Всё началось с тишины. Не с крика, а именно с тишины — густой, давящей, как вата в ушах. Я стояла спиной к буфету, тому самому, из светлого дуба, на верхней полке которого всегда лежала конфетница в форме рыбки. И смотрела, как лицо моего брата Дениса медленно, будто в замедленной съёмке, теряет все черты успешного тридцатипятилетнего организатора свадеб и становится просто лицом злого, испуганного мальчишки.
— Подпишешь, Алина? — он не кричал. Он шипел. И его правая рука, та самая, что обычно так элегантно размахивала в воздухе, презентуя молодожёнам «незабываемый ивент», сжалась в белый от напряжения кулак. — Подпишешь отказ. Ты же понимаешь, что эта квартира мне нужна как воздух. Под залог. Для расширения. Ты же не хочешь погубить мой бизнес?
В левой руке он держал листок. Распечатанный на отцовском принтере бланк, где я должна была добровольно и безвозмездно отказаться от своей половины родительской трёхкомнатной квартиры в его пользу. Родители умерли полгода назад, почти друг за другом. Мама — от стремительного инсульта, папа — тихо, во сне, через два месяца. Оставили завещание, составленное десять лет назад: пополам. Всё честно.
Но Денис считал иначе. Он всегда считал иначе.
— Нет, — сказала я тихо. Не для того, чтобы его разозлить. Просто констатация факта. — Не подпишу. Моя половина — это моя половина. Я здесь выросла. Здесь все мои воспоминания. И я не собираюсь дарить её тебе под твой очередной «проект».
Он сделал шаг вперёд. От его дорогого, пахнущего химическим чистотой шерстяного костюма потянуло холодом уличного воздуха и чем-то ещё — резким, почти металлическим. Страхом. Но не моим. Его.
— Ты ничего не понимаешь! — его голос сорвался на крик, и он, казалось, сам испугался этого. Он оглянулся на закрытую дверь в гостиную, будто боялся, что кто-то подслушает. Но в квартире были только мы. — У меня контракт на пятнадцать свадеб в сезон! Мне нужен оборот! А ты со своими воспоминаниями… Ты всегда была эгоисткой! Сидишь тут, в этой трущобе, и копаешься в своём жалком мирке!
Я не ответила. Я смотрела на его руки. Они дрожали. Мелкой, частой дрожью, как у алкоголика с утра. Он заметил мой взгляд и судорожно засунул кулаки в карманы брюк. Но это не помогло — джинсовая ткань колыхалась над коленями.
— Заткнись, — прошептал он. — Не смотри на меня так.
— Как? — спросила я искренне.
— Сверху вниз! — выкрикнул он, и его лицо исказила гримаса чистой ненависти. — Ты всегда смотришь на меня сверху вниз! Даже когда мы были детьми! Даже когда я заработал свой первый миллион! Ты, которая застряла в этом районе, которая знает всех этих бомжей и старух по именам! Ты думаешь, ты лучше меня?
Я покачала головой.
— Нет, Денис. Я не думаю, что я лучше. Я просто думаю, что мы — разные. И что мама с папой хотели, чтобы у нас обоих было по дому. Хотя бы по части дома.
— Они ничего не понимали! — он выдернул руку из кармана и ударил кулаком по столу. Конфетница-рыбка подпрыгнула и звякнула. — Папа был неудачником! Он проработал всю жизнь на заводе и что имел? А я — я создаю праздники! Я делаю людей счастливыми!
— Ударяя по столу? — я не удержалась. Уголок моего рта дрогнул. Это была ошибка.
Он замер. Вся его ярость схлынула, сменилась чем-то ледяным и сосредоточенным. Он выпрямился, поправил манжет рубашки. В его глазах появилось то самое выражение, которое я ненавидела больше всего — выражение человека, который вот-вот примет «деловое решение». Неэмоциональное. Рациональное.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо, Алина. Раз так.
Он подошёл ко мне вплотную. Я не отступила. Спиной я чувствовала резные уголки буфета.
— Ты оставишь мне не выбор, — прошептал он. Его дыхание пахло кофе и дорогим ополаскивателем для рта. — Ты заставляешь меня применять крайние меры.
— Какие? — спросила я. — Снова ударить по столу?
Первый удар пришёлся в плечо, чуть ниже ключицы. Короткий, резкий, точный удар кулаком. Боль вспыхнула горячим шаром и сразу же ушла куда-то вглубь, оставив после себя онемение. Я ахнула от неожиданности, больше чем от боли.
— Молчи, — сказал он методично.
Второй удар — в то же плечо, чуть выше. Третий — в предплечье, когда я инстинктивно подняла руку, чтобы защититься. Четвёртый и пятый — снова в плечо, уже размашисто, с полной силой. Я согнулась, прижавшись к буфету. Во рту был вкус меди. Я не кричала. Я смотрела на него поверх своего согнутого плеча.
Он отступил на шаг. Дышал тяжело, но ровно. Его руки снова дрожали, но теперь это была дрожь адреналина.
— Вот, — сказал он. — Пять. По числу лет, которые ты тормозишь моё развитие. Считай, получила по заслугам.
Он потянулся к столу, взял тот самый листок с отказом и ручку.
— Теперь подпишешь. Потому что если не подпишешь, я расскажу всем, что ты сама набросилась на меня, а я только защищался. У тебя же будут синяки. А у меня — ни царапины. Кто поверит тебе? Твоим старухам-соседкам? Или мне, уважаемому в городе человеку?
Я медленно выпрямилась. Боль в плече пульсировала тупыми, тяжёлыми ударами. Каждый мускул горел. Но странное дело — в голове было ясно и холодно. Как будто кто-то вылил туда ведро ледяной воды.
— Нет, — повторила я. Голос не дрогнул. — Не подпишу.
Он смотрел на меня, не веря своим ушам. Его нарциссическое самовосприятие не могло вместить такой реакции. Он ожидал слёз, мольбы, капитуляции. Не этого спокойного, почти отстранённого отказа.
— Ты… ты совсем сошла с ума, — выдавил он наконец.
— Возможно, — сказала я. — А теперь уходи, Денис. Мне нужно приложить к плечу что-то холодное.
Он ещё секунду постоял, колеблясь. Потом швырнул листок и ручку на пол, резко развернулся и вышел, хлопнув входной дверью. Звук щеколды прозвучал как выстрел.
Я осталась одна. В тишине. С болью.
Первым делом я не стала вызывать скорую или полицию. Я подошла к окну на кухне, которое он в пылу ссоры распахнул для большего эффекта. Напротив, в таком же окне первого этажа, висела знакомая кружевная занавеска. За ней мерцал тусклый свет ночника. Вера Петровна. Не спит. Как всегда.
Я кивнула в темноту, словно она могла меня видеть. Потом закрыла окно. Больше никаких спектаклей для публики. Публика и так всё увидела. Или услышала.
Я прошла в ванную, включила свет и осторожно стянула кофту. Плечо и верхняя часть руки уже украшались багровыми, отёчными пятнами, которые завтра превратятся в жуткие синяки. Пять чётких отметин. Я смочила полотенце холодной водой, приложила. Потом открыла аптечку и нашла мазь от ушибов. Всё делала медленно, методично, как врач на перевязочном пункте после боя.
Пока я занималась собой, в голове уже выстраивался план. Чёткий, как схема метро. Девять часов. У меня было девять часов до того, как Денис, уверенный в своей победе, вернётся сюда, вероятно, с каким-нибудь своим юристом-приятелем, чтобы оформить «добровольный» отказ. Он не сомневался, что я сломаюсь. Что боль и страх заставят меня подписать что угодно.
Он не знал, что боль — это всего лишь боль. А страх… Со страхом я разобралась давно. Ещё когда мы были детьми и он, семилетний, отбирал у меня, пятилетней, конфеты, говоря, что я слишком толстая для них. Я тогда не заплакала. Я пошла к бабушке, нашей общей, и попросила её рассказать сказку. Не обычную, а страшную. Про водяного, который жил в местном пруду и забирал к себе непослушных детей. Бабушка, удивлённо посмотрев на меня, рассказала. А потом спросила: «И чего ты добилась? Теперь боишься?» А я ответила: «Нет. Теперь я знаю, где он живёт. И что он любит. Значит, могу с ним договориться».
С тех пор я собирала страхи. Не свои — чужие. Истории, слухи, городской фольклор. Я знала, что тётя Люся из девятой квартиры боится мышей до истерики, потому что в детстве одна залезла ей в сапог. Знала, что успешный адвокат из нового дома на углу панически избегает собак, после того как его в шестом классе покусал дворовый пёс Шарик. Знала, что Денис… Денис боится быть никем. Боится, что за блестящим фасадом о нём узнают правду — что он просто испуганный мальчик из Заречья, который надел чужой костюм.
Я закончила с плечом, надела свежую, свободную футболку и вышла в коридор. Взгляд упал на конфетницу-рыбку. Сквозной символ. Её подарили родителям на свадьбу. Она пережила всё: наши детские ссоры, смех, слёзы, смерть. Она была немым свидетелем. Я дотронулась до её холодного фарфорового бока. «Пора, рыбка, — подумала я. — Пора выплывать на сушу».
Первым звонком был звонок Вере Петровне. Она сняла трубку после первого гудка.
— Алло? Алина, родная? Я всё слышала. Всё. Он же тебя… ударил?
— Да, Вера Петровна. Несколько раз. Вы… записали?
На другом конце провода послышалось смущённое покашливание.
— Ну, я… я диктофон включила по привычке. Когда крики пошли. Думала, стихи потом послушать, а там… такое. Алина, это же ужас! Надо в милицию звонить!
— Позже, Вера Петровна. Сначала мне нужна ваша запись. И ваши слова. Как свидетельницы.
— Да я всё дам! Ты только скажи, что делать. Этот выскочка… Я его ещё мальчишкой помню, зазнайкой был. А теперь вообще тиран!
Я улыбнулась в трубку. Вера Петровна, бывшая учительница, всегда говорила литературно, даже в гневе.
— Приходите ко мне через час. С диктофоном. И, Вера Петровна… вы же дружите с Аллой Семёновной, нотариусом? Она вас на дачу к себе в прошлом году приглашала, помните?
— Алла? Конечно! Мы с ней в одном книжном клубе! Ты хочешь…
— Я хочу, чтобы она приехала сюда сегодня. По очень важному, срочному делу. С наследством. Можете её уговорить? Скажите, что дело принципиальное. И что я… я знаю про её коллекцию фаянсовых слоников и могу помочь с недостающим экземпляром.
Вера Петровна ахнула.
— Откуда ты знаешь про слон…
— Я много чего знаю, — мягко перебила я. — Договоритесь?
— Договорюсь. Час, ты сказала? Я буду.
Второй звонок — дяде Мише, сантехнику с третьего этажа. Он жил там с женой, тётей Валей, и оба работали в ночную смену на хлебозаводе. Они как раз должны были возвращаться домой.
— Дядя Миша, это Алина, снизу.
— А, Алинушка! Что случилось? У тебя голос какой-то…
— Дядя Миша, вы с тётей Валей только что пришли? Вы слышали, что у меня тут час назад творилось?
Наступила пауза. Потом он сказал, понизив голос:
— Слышали. Твой братец опять буянил? Мы как раз на лестнице были, когда он вылетел, красный как рак. Хлопнул дверью так, что стекла задребезжали. А у тебя… всё в порядке?
— Не совсем. Он меня избил, дядя Миша. Несколько раз ударил.
— Что?! — в трубке буквально взорвалось. — Да я ему… Да я его сейчас догоню и…
— Не надо его догонять. Мне нужны вы. Вы и тётя Валя. Как свидетели. Вы же слышали крики, угрозы? Можете это подтвердить?
— Да мы не только слышали! Мы… — он замолчал, затем прошептал: — Валя, прекрати толкаться! Мы… мы в глазок смотрели, когда он тебя… когда он замахнулся. Боялись, что хуже будет. Хотели уже дверь вышибать, но ты как-то справилась. Он ушёл. А мы… мы струсили, Алина. Прости.
— Ничего, дядя Миша. Вы не струсили. Вы просто выбрали момент. Теперь ваш момент настал. Приходите ко мне через час. И приведите, если можно, вашего участкового, Ивана Сергеевича. Он же ваш шахматный партнёр?
— Ванька? Да он… он как раз сегодня дежурит. Я его за хобот приведу, если надо.
— Надо. Только без насилия. Просто как представителя закона. Для протокола.
Третий звонок был короче. Моей подруге детства, Кате, которая работала в отделении Сбербанка и чья мама когда-то училась с Аллой Семёновной.
— Кать, мне нужен реквизит. Для благотворительного фонда. Да, нового. Я его только что придумала. «Фонд помощи одиноким старожилам Заречья». Да, оформить нужно сегодня. Нет, я не сошла с ума. У меня девять часов, чтобы всё успеть. Дай мне контакты твоего юриста, того, что быстро делает документы. И скажи маме, чтобы позвонила Алле Семёновне и сказала, что я — как родная. Да, именно так.
Четвёртый звонок — юристу. Пятый — в регистрирующий орган, где у меня была знакомая по родительскому комитету, чья дочь ходила в один садик с моим сыном год назад. Шестой, седьмой…
Я работала как диспетчер на горячей линии во время катастрофы. Только катастрофа была локальной, и спасала я в первую очередь себя. Вернее, не себя — справедливость. Ту самую, в которую уже почти не верила.
Через сорок минут у меня в квартире было пять человек: Вера Петровна с диктофоном, дядя Миша и тётя Валя, ещё не переодетые с работы, в пахнущих хлебом куртках, и участковый Иван Сергеевич, сонный и недовольный, но вежливый. Я показала им плечо. Вера Петровна включила запись. Из динамика полился истеричный, гнусавый голос Дениса: «…Ты всегда смотришь на меня сверху вниз!», а потом глухие, страшные удары и моё сдавленное «ах». Тётя Валя расплакалась. Дядя Миша побледнел и сжал кулаки. Иван Сергеевич вздохнул и достал блокнот.
— Пишем заявление, — сказал он коротко. — И протокол осмотра места… ну, в общем, освидетельствования. Это побои, статья 116. Легкий вред здоровью. Но…
— Но мне не нужно, чтобы его сажали, Иван Сергеевич, — спокойно сказала я. — Мне нужно, чтобы он был признан недостойным наследником. По этому протоколу и свидетельским показаниям. Сегодня.
Участковый посмотрел на меня с недоумением.
— Это не так быстро делается. Через суд…
— Через нотариуса, — поправила я. — Если в завещании есть соответствующий пункт. И если нотариус сочтёт доказательства достаточными. Алла Семёновна уже в пути.
Иван Сергеевич покачал головой, но стал заполнять бумаги. Вера Петровна тем временем позвонила Алле Семёновне и подтвердила, что та выезжает.
К девятому часу утра всё было готово. Заявление в полиции лежало в папке у Ивана Сергеевича. Протокол осмотра и свидетельские показания — в двух экземплярах. Запись с диктофона была скопирована на флешку. Документы о регистрации благотворительного фонда «Помощь старожилам Заречья» — свеженапечатанные, ещё тёплые от принтера — лежали на столе рядом с конфетницей-рыбкой. А в фондовом уставе уже была прописана цель: «Приобретение и содержание жилья для одиноких пожилых людей района, а также оказание им бытовой и социальной помощи». И ключевой пункт: фонд может принимать имущество в виде наследственных долей.
Оставалось только одно — завещание. И нотариус.
Алла Семёновна приехала без четверти десять. Невысокая, аккуратная женщина в очках, с сумкой-тележкой, полной документов. Она внимательно, без лишних эмоций, выслушала меня, посмотрела на синяки, прослушала запись, ознакомилась с протоколом и показаниями. Потом открыла свою сумку и достала толстую папку с гербовой печатью.
— Завещание ваших родителей, — сказала она. — Составлено десять лет назад, у меня на хранении. В нём, действительно, есть пункт 4.7: «В случае, если один из наследников будет признан недостойным в соответствии с действующим законодательством или по решению нотариуса, ведущего наследственное дело, на основании неоспоримых доказательств противоправных действий в отношении другого наследника, его доля в наследстве переходит в собственность благотворительной организации, выбранной вторым наследником, при условии её регистрации». — Она посмотрела на меня поверх очков. — Вы предоставили доказательства. И благотворительную организацию. Я, как нотариус, считаю доказательства достаточными для применения пункта 4.7 без обращения в суд, в целях оперативного исполнения воли наследодателей и предотвращения дальнейших конфликтов. Вы согласны?
— Согласна, — сказала я.
— Тогда оформляем необходимые документы о переводе доли. Это займёт примерно час. Ваш брат был уведомлён о времени оглашения завещания?
— Да. Сегодня, в десять утра, здесь. Он должен прийти.
Алла Семёновна кивнула, достала ноутбук и начала печатать.
Я посмотрела на часы. Девять часов пятьдесят минут. Почти всё.
Ровно в десять ноль-ноль в дверь позвонили. Три резких, требовательных звонка. Я взглянула на собравшихся: Алла Семёновна за столом, Вера Петровна и дядя с тётей на диване, Иван Сергеевич у окна. Все кивнули. Я пошла открывать.
Денис стоял на пороге. Он был в другом костюме — светло-сером, ещё более дорогом. В руках — кожаный портфель. Лицо — выспавшееся, довольное. Он явно ожидал увидеть меня разбитой, запуганной, готовой на всё.
— Ну что, — сказал он, переступая порог без приглашения. — Одумалась? Я привёл… — он осекся, увидев людей в гостиной. Его брови поползли вверх. — Что это? Собрание?
— Это оглашение завещания, Денис, — спокойно сказала я. — Как и было назначено.
— В десять утра, да, — он фыркнул, прошёл в комнату, оценивающе оглядел собравшихся. Его взгляд скользнул по Веры Петровне, задержался на участковом, и в глазах мелькнула искорка беспокойства. Но нарциссизм взял верх. — Отлично. Тем более. Алла Семёновна, здравствуйте. Приступим? Я сегодня очень занят.
Алла Семёновна подняла на него холодный, профессиональный взгляд.
— Денис, присаживайтесь, пожалуйста. Да, начнём.
Он сел на стул напротив стола, положил портфель на колени. Я осталась стоять у буфета, спиной к той же полке. Руки сами потянулись к конфетнице-рыбке. Я обхватила её прохладный бочок. Символ дома. Символ семьи, которая сейчас должна была измениться навсегда.
— Завещание Василия Петровича и Галины Николаевны Соколовых, — начала Алла Семёновна ровным, бесцветным голосом. — Составлено мною, нотариусом Аллой Семёновной Замятиной, пятнадцатого июня две тысячи тринадцатого года. Основные положения: всё имущество, а именно квартира по адресу… и так далее, делится поровну между детьми, Алиной и Денисом. Однако, — она сделала паузу и посмотрела на Дениса, — вступает в силу пункт 4.7, который предусматривает особые условия.
Денис нахмурился.
— Что за условия? Никто мне не говорил…
— Вам не говорили, потому что они предусмотрены на крайний случай, — сказала нотариус. — Который, как я установила на основании предоставленных мне сегодня доказательств, наступил.
Она выложила на стол копию протокола, распечатанные показания свидетелей и флешку.
— Сегодня ночью, примерно в час, вы, Денис, в этой самой квартире нанесли вашей сестре Алине не менее пяти ударов кулаком, причинив ей физическую боль и телесные повреждения, что квалифицируется как побои. Имеются аудиозапись инцидента, сделанная соседкой, свидетельские показания двух лиц, наблюдавших за происходящим через глазок двери, и протокол осмотра, составленный участковым уполномоченным. Все документы здесь.
Денис сидел, не двигаясь. Его лицо стало восковым. Он смотрел то на бумаги, то на меня, то на нотариуса.
— Это… это провокация! — вырвалось у него наконец. — Она сама на меня набросилась! Я защищался! Эти старики… они всё врут! Они её покрывают!
— Запись, — мягко сказала Вера Петровна, — очень чёткая. Там слышно, как вы говорите: «Вот, пять. По числу лет, которые ты тормозишь моё развитие». Это после ударов. Это не самозащита, молодой человек.
Денис вскочил.
— Вы не имеете права! Я подам в суд! Я оспорю! Я…
— Вы можете оспаривать, — перебила его Алла Семёновна. — Но на основании предоставленных доказательств и в рамках своих полномочий я, как нотариус, ведущий наследственное дело, уже приняла решение о применении пункта 4.7. Ваша доля в наследстве, согласно воле ваших родителей, не переходит ко мне или к Алине. Она переходит в собственность благотворительного фонда «Помощь старожилам Заречья», учреждённого Алиной сегодня утром. Фонд будет распоряжаться этой долей в соответствии со своим уставом. Скорее всего, квартира будет продана, а вырученные средства пойдут на помощь пожилым людям этого района. Ваша сестра не получит от этого ни копейки лично.
Она сделала паузу, достала ещё один документ.
— Вот акт о переводе доли. Подписав его, вы подтверждаете, что ознакомлены с решением. Хотя ваша подпись не обязательна для вступления решения в силу, она ускорит процесс.
Денис стоял, как вкопанный. Он смотрел на бумагу, потом на меня. В его глазах было столько эмоций — ярость, страх, недоумение, и главное — унижение. Сокрушительное, абсолютное унижение. Его нарциссическое эго, которое он так лелеял, было раздавлено на его же территории. Не в шикарном офисе, а здесь, в этой «трущобе», перед теми самыми «старухами и бомжами», которых он презирал.
— Ты… — он прошипел, обращаясь ко мне. — Ты всё подстроила. Ты знала, что я приду. Ты знала, что я… ты спровоцировала меня!
Я покачала головой. Боль в плече напомнила о себе тупым уколом.
— Я не провоцировала тебя, Денис. Я просто отказалась отдать тебе то, что моё. Ты сам выбрал путь силы. Ты сам ударил. Пять раз. Я только… записала на диктофон.
Он ахнул. Именно так, как было сказано в заголовке. Короткий, резкий выдох, будто его ударили в живот. Он отступил на шаг, оперся о спинку стула. Его руки, эти всегда дрожащие руки, схватились за дерево так, что побелели костяшки.
— Девять часов… — пробормотал он. — За девять часов ты всё это провернула…
— Не я одна, — сказала я, глядя на Веру Петровну, на дядю Мишу, на тётю Валю, на Ивана Сергеевича. — У меня есть друзья. Соседи. Сообщество. То, чего у тебя никогда не было, потому что ты всегда смотрел на них свысока.
Он молчал. Глаза его блуждали по комнате, по лицам, по знакомым с детства стенам. Он искал выход, лазейку, но её не было. Финансовая изоляция была полной. Его доля уходила в фонд, который он не мог контролировать. Его репутация — благодаря участковому и, я знала, благодаря сплетням, которые уже разнесутся по району со скоростью света, — была разрушена. Он оставался ни с чем.
Алла Семёновна протянула ему ручку.
— Подпишите, Денис. Это формальность.
Он медленно, как автомат, взял ручку. Посмотрел на бумагу. Взгляд его упал на конфетницу-рыбку у меня в руках. Кажется, он понял что-то в этот момент. Понял, что проиграл не сегодня. Он проиграл давно, когда перестал быть частью этого дома, этой семьи, этого мира. Когда решил, что деньги и статус важнее людей.
Он наклонился и что-то неразборчиво нацарапал на документе. Потом выпрямился. Лицо его было пустым.
— Всё? — спросил он хрипло.
— Всё, — сказала нотариус, забирая бумагу. — Вы свободны.
Он повернулся и пошёл к выходу. Походка была нетвёрдой, будто его качало на палубе. У самой двери он остановился, не оборачиваясь.
— И что теперь? — спросил он в пространство. — Ты торжествуешь?
Я поставила конфетницу-рыбку обратно на полку. Провела пальцем по её гладкой спине.
— Нет, Денис, — сказала я тихо, но так, чтобы все услышали. — Я не торжествую. Мне жаль. Мне искренне жаль, что ты довёл себя до этого. Что ты выбрал быть врагом вместо того, чтобы быть братом. Ты мог просто попросить. Или предложить выкупить мою долю. Или… что угодно. Но ты ударил. И теперь ты теряешь всё. Мне жаль.
Он замер. Его спина напряглась. Для него, нарцисса, эти слова — слова не злорадства, а искренней, почти материнской жалости — были хуже любой мести. Они ставили его на место не побеждённого врага, а жалкого, несчастного человека, которого даже ненавидеть не стоит. Которого можно только пожалеть.
Он резко дёрнул дверь и вышел, не сказав больше ни слова.
В комнате воцарилась тишина. Потом Вера Петровна вздохнула. Дядя Миша вытер лоб. Алла Семёновна стала собирать бумаги.
— Всё в порядке, — сказала она. — Документы будут оформлены. Квартира будет продана с торгов, средства перечислены в фонд. Вы, Алина, как учредитель фонда, будете контролировать их расходование, но не можете извлекать личную выгоду. Это правильно?
— Правильно, — кивнула я. — Я так и хотела.
Они начали расходиться. Я благодарила каждого. Вера Петровна обняла меня осторожно, чтобы не задеть плечо. Дядя Миша пообещал «присмотреть, чтобы тот болван больше сюда не сунулся». Иван Сергеевич сказал, что заявление будет передано в отдел, но учитывая решение нотариуса, уголовное дело, скорее всего, закроют за примирением сторон, если я не буду настаивать. Я сказала, что не буду.
Когда все ушли, я осталась одна. Снова. Но теперь тишина была другой. Не давящей, а просторной. Я села на стул у окна. Солнце уже поднялось выше и светило прямо в лицо. Я закрыла глаза.
Через несколько часов раздался звонок в дверь. Я открыла. На пороге стояла девушка с огромным букетом полевых цветов и коробкой пирожных.
— Это вам, от жильцов дома номер семь по улице Заречной, — улыбнулась она. — Передайте Алине. Мы собрали.
Я взяла букет. Он пах летом и детством. В коробке лежала открытка, подписанная десятком разных почерков: «Спасибо, что остаётесь с нами. Вы — наша совесть. И наша память».
Я прижала цветы к груди. Плечо ныло, но боль уже была не острой, а фоновой, как напоминание.
Конфетница-рыбка на полке ловила солнечный зайчик и блестела, как живая. Дом остался. Сообщество осталось. А благотворительный фонд, который теперь будет помогать одиноким старикам — тем, кого Денис презирал, — стал новой реальностью.
Я не торжествовала. Я освободилась. И в этой свободе было место не только для справедливости, но и для той самой грустной жалости к брату, который выбрал одиночество.
Но это был уже его выбор. А мой — был здесь. Среди своих. В Заречье.
ВАШ ЛАЙК И КОММЕНТАРИЙ — самые лучшие подарки для меня
