Игорь сказал спокойно, почти лениво, будто просил передать соль. Я стояла у раковины, домывала Лерину кружку с налипшей кашей, и пальцы вдруг стали ватными.
— Какой список? — спросила я, не оборачиваясь.
— Продукты, сад, школа. Без лишнего, — он снял куртку и повесил на крючок. — В магазине сегодня устроила спектакль, Аня.
Слово «спектакль» ударило сильнее, чем «недостаточно средств» у кассы. По спине пополз холод, хотя батареи гудели.
— Я стояла в очереди с пакетами, — сказала я. — Карта не прошла.
— Потому что деньги не резиновые, — ответил он. — Я утром писал.
Я вспомнила сообщение: «Не бери лишнего». В голове мелькнуло: яблоки, молоко, курица. Лишнее — где?
Из комнаты донёсся мультик. Лера хихикнула. Саша буркнул что-то в ответ. Дети были рядом, за тонкой дверью, и от этого хотелось говорить шёпотом, как в больнице.
— Игорь, — я наконец повернулась. — Ты же видел, что я взяла еду.
Он достал телефон, пару раз ткнул пальцем, экран мигнул синим светом.
— Я вижу всё, Аня. Аптека. Пекарня. Снова «мелочи». Из них и складывается дыра.
— В аптеке я брала Лере сироп. Она кашляет вторую неделю.
— У неё кашель, потому что ты окна открываешь, — он даже не повысил голос. — Ты же дома. Ты должна следить.
«Ты должна» прозвучало мягко, почти заботливо. От этого стало противнее. В животе сжалось, будто кто-то затянул шнурок.
— Мне нужно было купить, — сказала я. — Иначе ночью снова плакать будет.
Игорь подошёл ближе, поставил телефон на стол между нами, как протокол.
— Давай без «иначе». У меня график. У меня ответственность. Если я начну отпускать деньги без контроля, мы снова залезем в кредитку.
Он говорил ровно, как бухгалтер. И от его ровности я чувствовала себя школьницей, которую вызвали к доске за двойку.
— Мы в кредитку залезли из-за твоего ремонта в машине, — сорвалось у меня.
Он поднял брови.
— Машина — работа. Без неё я встану. А твои «мелочи» — привычка.
Я хотела сказать: «Это дети». Хотела — и вдруг увидела в его руке пакет из кофейни. Коричневый, плотный, с круглой наклейкой. Пахло сладким, дорогим.
— По дороге заезжал? — спросила я.
— Да, — он пожал плечами. — Встреча была.
— Кофе тоже работа? — голос стал тонким, как нитка.
Игорь вздохнул, будто ему достался капризный ребёнок.
— Аня, не начинай. Сколько стоит твоя аптека? Сколько стоят твои булочки? Сложи.
— Сложить можно всё, — сказала я. — Только ты почему-то складываешь всегда меня.
Он поморщился.
— Я складываю расходы. Не ты у меня в приложении, а цифры.
Он листнул экран, и мне в глаза ударили строки: «Пятёрочка», «Аптека», «Перевод», «Кофейня». Слова на экране выглядели как обвинение, даже без суммы.
— Видишь? — спросил он. — Я не контролёр. Я просто держу бюджет. Иначе мы утонем.
— Мы уже тонем, — вырвалось у меня. — Только я — первой.
Игорь не услышал или сделал вид, что не услышал. Достал из ящика тонкий блокнот и положил рядом с телефоном.
— Будешь записывать. Утром и вечером. Сумма, куда ушло. Чек — сфоткала, прислала.
Я посмотрела на блокнот. Белые страницы. Чистые. Как расписание для чужой жизни.
— Ты серьёзно? — спросила я.
— Серьёзно, — ответил он. — И без обид. Ты же сама любишь порядок.
Порядок у меня уже был: порядок в шкафу, порядок в детских вещах, порядок в садовских справках. Не было порядка только в груди — гул.
— Я не хочу быть твоим бухгалтером, — сказала я.
— Тогда не будь, — он пожал плечами. — Будь взрослой. Ты же должна понимать, что деньги не рисуются.
Сжалась шея, как перед ударом. Хотелось оправдаться сразу: «Я не рисую, я экономлю». Слова уже стояли на языке, привычные, как извинения.
Внутри, где-то глубже кашля и списка дел, шевельнулось другое: «Хватит объяснять, как будто просишь разрешение дышать».
Я сглотнула.
— Ты предлагаешь мне ходить с тетрадкой и отчётами, — спросила я, — как будто я прошу у тебя карманные?
— Не перекручивай, — спокойно сказал Игорь. — Нормальные семьи так делают.
— Нормальные семьи не срезают лимит на карте жене, — ответила я и сама удивилась, что сказала вслух.
Игорь замер на секунду. Потом улыбнулся уголком губ.
— Я не срезал. Я поставил разумный. Ты же не хочешь, чтобы Саша остался без репетитора?
Из комнаты раздалось:
— Мам! — Саша выглянул, держа тетрадь. — Ты подпишешь? Завтра сбор на экскурсию.
У меня в горле перехватило.
— Сколько? — спросила я.
— Три… — он замялся. — Три тысячи.
Игорь повернул голову к сыну, улыбнулся уже настоящей улыбкой — для него.
— Подпишем, — сказал он. — Иди, зайка.
Саша ушёл, будто устыдился собственного вопроса.
Игорь снова стал ровным.
— Видишь? На важное деньги есть. На импульсы — нет.
Я смотрела на дверь, за которой сын спрятал взгляд. Внутри поднялась злость, но сверху тут же накрыла вина: «Не при детях. Не сейчас. Не делай хуже».
— Я не покупаю себе украшения, — тихо сказала я. — Я беру еду и лекарства.
— И иногда — «для настроения», — Игорь ткнул в экран. — Магазин косметики. Пятьсот сорок.
Я вспомнила. Гигиеничка. Бальзам, который Лера сгрызла прошлый. Пятьсот сорок — как будто преступление.
— Мне стыдно за тебя было у кассы, — добавил он неожиданно. — Стояла, краснела, звонила. Люди смотрят.
Мне хотелось крикнуть: «Мне стыдно за тебя». Но крик — роскошь, когда дети за стеной.
— Ты мог просто перевести заранее, — сказала я.
— Ты могла планировать, — ответил он. — Ты же должна.
Он сказал «должна» так же, как говорит «включи чайник». Привычно.
Я почувствовала, как ладони мокнут. Сердце билось глухо, в ушах.
— Дай мне карту, — сказала я.
— Для чего?
— Для продуктов и школы. Мне не восемнадцать.
Игорь медленно достал из кошелька пластик, положил на стол, но пальцы не отпустил.
— Скажи, что поняла, — тихо произнёс он. — Скажи нормально, и договоримся.
Вот оно. Не деньги. Власть. Он хотел не список и не учёт. Он хотел, чтобы я сказала нужную фразу. «Извини». «Ты прав». «Я виновата».
Во рту стало сухо. Я уже открыла губы — по привычке.
И в следующую секунду в голове вспыхнула картинка: Саша у дверей с тетрадью и тихим «три тысячи». Как будто он просил не деньги, а разрешение быть ребёнком.
«Скажи нормально», — повторил Игорь, чуть наклонившись.
Я медленно разжала пальцы, которые вцепились в край стола.
— Я поняла, — сказала я.
Он расслабился, почти победно.
— Ну вот. И без нервов.
— Я поняла другое, — добавила я и сама услышала, как голос стал ниже. — Я больше не буду просить прощения за еду детям.
Игорь моргнул. Улыбка пропала.
— Аня, не устраивай драму.
— Драма была у кассы, — сказала я. — Когда ты смотрел «как я краснею», а не «как нам жить».
Он усмехнулся.
— Вот оно что. Решила качать права?
Я почувствовала, как меня пытаются вернуть на место, как стул подвигают ближе к стене.
— Я решила говорить, — ответила я. — Без «извини» в конце.
Игорь убрал руку с карты. Пластик остался на столе, холодный, как монета.
— Значит, разговор будет другой, — сказал он. — Не забывай: квартира съёмная, оплата на мне. Сад на мне. Кружки на мне. Ты без меня… сама понимаешь.
Он не сказал «никто». Он сказал хуже: «сама понимаешь». Вроде бы не оскорбление, а стыд.
Внутри поднялась паника, знакомая: «А если правда? А если не справлюсь?»
Я поймала себя на том, что пальцами ищу край фартука, как девочка в кабинете директора.
Из комнаты снова донеслось:
— Мам, а сбор завтра точно? — Саша говорил уже тише.
Я взяла карту, спрятала в карман, как улику.
— Точно, — сказала я сыну. — Я решу.
Игорь хмыкнул.
— Решит она.
Я посмотрела на него и вдруг заметила мелочь, от которой стало обидно по-новому: на его руке блестели часы. Не новые, просто хорошие. Подарок на прошлый день рождения. Я тогда неделю экономила на себе, чтобы «сделать приятно».
Я не сказала про часы. Не сказала про кофейный пакет. Я просто посмотрела и почувствовала, как внутренний голос перестал шептать.
«Не оправдывайся. Не торгуйся. Не проси».
— Я не прошу, — сказала я, и сама удивилась простоте фразы. — Я сообщаю.
Игорь прищурился.
— Сообщай.
— Деньги на детей будут. Не как подачка. Не как награда за послушание.
Он усмехнулся, но в усмешке мелькнуло раздражение.
— И откуда возьмёшь?
Я могла бы сказать: «Не знаю». Могла бы сорваться в объяснения. Но в голове вдруг всплыло: мой старый счёт, куда когда-то приходили выплаты за подработку. Я давно туда не заходила. Пароль лежал в блокноте под пачкой документов.
Я не стала произносить про счёт. Рано.
— Разберусь, — сказала я.
Игорь шагнул ближе, его голос стал ниже.
— Аня, играешься? Ты сама ломаешь привычный порядок. Потом не плачь.
Слово «плачь» он произнёс почти ласково. Как обещание.
Я почувствовала, как горло сжалось. И всё равно не отступила.
— Я и так плачу, — ответила я. — Только без звука.
Он задержал взгляд, будто выбирал, куда ударить точнее.
— Позвони маме, — бросил он. — Пусть объяснит, как взрослые живут. Ты у неё всегда умница.
У меня кольнуло в груди. Мама… Да. Мама умеет объяснять. У мамы всегда один ответ: «терпи», «семья важнее», «не выноси сор».
Игорь ушёл в комнату, включил телевизор. По квартире расползся шум новостей, чужих проблем, в которых не нужно выбирать.
Я осталась на кухне, поставила кастрюлю на плиту, механически налила воду. Руки двигались, как по памяти, а внутри всё стояло.
Телефон лежал рядом. Экран тёмный. Мамин номер — в избранном.
Я подняла трубку и замерла. Пальцы дрожали так, что не попадали по кнопке.
Внутри снова появилось ощущение: либо я сейчас позвоню и снова услышу «ты должна», либо я не позвоню и останусь одна в своей тишине.
Я нажала вызов.
Гудки шли долго. Я слушала их и понимала: оправдываться больше не получится ни перед кем.
Я впервые не сказала «извини».
Продолжение будет в канале.
