— Слышишь, Прохор? Опять…
— Слышу, Василий. Не глухой.
— Третью ночь подряд воет. Прямо душу вынимает. Моя Нюрка вчера в подпол спряталась, насилу вытащили. Говорит, это не зверь, это дьявол лесной плачет.
— Дьяволов не бывает, Вася. Бывает хищник. И бывают дураки, которые заслонки в печи вовремя не закрывают, оттого и угорают от страха.
— Да ну тебя, Захарыч! Ты все шутишь, а у Кузьмича кобеля со цепи сняли. Вместе с будкой уволокли. Цепь-то, цепь! Пятерка стальная — как нитку порвали!
— Значит, сталь у тебя китайская была, "пластилиновая". Иди домой, Василий. И ружье на предохранитель поставь, а то ногу себе отстрелишь с перепугу.
Прохор Захарыч выплюнул окурок в сугроб и проводил взглядом сутулую спину соседа, растворяющуюся в предрассветных сумерках. Разговор этот был коротким, но он поставил точку в сомнениях егеря. Пора было собираться.
Зима в этом году обрушилась на Приморье не постепенно, как обычно, с осенними дождями и первым робким инеем, а сразу, словно кто-то наверху открыл шлюзы ледяной плотины. Еще вчера сопки стояли в багрянце и золоте поздней осени, а наутро тайга оказалась погребена под тяжелым, белым саваном. Небо налилось свинцом, придавив верхушки кедров к земле. Снег, поначалу мягкий и обманчиво пушистый, под ударами северного ветра быстро спрессовался, а к концу ноября и вовсе покрылся предательской ледяной коркой. Этот наст был проклятием для охотника: он хрустел под ногами, как битое стекло, разнося звук шагов на километры и выдавая любого — и зверя, и человека.
Прохор Захарыч стоял на высоком крыльце своего дома, который скорее напоминал крепость, и хмуро смотрел на стену леса. Ему было шестьдесят семь лет. Возраст, когда городские пенсионеры обсуждают болячки в очередях поликлиник, но для Захарыча годы были лишь зарубками на прикладе его жизни. Большую часть отведенного ему времени он провел здесь, на зыбкой границе между человеческим жильем и бескрайней, равнодушной тайгой.
Он был егерем старой, еще советской закалки. Крепкий, как узловатый дуб, выросший на скале, он не признавал лишних слов и суеты. Романтика, которую искали в этих краях приезжие туристы с гитарами, вызывала у него лишь кривую усмешку. Для Захарыча лес не был ни храмом, ни сказкой. Это была мастерская. Огромный, сложный цех, работающий по строгим законам физики и биологии. Здесь выживал не тот, кто верил в духов, а тот, кто знал баллистику, повадки животных и умел читать следы, как утреннюю газету.
— Захарыч! — голос соседки, Надежды Петровны, вырвал его из размышлений о плотности снежного покрова.
Он медленно повернул голову. Надежда стояла у покосившегося забора, разделяющего их участки, зябко кутаясь в пуховый оренбургский платок. Женщина она была добрая, одинокая и катастрофически заботливая. Захарыч, закоренелый холостяк, привыкший к спартанскому быту, часто ворчал на её попытки накормить его пирогами с брусникой или постирать занавески, которые, по его мнению, в стирке не нуждались еще лет пять. Но сегодня обычного мягкого света в её глазах не было. Там плескался липкий, животный страх.
— Собаки всю ночь с ума сходили, — продолжила она, нервно теребя бахрому платка. Она кивнула на свою будку, где, забившись в самый дальний угол, дрожал крупный лохматый пес по кличке Байкал. — Даже Байкал носа не кажет. Захарыч, страшно мне. Бабы у колодца говорят, он вчера у крайних домов, у Никитиных, забор повалил. Просто навалился тушей и сломал, как спичку.
— Тигр — зверь сильный, машина мускульная, — сухо ответил егерь, медленно, припадая на левую ногу, спускаясь с крыльца. — А забор у Никитиных гнилой был, столбы еще при царе Горохе ставили. Вот и повалил.
— Да не в заборе дело, Проша! — всплеснула руками Надежда, переходя на крик. — Ненормальный он! Ты же сам меня учил: «Хозяин тайги к людям просто так не выйдет, у него гордость есть и страх». А этот… Этот ходит кругами, третью ночь ходит! Ревет, стонет, будто зовет кого-то из преисподней. Мужики говорят — людоед. Собираются облаву делать.
Захарыч остановился и нахмурился так, что густые седые брови сошлись на переносице. Этого он боялся больше всего. Паника в таежном поселке — явление страшнее любого хищника. Местные охотники, подогретые самогоном, страхом и бабьими сплетнями, сейчас превратятся в неуправляемую толпу. Начнут палить во все, что шевелится. Перебьют зверя почем зря, наделают подранков, которые потом годами будут мстить всему живому, а то и друг друга перестреляют в горячке.
— Никакой облавы, — твердо, как отрезал, сказал он. — Я сам разберусь.
— Один? — ахнула Надежда, прижав ладонь ко рту. — Прохор, ты что! Чай, не мальчик уже, седьмой десяток разменял! Колено вон на погоду крутит, вижу же, как ходишь. Куда тебе на амбу идти?
Слово "амба" резануло слух.
— Не амба это, Надя, и не злой дух, а *Panthera tigris altaica*, — поправил он её своим любимым менторским тоном, скрывая за ним нарастающее раздражение. — Крупное млекопитающее семейства кошачьих. Биологический вид. И вести себя должен соответственно инстинктам. Если он нарушает правила, значит, есть причина: болезнь, старость или травма. А толпа с ружьями причин искать не будет. Они сначала выстрелят, а потом думать станут.
Он развернулся и пошел в дом, чтобы начать сборы. В его упорядоченном мире не было места мистике, "духам тайги" и прочей чепухе. Был зверь. Была проблема. И было алгоритмическое решение.
Вечером в старом деревянном клубе, где обычно крутили кино или устраивали танцы по праздникам, собрался стихийный сход. Воздух был сизым от махорочного дыма. Мужики шумели, размахивали руками, перебивали друг друга. Кто-то предлагал ставить капканы на тропах, кто-то — идти цепью, прочесывая лес.
— Да надо петли ставить! — кричал рыжий Степан, известный браконьер. — Трос стальной на шею — и готов котенок!
— Какие петли, дурак?! — возражал ему старый учитель биологии. — Это же Красная книга! Уголовное дело!
— Тихо! — рявкнул Захарыч, входя в прокуренное помещение. Голос его, привыкший перекрывать шум ветра и рев мотора, ударил по ушам.
Шум стих не сразу, но постепенно сошел на нет. Захарыча уважали. Кто-то боялся его тяжелого взгляда из-под кустистых бровей, кто-то — острого языка и принципиальности, из-за которой он не раз ссорился с районным начальством, но уважали все. За честность. За то, что взятки не брал и лес свой знал лучше, чем собственный огород.
Захарыч прошел в центр круга, снял шапку, оглядел присутствующих.
— Я пойду, — сказал он тихо, но так, что услышали в задних рядах. — Один. Следы посмотрю, выясню, где лежка, определю характер зверя. Если он больной, бешеный или попробовал человечины — ликвидирую. Рука не дрогнет. Но без самодеятельности. Если узнаю, что кто-то сунулся в Глухой распадок с ружьем без моей команды — лично протоколы составлю на каждого. И не посмотрю, что кум, сват или брат. Лес — территория государственная, а я там — представитель закона.
— Да пока ты протоколы писать будешь, он нас сожрет! — выкрикнул кто-то из молодых, прячась за спинами товарищей.
— Не сожрет, если дома сидеть будете, водку не жрать и собак запирать на ночь в сараях, — отрезал егерь. — Даю слово: через три дня проблема будет решена. Или зверя не станет, или он уйдет.
Он вышел в ночь, не дожидаясь ответа. Мороз тут же ущипнул за щеки, пробрался под воротник. На душе было неспокойно. Захарыч не был самоубийцей и прекрасно понимал: идти в одиночку на тигра, который потерял страх перед человеком — это риск за гранью разумного. Но допустить кровавую бойню, превратить лес в тир для пьяных мужиков он не мог. Это был его участок, его лес и его персональная ответственность перед природой.
Дома он долго, с медитативной тщательностью чистил старый, проверенный годами карабин «Тигр». Разбирал, смазывал затвор, проверял каждый патрон, отбраковывая те, что вызывали хоть малейшее подозрение. Потом достал карту-километровку. Тигр выходил с северной стороны, из Глухого распадка. Место гиблое, буреломное, туда даже лесовозы не совались из-за крутых склонов и болот, не замерзающих даже зимой из-за горячих ключей.
Утром, едва рассвело, на пороге появилась Надежда Петровна. В руках она держала термос и объемистый сверток, пахнущий сдобой.
— Возьми, Проша, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Чай с шиповником и зверобоем. И пирожки с картошкой. И береги себя. Ты у нас... нужный.
Захарыч хотел было буркнуть привычное про лишний вес в рюкзаке и про то, что в лесу надо быть голодным, чтобы нюх обострялся, но посмотрел в её тревожные, влажные глаза и промолчал. Молча взял сверток, кивнул, благодаря за заботу, встегнулся в лыжные крепления и шагнул на лыжню, уходящую в белое безмолвие.
Лес встретил его тишиной. Но не мертвой, а той особенной, звенящей, напряженной тишиной, которая бывает только в глубокой тайге перед резкой переменой погоды. Небо затянуло белесой мутью, солнце превратилось в размытое, негреющее пятно.
Захарыч шел размеренно, экономя силы. Широкие охотничьи лыжи, подбитые камусом, мягко скользили по старому следу снегохода, но через три километра он свернул в сторону, в чащу. Здесь начиналась настоящая работа.
Следы тигра он нашел быстро, словно зверь и не пытался скрываться. Огромные, размером с суповую тарелку, отпечатки лап четко виднелись на свежем насте. Захарыч снял теплую рукавицу и голой рукой потрогал след. Края уже подмерзли, но внутри снег был еще рыхлым. Зверь прошел здесь часа четыре назад, на рассвете.
Что-то в этих следах насторожило старого егеря. Обычно тигр — совершенная машина убийства — идет ровно, экономно, «ниточку пишет», ставя задние лапы точно в отпечатки передних, чтобы не создавать лишнего шума. А этот шел странно: то волочил правую лапу, оставляя борозду, то сбивался с ритмичного шага, то вдруг останавливался и топтался на месте, разрывая снег до самой земли, будто в припадке ярости или боли.
"Болен?" — подумал Захарыч, разглядывая сломанную ветку кустарника. — "Или ранен браконьерами? Если подранок — дело дрянь. Раненый тигр мстителен и хитер, как дьявол".
Он двинулся по следу. Тайга вокруг менялась. Стройные корабельные сосны сменились корявыми, замшелыми елями, густой подлесок цеплялся за одежду, норовя сбить шапку. Начался бурелом — хаос из поваленных ураганом деревьев, торчащих корней и глубоких снежных ям, замаскированных тонким настом.
Чем дальше он уходил, тем отчетливее становилось липкое чувство тревоги. Захарыч всегда считал себя материалистом, он не верил в "шестое чувство", называя его подсознательным анализом микроскопических сигналов: запахов, звуков, изменений в ландшафте. Но сейчас его "анализ" вопил об опасности красной сиреной.
Птицы не пели. Даже вороны, вечные спутники охотников, надеющиеся на поживу, исчезли. Лес словно вымер.
К обеду начал падать снег. Сначала редкие, ленивые хлопья, потом густая пелена, скрывающая горизонт. Видимость упала до пятидесяти метров. Захарыч остановился, чтобы перевести дух и глотнуть чая из термоса Надежды. Горячий напиток, сладкий и терпкий, обжег горло, придал сил. Он на мгновение вспомнил лицо соседки. Странно, раньше он никогда не думал о ней в лесу. Лес был местом для работы, зоной предельной концентрации, а не для сантиментов.
Вдруг где-то справа, совсем близко, сухо хрустнула ветка.
Захарыч замер, медленно, без резких движений поднимая карабин. Палец лег на спусковой крючок. Тишина. Только ветер шумит в вершинах елей да снег шуршит по одежде.
Он двинулся дальше, но теперь уже не просто шел, а крался. След тигра начал петлять. Зверь словно знал, что за ним идут. Вот он спустился в глубокий овраг, прошел по незамерзшему ручью, где лед был тонким и ненадежным, и снова поднялся на крутой склон.
"Водит меня," — понял егерь, чувствуя холодок по спине. — "Не уходит, не убегает, а именно водит. Играет. Или заманивает?"
Это было плохо. Очень плохо. Хищник, который не боится преследователя, а осознанно взаимодействует с ним — это самый опасный противник.
В Глухом распадке рельеф стал совсем тяжелым. Скальные выступы, прикрытые снегом, были скользкими, как намазанные маслом. Захарыч начал подниматься по крутому склону, чтобы осмотреться и понять, куда ведет след.
И тут случилось то, чего не предусмотришь никаким опытом, никакими годами стажа. Случайность. Слепая воля случая.
Под левой лыжей предательски треснул скрытый глубоким снегом ствол гнилой березы. Лыжа провалилась в пустоту, носок зацепился за корень. Тело по инерции пошло вперед, но нога осталась на месте, зажатая в деревянный капкан. Раздался тошнотворный хруст, и Захарыч, потеряв равновесие, кубарем полетел вниз по склону.
Мир завертелся безумным калейдоскопом: снег, серое небо, черные стволы деревьев, снова снег. Удар о камень выбил воздух из легких. Он катился метров двадцать, ломая кусты своим телом, пока с размаху не врезался спиной в ствол огромного поваленного кедра.
Карабин вылетел из рук еще в начале падения и, звякнув о камни, ушел дулом глубоко в жирную, незамерзшую глину под вывороченным корнем.
Захарыч лежал несколько минут, глядя в небо и хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба. Боль в колене пришла не сразу. Сначала был шок, оцепенение. Но когда она пришла — она была ослепляющей, горячей, пульсирующей, словно в ногу вогнали раскаленный штырь.
— Черт... — прохрипел он, пытаясь сесть.
Нога не слушалась. Колено распухло прямо на глазах, любое микродвижение вызывало вспышку боли, от которой темнело в глазах и подступала тошнота. Он осторожно ощупал ногу сквозь плотную ткань штанов. Перелома вроде нет, кость цела. Но связки порваны серьезно, а может, и мениск раздроблен. Идти он не сможет. Даже встать не сможет.
Он потянулся за карабином. Оружие было грязным, забитым землей и снегом. Захарыч, стиснув зубы, дернул затвор. Заклинило. Намертво. Удар о камень погнул скобу и, кажется, повредил механизм подачи.
Он остался один. В глухом лесу, где не ловит связь. Обезвоженный. Без оружия. С нерабочей ногой. А где-то рядом, в снежной мгле, ходил огромный, трехсоткилограммовый зверь, который вел себя совершенно неадекватно.
Снегопад усиливался, превращаясь в настоящую пургу. Температура стремительно падала. Захарыч понимал: если он останется здесь, лежа на снегу, то замерзнет еще до ночи. Гипотермия убьет его вернее и быстрее любого тигра. Нужно укрытие. Любое.
Он вспомнил карту. Старые карты, еще советские, генштабовские, которыми он пользовался всю жизнь. Где-то здесь, в верховьях ручья, должно быть старое промысловое зимовье. Его забросили еще в восьмидесятых, после смерти хозяина, странного старика Митяя, которого местные считали то ли знахарем, то ли колдуном. Но стены должны были остаться.
Он пополз.
Это был адский путь. Он отталкивался здоровой ногой и локтями, волоча раненую ногу за собой, как ненужный груз. Каждый метр давался с боем. Снег набивался в рукава, за шиворот, таял, леденил кожу. Холод пробирал до костей, но от чудовищного напряжения пот лил градом, заливая глаза.
Захарыч старался не думать о тигре. Он переключил мозг в режим биоробота: *движение — вдох — боль — движение — выдох*. Скептицизм и материализм сейчас были его главными союзниками. Паника — это просто химия мозга, выброс кортизола, говорил он себе. Боль — это электрический сигнал по нервам. Я могу это контролировать. Я должен.
Через час ползания, когда силы были уже на исходе, он увидел поперек своего пути свежие следы. Тигр прошел здесь совсем недавно, пересекая траекторию ползущего человека. Круги сужались. Зверь наблюдал.
— Ну давай, иди сюда! — прорычал Захарыч в снежную пустоту, доставая из ножен на поясе широкий охотничий нож. — Я тебе так просто не дамся! Подавишься, кошка драная!
Но лес молчал. Только ветер свистел в ветвях.
Зимовье показалось из-за деревьев, как призрак прошлого. От избушки осталось немного: три венца почерневших от времени бревен, полуобрушенная крыша, заросшая мхом, и зияющий черный провал вместо двери. Но это было укрытие. Стены, пусть и дырявые, защищали от ветра, создавали иллюзию дома.
Захарыч ввалился внутрь, тяжело дыша, и обессиленно привалился к стене. В углу сохранились остатки нар — деревянного настила. Крыша над ними еще чудом держалась, создавая сухой пятачок метр на два.
Первым делом — огонь. Егерь дрожащими, негнущимися пальцами наломал сухих веток, которые торчали из остатков крыши, наскреб со стен сухой бересты. Спички были в герметичном пакете во внутреннем кармане — слава старой привычке все дублировать.
Маленький огонек несмело заплясал на бересте. Тепло. Жизнь. Надежда.
Захарыч прислонился спиной к бревну и решился осмотреть ногу. Дело дрянь. Раздуло так, что плотную суконную штанину пришлось разрезать ножом. Колено превратилось в сине-багровый шар.
Снаружи, совсем близко, раздался хруст. Тяжелый, влажный звук ломаемой ветки под массивной лапой.
Захарыч крепче сжал рукоять ножа. Сердце колотилось так, что удары отдавались в ушах, заглушая треск костра.
— *Уф-ф-ф...* — послышалось тяжелое, сиплое дыхание прямо за тонкой стеной сруба.
Тигр был здесь. Он не нападал, он исследовал. Он слышал бешеное сердцебиение человека, чувствовал острый запах его страха и пота.
Захарыч понимал с кристальной ясностью: с ножом против амурского тигра шансов нет. Это сказки для голливудских фильмов. Один удар лапой — и шейные позвонки превращаются в крошево. Ему нужно было что-то другое. Оружие массового поражения.
Он начал лихорадочно шарить вокруг себя в поисках чего-нибудь тяжелого, дубины или камня. Рука наткнулась на что-то металлическое, спрятанное под прогнившими досками нар.
Он разгреб труху и древесную пыль и вытащил ржавый, помятый жестяной ящик из-под чая "со слоном". Такие раньше использовали охотники для хранения самого ценного — патронов, соли или спичек. Крышка прикипела от времени, но Захарыч поддел её ножом. Жесть со скрежетом поддалась.
Внутри лежало не золото и не патроны. Там была старая, разбухшая от влаги клеенчатая тетрадь и несколько холщовых мешочков, перевязанных бечевкой.
Тигр за стеной глухо зарычал. Звук был странный — не агрессивный рык атаки, от которого стынет кровь, а какой-то стонущий, полный муки и жалобы звук. Но Захарычу было не до анализа оттенков тигриного вокала.
Он открыл тетрадь. Страницы слиплись, чернила местами расплылись в фиолетовые пятна, но почерк был крупным, размашистым, с завитушками.
Захарыч поднес тетрадь к огню. Это были записи того самого Митяя. Заметки о сборе ягод, о погоде, о повадках зверей.
Глаз зацепился за заголовок, обведенный жирной чертой: *"Оберег от Амбы"*.
Захарыч хмыкнул. "Оберег". Сказки для суеверных старух. Но читать продолжил, потому что читать было больше нечего, а смерть стояла за дверью.
*"Зверь этот, дух тайги, хоть и силен, но нос имеет чуткий, нежный. Не выносит он запаха резкого, неестественного, химического. Если злой дух поселился в тигре и гонит его к человеку, надобно взять смесь особую: смолу пихтовую (живицу), полынь сушеную горькую и порох черный дымный. Смешать и поджечь. Дым этот едкий зверю нутро выворачивает, страх вселяет животный, ибо напоминает дыхание подземного мира, где огни горят. Бежит зверь от дыма сего, не разбирая дороги, ибо жжет он ему ноздри пуще огня..."*
Захарыч посмотрел на мешочки. Развязал один дрожащими пальцами. В нос ударил резкий, пряный, горький запах сухой полыни, сохранившийся сквозь десятилетия. Во втором были янтарные куски затвердевшей смолы.
— Ерунда, — прошептал он сухими губами. — Мистика. Алхимия доморощенная.
Снаружи раздался рев. На этот раз громче, ближе, требовательнее. В проеме двери, на фоне снежной мглы, мелькнула огромная тень. Два желтых глаза, как два фонаря, сверкнули во тьме, отражая свет костерка.
Захарыч понял: тигр готовится зайти внутрь. Терять было нечего. Наука наукой, но когда на тебя смотрит смерть, любой эксперимент имеет право на существование.
Он высыпал содержимое мешочков на плоский камень у самого входа, где тяга была сильнее. Достал из патронташа три патрона, зубами, срывая эмаль, вырвал пули и высыпал порох в кучу травы и смолы. Перемешал все это лезвием ножа.
Тень в дверях уплотнилась, приобрела очертания полосатой морды. Усы топорщились, пасть была приоткрыта. Тигр сделал шаг внутрь зимовья. Бревна скрипнули под его тяжестью.
Захарыч чиркнул спичкой. Она сломалась. Вторая. Зажглась. Он бросил её в смесь.
Порох вспыхнул мгновенно, яркой вспышкой, с шипением поджигая сухую полынь и плавя смолу. Густой, желтовато-серый, маслянистый дым повалил клубами, заполняя маленькое пространство зимовья быстрее, чем вода тонущий корабль.
Запах был чудовищный. Едкий, горький, удушающий. Смесь серы, горечи полыни и скипидарного духа смолы. Захарыч мгновенно закашлялся, слезы брызнули из глаз, горло перехватило спазмом. Он закрыл лицо рукавом, прижимаясь к самому полу, где воздуха было чуть больше.
Эффект превзошел все ожидания.
Тигр, который уже занес лапу для следующего,, возможно, последнего шага, вдруг остановился как вкопанный. Он вдохнул этот адский коктейль полной грудью и... чихнул. Громко, обиженно, совершенно по-домашнему, как чихает кот, сунувший нос в перечницу.
Грозный рык сменился жалким визгом. Зверь яростно замотал головой, словно пытаясь вытряхнуть запах из носа. Для хищника, чей мир на 90% состоит из запахов, этот концентрированный химический удар был подобен удару кувалдой по переносице. Его чувствительные рецепторы были обожжены.
Тигр попятился, сшибая крупом гнилой косяк двери. Дым валил из зимовья густой струей, накрывая зверя облаком. Хищник фыркал, тер морду огромными лапами, кашлял. В его движениях больше не было ни грации, ни угрозы — только паника и одно желание: убраться отсюда, из этого проклятого места, где воздух кусается больнее капкана.
С диким треском он развернулся и, ломая кусты, не разбирая дороги, бросился прочь. Шум удаляющегося зверя — треск веток, тяжелый топот — был слышен еще долго, пока не растворился в вое метели.
Захарыч лежал на полу, давясь кашлем и вытирая грязным кулаком слезы. Он был жив.
— Работает... — прохрипел он, глядя на тлеющую, вонючую кучу. — Старая химия работает. Спасибо тебе, дед Митяй.
Всю ночь он не сомкнул глаз. Подкидывал в костер дрова, чтобы не замерзнуть, а в вонючую смесь — остатки трав и смолы, чтобы дымок, пусть и слабый, тянулся из зимовья, создавая защитный периметр. Боль в ноге была адской, его знобило, начинался жар. В бреду ему казалось, что тигр возвращается, но теперь он не рычал, а говорил человеческим голосом, прося о помощи. Захарыч прогонял эти видения, кусая губы до крови. Он думал о странном поведении зверя. Почему он не напал сразу? Почему так долго кружил? И этот стон... Разве убийцы так стонут?
К утру метель стихла так же внезапно, как и началась. Лес замер, укрытый свежим, ослепительно белым одеялом, скрывшим все следы ночной драмы.
Помощь пришла к полудню.
Захарыч, проваливаясь в полузабытье, услышал нарастающий гул снегоходов. Он собрал последние силы, выполз из зимовья и выстрелил в воздух из уцелевшего патрона. Карабин не работал, поэтому он сделал это дедовским способом: упер патрон донцем в камень, наставил гвоздь, выдернутый из стены, на капсюль и ударил сверху другим камнем.
Хлопок выстрела эхом разнесся по распадку.
Вскоре на поляну, вздымая снежную пыль, вылетели два "Бурана". Это были ребята из МЧС и местный участковый, Иван, а с ними — тот самый Степан-браконьер, который вызвался быть проводником.
— Живой! — заорал Иван, спрыгивая со снегохода еще на ходу. — Захарыч, мать твою, ты нас напугал! Надежда Петровна весь поселок на уши поставила, до губернатора дозвонилась, говорит, сердце не на месте. Мы уж думали — всё, костей не соберем.
Они осторожно погрузили его на сани, укрыли тулупами. Захарыч, морщась от каждого толчка, коротко рассказал про тигра и про дым. Мужики слушали, раскрыв рты, с уважением косясь на разрушенную избушку.
— Ну ты даешь, дед, — качал головой молодой спасатель. — Шаман, ей-богу. Химвойска в одном лице.
В больнице районного центра ему диагностировали разрыв крестообразных связок и сильное переохлаждение. Наложили гипс, накачали антибиотиками. Захарыч лежал в палате, смотрел в белый потолок и думал. Ему не давала покоя мысль о звере. Материалист внутри него требовал логического объяснения всему произошедшему. Зверь не был людоедом, он вел себя не так.
Через две недели, когда его уже выписали и он отлеживался дома под строгим, почти тираническим присмотром Надежды Петровны (которая практически переехала к нему, чтобы готовить бульоны и убирать), пришла новость.
В соседнем районе работала научная группа зоологов из Владивостока. Они отслеживали популяцию амурских тигров с помощью дронов и фотоловушек. Им удалось обнаружить и усыпить снотворным крупного самца, который вышел к лесовозной дороге.
Захарычу позвонил старый знакомый из охотнадзора.
— Прохор, нашли твоего "друга", — сказал он в трубку. Голос был уставший, но довольный. — Это тот самый, что у тебя заборы ломал. Полоски сверили — он.
— Пристрелили? — глухо спросил Захарыч, сжав трубку так, что костяшки побелели. Сердце пропустило удар.
— Нет. Усыпили. И знаешь что? Ты был прав, старый черт, когда говорил не стрелять. У него во рту беда была. Острая кость, осколок какой-то трубчатой кости кабана, застрял между зубов, глубоко в десне. Нагноение страшное, флюс, воспаление пошло на надкостницу. Морду раздуло. Представляешь, какая боль?
Захарыч прикрыл глаза. Он представил. Зубная боль сводит с ума даже человека, у которого есть разум, анальгин и стоматологи. А каково зверю, который не понимает, что происходит?
— Он с ума сходил от боли, — продолжал голос в трубке. — Поэтому и ревел, и к людям шел. Не жрать он вас хотел, Прохор. Он помощи искал. Или просто от безысходности, чтобы хоть кто-то это прекратил, хоть пулей, хоть чем. А дым твой ему, видимо, спазмы дыхательные вызвал, слизистую обжег, переключил, так сказать, доминанту боли. Отвлек от зуба на нос, вот он и сбежал. Ты ему, считай, анестезию сделал шоковую.
— Что с ним теперь? — спросил Захарыч, чувствуя, как ком подступает к горлу.
— В центре реабилитации он, в Алексеевке. Вытащили кость, гной почистили, зубы подлечили. Антибиотиков вкололи ведро. Сейчас отъедается, спит сутками. Через месяц, как окрепнет, выпустят в заповеднике, на "Земле леопарда", подальше от поселков. Жить будет, бродяга.
Захарыч положил трубку. За окном падал тихий, умиротворяющий снег.
Надежда Петровна вошла в комнату с подносом.
— Кто звонил? — спросила она, ставя чашку с чаем.
— Ребята из города. Тигра нашли. Вылечили его. Зуб у него болел, Надя. Просто зуб болел.
Надежда улыбнулась, тепло и лучисто, села на край кровати.
— Вот и хорошо. Видишь, как все обернулось. И ты жив, и зверь цел. Бог отвел беду.
Захарыч посмотрел на старую, разбухшую тетрадь, которую он забрал с собой из зимовья. Она лежала на столе, уже высохшая, покоробившаяся. Теперь это был не просто мусор, а свидетель.
— Если бы карабин не заклинило, я бы его убил, Надя, — тихо сказал он, глядя ей в глаза. — Убил бы ни в чем не повинное существо, которое просто просило о помощи на своем зверином языке. А я думал — враг. Думал — людоед.
— Но ведь не убил же, — мягко сказала она, накрыв его широкую, огрубевшую ладонь своей теплой рукой. — Значит, так нужно было. Тайга, Прохор, она мудрая. Она не прощает злобы, но помогает тем, кто ищет понимания. Даже если они такие старые ворчуны и упрямцы, как ты.
Захарыч впервые за много лет не стал спорить. Не стал говорить про совпадения, про теорию вероятности и прочие умные вещи. Он посмотрел на эту женщину, которая эти две недели ухаживала за ним, как за родным. На её теплые руки, на добрые морщинки у глаз.
Он был скептиком и материалистом. Он верил в факты. И факты говорили о том, что в одиночку выжить трудно — и человеку, и тигру. И что иногда сломанная лыжа — это не неудача, а спасение.
— Надя, — сказал он, прочистив горло, которое предательски сжалось. — Как нога заживет... Может, сходим на рыбалку на дальний плес? Внука твоего, Ваньку, возьмем. Я обещал ему показать, как следы читать. И как костер разводить на ветру.
Лицо Надежды Петровны озарилось такой светлой улыбкой, что в полутемной комнате, казалось, включили солнце.
— Сходим, Прохор. Обязательно сходим. Я пирогов напеку.
Весной, когда снег сошел и тайга наполнилась шумом ручьев и пением птиц, в заповеднике, за сотни километров от поселка, открылась металлическая клетка транспортного фургона. Огромный, красивый тигр, сверкая ярко-рыжей шкурой на солнце, мягко выпрыгнул на молодую траву. Он постоял секунду, вдыхая пьянящий воздух свободы, дернул хвостом, потом оглянулся на людей — без злобы, спокойно — и беззвучно исчез в зеленой чаще.
А в поселке, на крыльце отремонтированного дома, сидел старый егерь. Рядом с ним мальчишка лет десяти старательно мастерил кормушку для птиц, стуча молотком, а женщина в светлом платке выносила чай с мятой.
Захарыч смотрел на лес. Лес был прежним — огромным, таинственным, суровым. Но теперь егерь знал: в этом лесу нет злых духов. Есть только жизнь, сложная и переплетенная, где случайная находка в старом зимовье может спасти две души. И неизвестно, чье спасение было важнее — зверя, избавленного от боли, или человека, избавленного от одиночества.