешь чай попить, полежать, мультик детям включить и сидеть.
Я молчу. Потому что если сейчас открою рот, я закричу. А я не хочу кричать. Не при детях.
Но Дима уже разогнался. Видимо, копил.
— Я УСТАЛ быть добытчиком! — он почти кричит. — Понимаешь?! Всё на мне! Вся квартира, вся еда, все счета, вся одежда — всё, блин, на мне! Я как ишак тащу эту семью! А ты дома с детьми играешь, в телефоне сидишь, с подружками болтаешь!
Тишина.
Я смотрю на него. На этого мужчину, с которым я прожила семь лет. Родила двух детей. Отказалась от работы, карьеры, денег, свободы.
И я вдруг понимаю: он серьёзно. Он действительно так думает.
Что-то внутри меня рвётся. Окончательно.
— А я устала быть твоей прислугой, — говорю я.
Голос спокойный. Ледяной.
Он моргает:
— Что?
— Ты слышал, — говорю я чётко. — Я устала быть прислугой, которая готовит, убирает, стирает, гладит, моет полы, вытирает сопли, жопы и твои грязные тарелки. Бесплатно. Без выходных. Без отпуска. Без права на усталость.
— При чём тут прислуга? Ты мать!
— Именно, — киваю я. — Мать. Не твоя домработница. Дети — общие. Квартира — общая. Быт — общий. Но почему-то делаю всё это только я.
— Потому что я РАБОТАЮ!
— И я работаю! — выдыхаю я. — Но моя работа, видимо, не считается. Потому что за неё не платят.
Он открывает рот. Закрывает. Снова открывает:
— Это вообще не...
— Знаешь что, — перебиваю я. — Хватит. Просто хватит.
Ухожу в спальню. Закрываю дверь. Сажусь на кровать.
Руки трясутся.
Всё. Больше нет сил терпеть.
Пять лет назад я не была домохозяйкой.
Я была менеджером в туристической компании. Зарплата — сорок пять тысяч. Неплохо. Офис в центре, коллектив нормальный, перспективы были.
Я носила каблуки на работу. Красила губы каждый день. Ходила на бизнес-ланчи. Чувствовала себя человеком, а не функцией.
Потом родилась Маша.
Декретный отпуск. Полтора года сначала, потом продлила до трёх. Планировала вернуться, когда Маше исполнится три года.
Но когда ей чуть не было трех, я забеременела Лёвой.
Дима сказал:
— Слушай, может, не стоит пока на работу? С двумя детьми всё равно не потянешь. Сиди до школы, я потяну финансово.
Я подумала. Посчитала. Няня на двоих детей стоила почти как моя зарплата. Садик — очередь на два года. Бабушки — далеко, работают.
Логика железная.
Я согласилась.
Только вот Дима не уточнил одну деталь: что «я потяну финансово» в его понимании означает «теперь ты мне всем обязана».
Первый год после рождения Лёвы он ещё был нормальным. Помогал с Машей. Гулял по выходным. Иногда готовил завтраки — яичницу, бутерброды.
Потом начал уставать.
Проект на работе. Аврал. Переработки. Он приходил в девять вечера, падал на диван, говорил: «Я вымотан. Дай отдохнуть».
Я понимала. Говорила: «Конечно, отдыхай».
Он привык.
Сначала перестал гулять с детьми. Потом — помогать с уборкой. Потом — вообще хоть что-то делать по дому.
А я привыкла не просить.
Потому что каждый раз, когда я говорила: «Дим, помоги, пожалуйста», он вздыхал так тяжело, будто я просила его Эверест покорить. И бубнил: «Я на работе устал».
И мне становилось стыдно. За то, что прошу. За то, что не справляюсь сама. За то, что вообще существую и требую внимания.
Знаете, что самое мерзкое?
Я начала врать.
Подруги спрашивали: «Как Дима? Помогает с детьми?»
Я улыбалась: «Да, конечно. Молодец, очень помогает».
Потому что стыдно было признать, что мой собственный муж считает меня нахлебницей, которая сидит дома за его счёт.
Давайте я расскажу, как выглядит один мой обычный день. Рабочий день «безработной».
6:47 утра.
Просыпаюсь от того, что Лёва орёт в кроватке. Он либо обкакался, либо приснилось что-то страшное, либо просто решил, что пора вставать. В год и два месяца логика у него специфическая.
Дима спит. Он вообще спит при любых обстоятельствах. Однажды Маша упала с кровати прямо рядом с ним с грохотом — он даже бровью не повёл.
Встаю. Беру Лёву. Несу на кухню. Он висит на мне, как коала, и хнычет.
7:00.
Ставлю варить кашу. Лёва требует грудь. Кормлю стоя, одной рукой помешиваю кашу.
Маша просыпается. Вваливается на кухню, заспанная, с торчащими во все стороны волосами.
— Хочу сырники! — объявляет она.
— Машуль, каша уже готова.
— НЕ ХОЧУ КАШУ! ХОЧУ СЫРНИКИ!
Истерика. Орёт. Лёва пугается, тоже начинает реветь.
Я стою посреди кухни с двумя орущими детьми и думаю: ещё даже восьми утра нет.
7:30.
Кормлю обоих кашей. Лёва ест три ложки и начинает швырять остальное на пол. Маша размазывает кашу по столу, рисует пальцем.
Я вытираю пол. Стол. Лёву. Машу.
Каша в волосах. На одежде. На моей футболке.
8:00.
Дима встаёт. Идёт в душ. Проводит там двадцать минут. Выходит, свежий, пахнущий гелем для душа.
Я ему сварила кофе. Он наливает, пьёт, листает телефон.
— Пока, — бросает он, уходя.
Не целует. Не спрашивает, как я. Не говорит «спасибо за кофе».
Дверь хлопает.
Тишина.
Я стою на кухне, в футболке в каше, с мокрыми от мытья пола руками.
8:30.
Одеваю детей на прогулку.
Это отдельный кружок ада.
Маша не хочет эту куртку. Хочет розовую. Розовая в стирке. Истерика.
Лёва снимает ботинок, пока я впихиваю Машу в синюю куртку. Потом второй ботинок. Потом стягивает носки.
Одеваю заново.
Маша тем временем сняла шапку: «Она колется!»
9:15.
Выходим на улицу. Наконец-то.
Я, коляска, Маша на самокате.
Гуляем два часа. Потому что если не нагуляем — днём не уснут. А если не уснут днём — я к вечеру превращусь в зомби.
На улице холодно. Ноябрь. Моросит дождь.
Маша требует качели. Качаю. Лёва в коляске орёт — хочет на ручки. Беру. Он тяжёлый — тринадцать кило. Руки отваливаются.
Стою, качаю Машу одной рукой, держу Лёву другой.
Думаю: где-то сейчас Дима сидит в тёплом офисе, пьёт кофе, обсуждает с коллегами футбол.
А я стою под дождём и качаю качели.
11:30.
Возвращаемся домой.
Раздеваю детей. Это квест в обратную сторону. Маша не хочет снимать куртку: «Мне холодно!» Лёва вырывается, хочет бежать в ботинках по квартире.
Справляюсь минут за двадцать.
Иду готовить обед. Лёва висит у меня на руках, требует титю. Маша включила мультик на полную громкость.
— Маш, сделай тише!
— НЕ СЛЫШНО!
Режу овощи для супа. Лёва дёргает меня за волосы. Чуть не отрезаю себе палец.
12:30.
Обед готов.
Кормлю. Уговариваю. Угрожаю.
Лёва плюётся супом. Маша говорит: «Фу, невкусно» — хотя вчера этот же суп ела и нахваливала.
Я ем стоя, на бегу, холодное. Потому что пока я усадила их, суп остыл.
13:00.
Укладываю спать.
Лёва засыпает быстро, минут за пять. Маша — это квест.
— Мама, почитай!
Читаю.
— Мама, ещё!
Читаю ещё.
— Мама, попить!
Несу воду.
— Мама, пописать!
Веду в туалет.
— Мама, Лёва храпит, мне мешает!
— Маша, он тихо дышит, это не храп.
— МЕШАЕТ!
Сорок минут. Сорок минут я сижу рядом, глажу по спине, пою песни, шиплю «тише, Лёва спит».
Наконец она вырубается.
13:45.
Оба спят.
У меня есть час. Максимум — полтора.
Что я делаю?
Отдыхаю? Сажусь с чаем и книжкой?
Ха.
Мою гору посуды. Вытираю полы — Лёва пролил сок, Маша наступила в лужу и размазала по всей кухне.
Закидываю стирку. Развешиваю предыдущую.
Начинаю готовить ужин. Потому что если не приготовлю сейчас — вечером не успею, дети не дадут.
Хочу присесть. Попить чай.
Боюсь. Вдруг проснутся раньше.
15:00.
Лёва просыпается. Орёт. Через десять минут Маша тоже.
Полдник. Кормлю. Опять убираю.
16:00.
Вторая прогулка.
Потому что если не выгуляю сейчас — вечером не уснут. А если не уснут вечером — я сойду с ума окончательно.
Снова одеваю. Снова улица. Снова холодно.
18:00.
Возвращаемся. Я вымотана, как после марафона.
Разогреваю ужин, который приготовила днём.
19:00.
Дима приходит с работы.
Садится за стол. Ест. Молча. Листает телефон.
Я кормлю детей. Лёва швыряет еду. Маша капризничает: «Не хочу это, хочу пиццу!»
Я уговариваю. Угрожаю. Кормлю.
Дима доедает. Встаёт. Несёт тарелку к раковине. Идёт на диван. Включает ютуб.
Я убираю со стола. Вытираю детей, пол, стол. Мою посуду.
20:00.
Купаю детей.
Лёва орёт — не хочет в ванну. Маша орёт — хочет играть с игрушками ещё.
Дима сидит на диване в наушниках. Смотрит обзор на какую-то приставку.
21:00.
Укладываю детей спать.
Читаю сказки. Пою песни.
— Мама, ещё водички.
Несу.
— Мама, мне страшно.
Сижу рядом.
— Мама, Лёва меня толкает!
— Он спит, Маш. Не толкает.
Час. Целый час.
22:00.
Дети спят.
Я выхожу из комнаты. Ноги подкашиваются.
Дима на диване.
— Как день? — спрашивает он, не отрываясь от экрана.
— Нормально, — говорю я на автомате.
Иду в душ. Падаю в кровать.
Завтра всё сначала.
Это моя жизнь. Каждый. Божий. День.
И Дима считает, что это не работа.
А теперь давайте посмотрим на его день.
Дима работает инженером. График с девяти до шести. Иногда переработки.
Я не спорю: работа у него нервная. Начальник — самодур. Сроки горят постоянно.
Но давайте честно.
9:00. Он приходит в офис. Здоровается с коллегами. Наливает кофе из кофемашины. Пьёт, обсуждает новости, футбол, погоду.
9:30—13:00. Работает. Чертежи, расчёты, совещания. Да, устаёт. Да, нервничает.
13:00—14:00. Обед. Он идёт в столовую. Или заказывает доставку прямо в офис. Ест спокойно. В тишине. Без орущих детей. Листает ленту в телефоне.
14:00—18:00. Работает. Устаёт. Начальник достаёт. Коллеги достают.
18:00—19:00. Едет домой. В машине. Один. Слушает музыку. Или подкасты. Или просто едет в тишине.
19:00. Приходит домой. Садится на диван.
Знаете, в чём разница между его работой и моей?
У него есть обеденный перерыв. Целый час. В тишине. Наедине с собой.
У него есть дорога домой. Час на то, чтобы побыть одному. Послушать музыку. Подумать.
У него есть выходные. Официальные. Суббота, воскресенье.
А у меня?
Я просыпаюсь на работе. Засыпаю на работе. Я живу на работе.
У меня нет перерыва. Нет дороги домой — я УЖЕ дома.
Выходных нет. Дети не знают, что такое выходные. Они орут, какают и требуют еды семь дней в неделю.
Но Дима устал. Дима добытчик. Дима герой.
А я? Я просто дома сижу.
На следующее утро после нашей ссоры я просыпаюсь и чувствую — что-то изменилось.
Внутри. Как будто щелчок.
Хватит.
Хватит оправдываться. Хватит чувствовать себя виноватой за то, что устала. Хватит быть бесплатной прислугой в собственной семье.
Встаю. Иду в душ. Стою там долго. Смываю усталость, обиду, злость.
Выхожу. Одеваюсь. Нормально одеваюсь — в джинсы, свитер. Крашусь. Не на бегу, а нормально: тональник, тушь, помада.
Дима выходит из спальни, видит меня:
— Ты чего такая нарядная?
— Ухожу, — говорю спокойно.
— Куда?
— Гулять.
— С детьми?
— Нет. Одна.
Он моргает:
— А дети?
— Твои тоже, — говорю я. — Посидишь.
— Но у меня работа!
— У меня тоже работа. Сегодня у меня выходной.
— Какой выходной?! Ты не работаешь!
Я смотрю на него. Долго. Потом говорю:
— Именно поэтому мне нужен выходной. Чтобы понять, что я вообще ещё существую.
Беру сумку. Телефон. Ключи.
— Постой! — Дима хватает меня за руку. — Ты не можешь просто уйти!
— Могу. Смотри.
Выдёргиваю руку. Выхожу за дверь.
Дверь захлопывается за мной.
Я стою на лестничной площадке. Руки трясутся. Сердце колотится.
Страшно.
Но иду дальше.
Спускаюсь по лестнице. Выхожу на улицу. Иду.
Телефон звонит. Дима. Сбрасываю.
Звонит снова. Снова сбрасываю.
Иду в кафе. То самое, куда мы ходили когда-то вдвоём. Миллион лет назад, до детей.
Захожу. Сажусь у окна. Заказываю капучино. Большой. С сиропом.
Официантка приносит. Ставит передо мной красивую чашку с пенкой, с рисунком.
Я беру. Пью. Медленно.
Смотрю в окно.
И вдруг понимаю: я последний раз сидела в кафе одна три года назад. Три года.
Я забыла, каково это — сидеть в тишине. Пить кофе не на бегу. Не вскакивать каждые две минуты.
Телефон разрывается. Дима звонит пятый раз.
Беру трубку:
— Да?
— ГДЕ ТЫ?! — орёт он. На фоне ор детей. — ЛЁВА РЁВЕТ! МАША ТРЕБУЕТ МУЛЬТИК! Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ!
— Разберёшься, — говорю я спокойно.
— КАК РАЗБЕРУСЬ?!
— Ты умный. Инженер. Придумаешь.
— МНЕ НА РАБОТУ НАДО!
— Возьми отгул, — предлагаю я.
— Я НЕ МОГУ ВЗЯТЬ ОТГУЛ!
— Странно, — говорю я. — Я тоже не могу. Но почему-то справляюсь. Каждый. День.
Кладу трубку.
Сижу. Пью кофе. Смотрю в окно.
Дима сидит дома с детьми.
Он в панике.
Лёва орёт — хочет есть. Дима не знает, где каша. Роется в шкафах. Находит пачку. Читает инструкцию.
Сколько воды? Сколько крупы? Сколько варить?
Гуглит.
Варит. Пригорает. Бл*ть!
Выливает. Варит снова.
Лёва уже орёт так, что стучат соседи снизу.
Дима даёт ему печенье. Лёва затыкается, жуёт.
Маша требует мультик:
— ПАПА! ВКЛЮЧИ МУЛЬТИК!
Дима включает. Через пять минут:
— ПАПА! СКУЧНО! ДРУГОЙ!
Включает другой.
Лёва обкакался. Дима чувствует запах. Морщится.
— Блин...
Несёт Лёву в спальню. Не знает, где подгузники. Ищет. Роется в комоде, в шкафах.
Находит.
Кладёт Лёву на пеленальный столик. Снимает штаны. Открывает подгузник.
— О ГОСПОДИ...
Лёва извивается, пачкает всё вокруг. Дима пытается вытереть. Лёва вырывается. Какашки на столе, на полу, на Диминой футболке.
— ЧЁРТ!
Справляется минут за пятнадцать. Вымотан, как после спринтерского забега.
К обеду он сидит на полу на кухне. Маша смотрит мультики. Лёва ползает, тянет в рот всё подряд. Квартира выглядит, как после взрыва.
Дима звонит матери:
— Мам, помоги. Не справляюсь.
— А где жена?
— Ушла куда-то! Бросила меня!
— Бросила? — мама хмыкает. — Или просто вышла?
— Не знаю! Она сказала, что у неё выходной!
— И правильно, — говорит мама. — А ты ей помогаешь?
— Я РАБОТАЮ!
— Димочка, — вздыхает мама. — А она что делает?
— Сидит дома...
— С двумя детьми. Каждый день. Ты хоть раз целый день с ними сидел?
— Ну... нет.
— Вот и посиди. Поймёшь, каково ей.
Мама приезжает через час. Заходит. Видит квартиру.
Ахает:
— Господи, Дима! Что ты тут устроил?!
— Я ТРИ ЧАСА С НИМИ! — кричит он. — ТРИ ЧАСА!
Мама смотрит на него:
— Твоя жена — каждый день.
Дима молчит.
Мама вздыхает:
— Давай помогу.
Она убирает. Готовит. Гуляет с детьми.
Дима сидит на диване, вырубленный.
Думает: как она это делает? Каждый день?
И впервые — впервые за четыре года — понимает: я не знал.
Я прихожу вечером. Специально поздно. В половине девятого.
Открываю дверь. Тишина. Странно.
Захожу. На кухне — свекровь. Моет посуду.
— Привет Мам — говорю я.
Она оборачивается:
— Привет. Как отдохнула?
— Нормально. Где все?
— Дети спят. Дима... — она кивает в сторону зала.
Прохожу. Дима сидит на диване. Вид у него — как у человека, пережившего войну.
Волосы дыбом. Футболка в пятнах. В глазах — пустота.
Вижу меня. Молчит.
Я сажусь рядом.
— Как прошёл день? — спрашиваю.
Он молчит секунд десять. Потом говорит тихо:
— Ужасно.
— Расскажи.
— Я... — он трёт лицо руками. — Я не знал. Правда. Я думал, это... ну, дети. Поиграть, покормить. Я думал, это легко.
Я молчу.
— Лёва орал три часа. Маша устроила истерику из-за мультика. Я сжёг кашу. Лёва обкакался, я полчаса его отмывал, он размазал всё вокруг. Квартиру я убрать не успел. Обед приготовить — тоже. Я... — он смотрит на меня. — Я еле выжил. А это был один день. ОДИН.
Я киваю:
— Угу.
— А ты... ты так каждый день?
— Каждый.
Молчание.
— Я не знал, — повторяет он. — Прости.
Я вздыхаю:
— Мне не нужны извинения, Дим. Мне нужно, чтобы ты понял: это работа. Тяжёлая, выматывающая. И я делаю её бесплатно, без выходных, без благодарности.
Он кивает:
— Понял.
— Правда понял? Или сейчас скажешь «понял», а через неделю снова будешь лежать на диване, пока я вкалываю?
— Правда, — говорит он. — Я... хочу измениться.
Я смотрю на него. Долго.
— Хорошо, — говорю я. — Тогда давай договариваться.
На следующий день я объявляю:
— Я устраиваюсь на работу.
Дима роняет вилку:
— Куда?!
— Удалённо. Нашла вакансию контент-менеджера. Три часа в день.
— А дети?!
— Наймём няню. На эти три часа.
— На какие деньги?!
— На мои. Я буду зарабатывать двадцать пять тысяч. Из них пятнадцать — на няню. Десять остаётся мне.
Он моргает:
— Но это же...
— Копейки? — заканчиваю я. — Да. Но это мои копейки. Чтобы я могла купить себе помаду, не чувствуя себя попрошайкой.
Он молчит.
Я продолжаю:
— А в остальное время — делим. Пополам. Готовка, уборка, дети — всё пополам. В выходные: суббота — ты с детьми один, я отдыхаю. Воскресенье — я с детьми, ты отдыхаешь.
— Но это...
— Справедливо, — обрываю я. — Это справедливо. У тебя есть восьмичасовой рабочий день. У меня теперь тоже будет. Остальное — общее.
Он смотрит на меня. Потом медленно кивает:
— Ладно. Попробуем.
Первая неделя — ад.
Дима пытается. Правда пытается. Но он не привык.
В понедельник он готовит ужин. Макароны. Переваривает. Они слипаются в один ком.
Я смотрю на тарелку. Молчу. Ем.
Он спрашивает неуверенно:
— Вкусно?
— Съедобно, — честно говорю. — В следующий раз меньше вари. Семь минут, не больше.
Он кивает. Записывает в телефон.
Во вторник он убирает квартиру. Пылесосит. Забывает протереть пыль. Я молчу. Не ругаюсь. Просто показываю:
— Вот тут ещё надо тряпкой.
Он вытирает.
В среду он купает детей. Лёва орёт, вырывается. Дима нервничает, ругается. Я захожу:
— Дай, я помогу.
Держу Лёву. Дима моет. Справляемся вдвоём.
— Легче вместе, — говорю я.
— Угу, — соглашается он.
В субботу — его день с детьми. Я ухожу на весь день. К подруге Настьке.
Весь день. С девяти утра до девяти вечера.
Мы пьём кофе. Болтаем. Смотрим фильм. Идём гулять. В магазин. Просто так, без цели.
Я звоню Диме раз — в обед. Спрашиваю, как дела.
— Нормально, — говорит он натянуто. — Всё под контролем.
На фоне Маша орёт: «ПАПА! ЛЁВА МЕНЯ УДАРИЛ!»
Я усмехаюсь:
— Удачи.
Вешаю трубку.
Прихожу вечером. Дети спят. Дима на диване. Вырубленный.
— Как день? — спрашиваю я.
— Выжил, — выдыхает он. — Еле. Но выжил.
Я сажусь рядом:
— Понимаешь теперь?
— Понимаю, — кивает он. — Это пиздец какой труд.
Я улыбаюсь:
— Вот именно. Труд. Не «сидение дома».
Он смотрит на меня:
— Прости. За всё, что говорил.
— Уже простила, — говорю я. — Главное — дальше помни.
Проходит месяц. Потом второй. Третий.
Мы притираемся. Учимся жить по-новому.
Дима готовит ужин по вторникам и четвергам. Уже научился — макароны не разваривает, овощи не жжёт. Даже суп сварил однажды. Съедобный.
Я работаю три часа в день. Пишу статьи для турфирмы. Зарабатываю свои двадцать пять тысяч. Мало, но это мои.
В субботу — мой выходной. Я сплю до одиннадцати. Встречаюсь с подругами. Хожу в кино. Или просто гуляю одна. По городу. Без детей. Без мужа. Одна.
В воскресенье — его выходной. Он идёт с друзьями на футбол. Или в гараж. Или просто спит до обеда.
Дети привыкли. Маша теперь говорит: «Сегодня папин день!» — и бежит к нему.
Уборку делаем вместе. В пятницу вечером. Включаем музыку. Он пылесосит, я протираю пыль. Вместе моем полы.
Легче?
Да. В миллион раз легче.
Идеально?
Нет.
Дима всё ещё иногда ворчит: «Опять убираться?»
Я всё ещё иногда срываюсь: «Ты опять не закрыл зубную пасту!»
Но мы договорились. И мы держимся.
Вчера вечером.
Я мою посуду после ужина. Дима подходит. Берёт полотенце. Начинает вытирать.
Я смотрю на него удивлённо.
— Что? — спрашивает он.
— Ничего, — улыбаюсь. — Просто... спасибо.
Он пожимает плечами:
— Не за что. Мы же команда.
Команда.
Впервые за четыре года он сказал «мы».
Не «я работаю, а ты сиди дома».
Не «я добытчик, а ты нахлебница».
Просто — мы.
И я вдруг чувствую — могу дышать.
Полной грудью.
Без тяжести на груди. Без вины. Без злости.
Просто дышать.
Мы моем посуду вместе. Молча. Под тихую музыку из радио.
Лёва спит в комнате. Маша рисует за столом.
Обычный вечер.
Но в нём — спокойствие.
Мы закончили. Дима вытирает руки. Обнимает меня сзади.
— Прости, что был мудаком, — говорит он тихо.
Я накрываю его руки своими:
— Главное, что понял.
— Понял, — кивает он. — Я правда не знал, как тебе тяжело.
— Теперь знаешь.
— Теперь знаю.
Мы стоим так минуту. Обнявшись. На кухне. Под тихую музыку.
И мне хорошо.
Не идеально. Не как в сказке.
Но хорошо.
Потому что я больше не прислуга.
Я — человек.
Жена. Мать. Работающая женщина.
Уставшая, да. Но живая.
И у меня есть муж, который наконец-то это понял.
Лучше поздно, чем никогда.
КОНЕЦ
P.S.
Декрет — это не отпуск.
Дом с детьми — это не курорт.
Мать — это не профессия домработницы.
Это работа. Тяжёлая. Выматывающая. Круглосуточная.
Без зарплаты. Без выходных. Без права на усталость.
И если твой партнёр этого не понимает — покажи ему.
Наглядно.
Оставь его с детьми на день. На два. На неделю.
Пусть прочувствует.
А потом сядьте. И договоритесь.
Как люди. Как команда.
Потому что семья — это не «он работает, она прислуживает».
Это — двое, которые тянут в одну сторону.
Вместе.