Шестой час утра. Будильник не звонил — его не было нужды заводить. Анна проснулась от привычного, приглушенного стона из соседней комнаты. Еще темно. Она зажмурилась, на пять секунд притворившись, что не слышит. Но стоило стихнуть — и тишина становилась страшнее. Значит, стало хуже.
Она поднялась, накинула старый халат и босиком прошла в комнату свекрови. Воздух был густой, спертый, со сладковато-медицинским запахом мазей и несвежего постельного белья.
– Лидия Петровна, я здесь. Сейчас сделаем укол.
– Опять колоть… Всё тело как чужое, – прохрипела старушка, не открывая глаз.
Анна молча приготовила шприц, ловким движением, которому научилась за два года, сделала инъекцию обезболивающего. Потом проверила памперс, сменила его. Перевернула хрупкое тело на бок, чтобы не было пролежней. Каждое движение — отточенное, автоматическое. Руки делали свое дело, а голова была пуста, будто выжжена.
На кухне включила свет. Приготовила кашу, протерла в блендере до состояния пюре. Чай. Таблетки в разноцветных контейнерах на три приема. Ее собственный завтрак — бутерброд на скорую руку и остывший кофе.
В восемь раздался звонок. Это был Дмитрий, муж.
– Ну как? – спросил он без предисловий.
– Температура спала. Но нога еще отекает, врач говорил массажировать…
– Хорошо, хорошо. Я сегодня задержусь на работе, проект горит. Может, заеду завтра. Нужно что?
– Молока и хлеба купи, если будешь. И средство для мытья полов с антибактериальным…
– Ладно, запиши мне в сообщения, а то забуду.
Он сбросил, даже не спросив, как она сама. Анна посмотрела на экран телефона. Так было всегда. Его мать — ее крест. Его работа, его усталость, его «завтра» — были важнее.
В десять, когда она пыталась накормить свекровь, зазвонила Ирина, сестра Дмитрия.
– Анна, привет! Как мама?
– Ослабла очень. Вчера почти не ела.
– А ты попробуй куриный бульон, я читала, он очень сил придает. И проветривай почаще, духота вредная. Кстати, ты не находила у нее старой швейной машинки? «Зингер»? Я вот думаю, антиквариат сейчас в цене.
– Нет, Ирочка, не до того сейчас.
– Ну ладно, как найдешь — скажи. Ой, мне пора, совещание. Держись там!
Анна положила трубку. «Держись». Это было единственное, что она слышала от них всех. Держись. Как будто она была каменной стеной, а не живым человеком с треснувшей на части спиной и хроническим недосыпом.
Весь день прошел в круговерти: уколы, кормление, уборка, стирка. Дмитрий не приехал. Не купил ни молока, ни хлеба. Анна выдохлась только к девяти вечера. Вынесла мусорный пакет, полный использованных салфеток, ватных дисков и упаковок от лекарств.
На лестничной клетке, запирая дверь, она столкнулась с соседкой снизу, тетей Галей. Та пристально посмотрела на Анну, на ее осунувшееся лицо и синяки под глазами.
– Ань, ты вся измученная. Свекровь-то не лучше?
– Помаленьку, тетя Галя. Тяжело ей.
– Ты святая, вот кто. Всё одна, одна… Хотя, – соседка понизила голос, оглянулась, – может, и зря ты так убиваешься? Чтобы потом не было обидно.
Анна нахмурилась.
– Что вы имеете в виду?
– Да я вчера, часа в четыре, нотариуса нашего, Сергея Ивановича, видела. Он к вашей Лидии Петровне поднимался. И не один, а с какой-то молоденькой девочкой. Стройная такая, в рыжей куртке. Я сначала подумала, внучка что ли? Но вы же говорили, только сын да дочь… Ну, думаю, не мое дело. А потом он у меня справку заверить забежал, я и спросила невзначай: мол, к бабушке в гости? А он мне так сухо: «По служебным делам». Интересные дела у нотариуса в квартире лежачей больной, а?
Анна замерла. Пластиковый пакет в ее руке зашуршал.
– Вы… Вы уверены?
– Глаза-то у меня еще хорошие. Она, девчонка-то, на крыльце потом ждала, в телефоне сидела. Я мимо прошла, рассмотрела. Лицо незнакомое. Вот и думаю, Ань… Ты тут горбатишься, а наследники, гляди, другие уже обозначились. Береги себя.
Тетя Галя покачала головой и пошла вниз, оставив Анну стоять посреди лестничной площадки. В ушах гудело. «Нотариус. Девочка в рыжей куртке. Наследники».
Холодная волна прокатилась от макушки до пят. Она медленно вернулась в квартиру, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Из комнаты свекрови доносилось ровное, тяжелое дыхание. Тишина квартиры, которую она вылизывала до блеска, которую считала будущим домом своих детей, вдруг стала враждебной и чуждой. Каждая щель, каждый уголок будто шептали ей вслед за соседкой: «Зря. Зря стараешься».
Она не знала еще, что это правда. Но семя горького подозрения, страшное и обжигающее, было посеяно. И оно уже давало первые, ядовитые ростки.
Ту ночь Анна почти не спала. Слова соседки жужжали в голове назойливой, злой осой. «Нотариус. Молодая девушка. Наследники». Она ворочалась, прислушиваясь к хрипловатому дыханию из соседней комнаты. Лидия Петровна спала, приняв очередную дозу лекарств. Анна смотрела в потолок, пытаясь успокоить себя.
«Нотариус мог за любым делом. Заверить доверенность, может, или ещё что. Соседка все перепутала, она любит посплетничать. И девушка… Может, социальный работник новый? Или представитель какой службы».
Но рациональные доводы разбивались о ледяное, интуитивное чувство. Она вспомнила странные вопросы Ирины про антикварную машинку. Вспомнила, как две недели назад свекровь, обычно апатичная, вдруг оживилась, когда Анна принесла почту, и быстро забрала у нее из рук конверт с логотипом какой-то юридической конторы. Сказала тогда, что это «старая пенсионная путаница».
Утром ее движения были механическими. Она выполнила весь привычный ритуал ухода, но мысли ее были далеко. Она ловила на себе взгляд Лидии Петровны. Взгляд стал иным – не просто усталым или капризным, а каким-то скрытным, оценивающим.
– Аня, – вдруг слабо позвала старушка, когда Анна поправляла ей подушку.
– Да, Лидия Петровна?
– Ты… ты хорошая. Терпеливая. В наше время это редкость.
Это прозвучало так неожиданно и так похоже на прощание, что у Анны похолодело внутри.
– Что вы, что вы… Все хорошо будет, – пробормотала она, чувствуя, как фальшиво это звучит.
– Хорошо… – свекровь отвернулась к стене. – Хорошо бы, чтобы всё по справедливости. Чтобы каждый получил то, чего заслуживает.
Эти слова стали последней каплей. После того как Лидия Петровна задремала, Анна, движимая тихим ужасом, на цыпочках вышла из комнаты. В прихожей стоял старый, массивный платяной шкаф из темного дерева, принадлежавший свекрови. Верхняя его полка всегда была заставлена папками и коробками. «Бумаги», – говорила Лидия Петровна. Анна никогда не лазила туда. Не было ни нужды, ни желания, ни права.
Сейчас ее руки слегка дрожали. Она придвинула табуретку, встала на нее. Пахло нафталином и пылью. Она аккуратно сняла стопку папок, связанную бечевкой, и старую шкатулку. И тут ее взгляд упал на тонкую синюю пластиковую папку с надписью «Документы», лежавшую отдельно. Она была новая, чистая.
Анна спустилась, села на пол в прихожей, прижав папку к груди. Сердце стучало так, будто хотело выпрыгнуть. Она сделала глубокий вдох и открыла скоросшиватель.
Сверху лежали старые справки, свидетельства. Но под ними… Несколько листов, скрепленных степлером, с зелено-голубым знаком нотариуса в углу. Заголовок бросался в глаза: «ЗАВЕЩАНИЕ».
Она стала читать, сначала пробегая строчки, потом вчитываясь в каждое слово, не веря собственным глазам. Там были все правильные юридические формулировки. Упоминалась квартира по этому адресу. Имя завещателя: Лидия Петровна Белова. А вот имя наследника…
«Всё моё имущество, в чем бы оно ни заключалось и где бы ни находилось на день моей смерти, я завещаю Соколовой Марине Игоревне, 12.04.1998 года рождения…»
Далее следовали паспортные данные незнакомой девушки. Ни Дмитрия, ни Ирины. Ни единого упоминания.
В ушах зазвенело. Анна перевернула страницу. Там стояла подпись свекрови, неуверенная, дрожащая, но узнаваемая. Подпись нотариуса. Печать. Дата… Боже, дата была всего десять дней назад. В самый разгар того периода, когда Анна не отходила от нее почти ни на шаг, дежуря у кровати ночами.
Значит, нотариус приходил сюда, в эту квартиру. Пока Анна выбегала в аптеку или выносила мусор. Или… Или её просто попросили выйти. «Нам нужно обсудить юридические вопросы, Анна, это скучно, займись чем-нибудь на кухне».
Она сидела на холодном полу, сжимая в руках листы, которые обжигали пальцы. Всё, каждый день, каждый час, каждая стирка, каждая бессонная ночь – всё это оказалось огромной, унизительной глупостью. Её использовали. Её труд, её здоровье, её жизнь были просто бесплатным приложением к этой квартире, пока истинная наследница, какая-то Марина, ждала своего часа где-то на стороне.
Первой реакцией была паника. Потом пришла ярость, белая, слепая. Ее трясло. Она схватила телефон, с трудом набрала номер Дмитрия.
Он ответил не сразу, голос был сонный, раздраженный.
– Алло? Анна? Что случилось?
– Ты… Ты где? – ее собственный голос прозвучал хрипло и чуждо.
– На работе, естественно. Говори, что там?
– Ты знаешь, кто такая Марина Соколова?
– Кто? Какую Марину? О чем ты?
– Марина Соколова! 1998 года рождения! – Анна почти выкрикнула это, сдерживая рыдание. – Твоя мама… Она переписала на нее квартиру. Составила завещание. Я нашла. Оно тут.
На той стороне линии повисла гробовая тишина. Потом послышался резкий звук, будто Дмитрий вскочил, задев стул.
– Что?! Что за бред ты несешь? Какое еще завещание? Мама не в себе, она не могла!
– Она в себе вполне! Здесь подпись, печать нотариуса! Все по закону! Твоей сестре и тебе – ничего! Ни-че-го!
Она слышала его тяжелое, свистящее дыхание. Но следующая его фраза обрушилась на нее, как удар под дых.
– А ты… Ты как нашла? Где лазила? Может, это ты что-то состряпала? Или эта… Марина – твоя знакомая? Ты с кем-то сговорилась?!
Анна онемела. Она ждала всего: шока, недоверия, гнева на мать. Но только не этого. Не обвинений в свой адрес.
– Ты с ума сошел? – прошептала она.
– С ума сошла как раз ты, раз несешь такую ерунду! Сиди там, не трогай ничего! И не смей говорить об этом маме, ты ее до инфаркта доведешь! Я… Я приеду разберусь.
Он бросил трубку. Анна опустила руку с телефоном, все еще сидя на полу. Ярость схлынула, сменившись леденящим, тотальным одиночеством. Он не поверил ей. Он подумал о подлоге, о сговоре. Он защищал не ее, даже не мать – он защищал свое представление о квартире, которая должна была стать его.
Она медленно поднялась, вложила завещание обратно в синюю папку. Действия ее были замедленными, как под водой. Она поставила папку точно на то же место, на ту же полку. Прибрала остальные коробки. Убрала табуретку.
Из комнаты донесся кашель. Лидия Петровна проснулась. Жизнь, вернее, ее подобие, требовало продолжения. Нужно было готовить обед, давать лекарства, переворачивать, мыть.
Анна пошла на кухню. Она смотрела на свои руки, которые включали воду, брали кастрюлю. Это были руки глупой, жалкой женщины, которая годами наивно строила замки из песка, не зная, что прилив уже на подходе и волна давно нацелилась смыть все до чистого, голого дна.
Она поняла главное: она здесь совершенно одна. И это знание было страшнее любого завещания.
Дмитрий примчался через два часа. Он ворвался в квартиру не один — с ним была Ирина. Сестра мужа выглядела, как всегда, собранной и деловой, но в её глазах, за стеклами стильных очков, бушевала настоящая буря. Они скинули обувь, не глядя на Анну, и прошли в гостиную, превращенную в медицинский пост.
– Где? – спросил Дмитрий, не здороваясь. Его лицо было бледным, а вокруг рта залегли жесткие складки.
– Что где? – тихо отозвалась Анна, стоя в дверях.
– Завещание, о котором ты трезвонила! Не делай вид, что не понимаешь!
Анна молча вышла в прихожую, снова встала на табуретку и сняла синюю папку. Она чувствовала на себе два пристальных, жгучих взгляда. Положила скоросшиватель на журнальный столик.
Ирина ринулась первой, схватила папку, листая страницы. Её глаза быстро бегали по строчкам. Цвет с её лица начал уходить.
– Это… Это бред. Мама не могла. Это подделка, – прошептала она, но в её голосе уже звучала паника.
– Дайте сюда, – грубо выхватил документ Дмитрий. Он изучал его дольше, вчитываясь. Каждая секунда делала его лицо все более мрачным. – Нотариальная печать. Подпись. Всё… Всё как будто настоящее. Кто эта Марина Соколова? Ты знаешь? – Он резко обернулся к Анне.
– Я впервые слышу это имя! – взорвалась она. – Вы что, думаете, я способна на такое? Нанять нотариуса, подделать подпись? Вы с ума все посходили!
– Ты могла нашептать что-то маме! – крикнула Ирина, тыча пальцем в сторону комнаты свекрови. – Она же слабая, сознание мутное! Ты её годами изолировала здесь, ограждала от нас! А сама внушала, что мы плохие, что мы её бросили! И вписали какую-то свою подставную лицо!
– Я?! Изолировала?! – Анна задохнулась от возмущения. – Вы сами-то когда были в последний раз? Дмитрий, ты заходил на прошлой неделе на десять минут! Ирина, ты звонишь раз в месяц, чтобы спросить про швейную машинку! Кто здесь каждый день? Кто стирает, кормит, ночи у кровати дежурит?! Я?! Я её изолировала?!
В этот момент из спальни послышался слабый, но отчетливый голос:
– Кто там?.. Дима? Ирочка? Это вы?
Все трое замолчали. Дмитрий первым направился в комнату матери. Ирина и Анна последовали за ним.
Лидия Петровна лежала, приподнявшись на подушках. Её глаза, обычно мутные, сейчас были удивительно ясными и напряженными. Она видела их всех троих, видела их перекошенные злобой и страхом лица.
– Мама, что ты наделала? – спросил Дмитрий, без предисловий, тряся в руке листами завещания. – Кто такая Марина Соколова? Ты что, квартиру на какую-то постороннюю переписала?
Старушка смотрела на сына, потом на дочь. В её взгляде не было ни страха, ни растерянности. Только усталая, неизбывная горечь.
– Она не посторонняя, – тихо, но твердо сказала Лидия Петровна.
– Тогда кто?! – взвизгнула Ирина. – Крестница? Соседка? Кто?!
– Она… моя внучка. Твоя, Дмитрий, единокровная племянница. И твоя, Ирина, племянница.
В комнате повисла мертвая тишина. Анна увидела, как лица её мужа и свояченицы стали абсолютно пустыми, будто они не поняли смысла сказанного.
– Какая… какая внучка? – выдавил из себя Дмитрий. – У меня нет детей. У Ирины нет дочерей…
– Не у вас, – прервала его мать. Она закрыла глаза, собираясь с силами. – У вашего отца. У моего покойного муха. Была… была у него одна слабость. На стороне. Та женщина… она родила ему девочку. Лену. Это было давно, больше тридцати лет назад. Все знали. Все молчали. Я… я тоже молчала. А потом у Лены родилась дочь. Марина.
Анна прислонилась к косяку двери. Пазл сложился. Внебрачная внучка. Кровь отца. Грех, который десятилетиями замалчивали, вынырнул теперь, как утопленник, требуя своей доли.
– Ты… ты знала? Все эти годы знала о них? – прошептала Ирина, и в её шёпоте была такая ненависть, что Анна невольно вздрогнула.
– Знаю. Видела их несколько раз. Лена… она похорошела, – в голосе Лидии Петровны прозвучала странная нота, смесь зависти и смирения. – А Марина… Она пришла ко мне полгода назад. Через соцсети нашла. Не за деньгами. Просто… пришла. Познакомиться. Сказала, что хочет знать своих корни. Она… хорошая девочка. Учится, работает. Не просила ничего.
– Зато ты всё сама предложила! – закричал Дмитрий. – Прямо тут, у постели, пока мы, твои законные дети, работали, чтобы содержать тебя, ты завещала всё первой встречной шлю… первой встречной!
– Дмитрий! – вскрикнула Анна, но было поздно.
Лидия Петровна смотрела на сына, и в её глазах что-то погасло.
– Содержали? – она тихо рассмеялась, сухим, болезненным смешком. – Кто содержал? Вы присылали деньги, да. На лекарства. А кто давал эти лекарства? Кто поил, кормил, убирал? Анна. А вы… Вы приезжали, когда вам было удобно. И смотрели на меня, как на досадную помеху. Как на обязанность, которую можно переложить на чужие плечи. Марина… она пришла просто так. Потому что я ей интересна. А вы… вы интересовались только квадратными метрами. Давно. Ещё когда папа был жив.
Ирина сделала шаг вперед, её лицо исказила гримаса.
– Так ты мстишь? Мстишь нам за то, что мы жизнь строили? И отдаешь наше наследство какому-то побочному отродью? Это же наш дом! Наш семейный гнездо!
– Ваше гнездо было там, где вы построили свои семьи, – устало сказала старушка. – А это… это мой дом. И я распорядуюсь им, как хочу. По справедливости.
Дмитрий скомкал в руке листы завещания.
– Это ещё не конец, мама. Это завещание. Его можно оспорить. Ты не в здравом уме, когда принимала такое решение! Под давлением! Мы докажем!
– Да, – подхватила Ирина, окинув Анну ядовитым взглядом. – И мы знаем, кто мог оказывать это давление. Кто был здесь 24 часа в сути.
Они больше не смотрели на мать. Их гнев, их страх нашли нового, удобного виновника. Анна стояла, опустив голову. Ей было не страшно. Ей было пусто. Она понимала, что для них она не жена, не невестка. Она — обслуживающий персонал, который вдруг осмелился предъявить счет.
– Убирайтесь, – тихо сказала Лидия Петровна, отвернувшись к стене. – Мне плохо. Мне нужно отдохнуть.
– Мама…
– Убирайтесь! – это был уже хриплый, надрывный крик, переходящий в кашель.
Дмитрий и Ирина, побледнев, отпрянули. Они постояли в молчании, глядя на согнутую спину матери. Потом Дмитрий бросил смятые листы на пол и, не глядя на Анну, пошел к выходу. Ирина последовала за ним.
В прихожей Дмитрий натянул куртку.
– Ты довольна? – бросил он через плечо. – Довела до инфаркта. Теперь она нас ненавидит. Но запомни: если мы эту квартиру потеряем, тебе здесь тоже не будет места. Никакого. Ты останешься ни с чем. Со своим героизмом.
Ирина, уже в туфлях, добавила ледяным тоном:
– И раз уж ты такая добрая и самоотверженная, то и ухаживай за ней дальше одна. Это теперь твоя крестная ноша. Нас тут больше не будет.
Дверь захлопнулась. Анна осталась стоять посреди прихожей, слушая, как в тишине квартиры смешиваются два звука: сухой, надрывный кашель из спальни и тиканье часов в гостиной.
Она медленно подошла, подняла с пола смятое завещание, разгладила его. Документ был настоящий. История — отвратительно настоящая. А её жизнь, её будущее, её силы — оказались фальшивкой, которую все эти годы охотно принимали за чистую монету.
Она подошла к двери спальни. Лидия Петровна лежала неподвижно, глядя в окно. По её щеке катилась слеза.
– Уходи, Аня, – прошептала она. – Иди. Отдохни.
Анна не ответила. Она просто закрыла дверь. И пошла на кухню, чтобы приготовить ужин. Действия её были такими же точными, как всегда. Но внутри что-то сломалось, перемололось в мелкую, острую пыль. Идея, которая начала формироваться в тот момент, когда она услышала слова соседки, теперь обрела четкие, жуткие очертания. Окончательные.
Ту ночь Анна провела на кухне. Она не ложилась спать. Сидела за столом, уставясь в темное окно, за которым медленно гасли огни города. Внутри была не ярость, не истерика, о которой она сама думала. Внутри был вакуум. Полная, оглушающая тишина, где отзвучали последние крики, утихли последние рыдания. Остался только холодный, безжалостный анализ.
Они были правы, эти чужие люди, называвшиеся семьей. Она останется ни с чем. Её годы ухода, её здоровье, её молодость, растраченная в четырех стенах этой проклятой квартиры, не стоили для них и выеденного яйца. Она была инструментом. Удобным, бесплатным, молчаливым. А инструмент, когда он затупился или стал неудобен, выбрасывают. Вместе с мусором, который она так старательно выносила каждый вечер.
Первые лучи утра осветили опустевшую чашку с недопитым холодным чаем. Анна встала, размяла затекшую спину. Она подошла к зеркалу в прихожей. Женщина, которая смотрела на неё оттуда, была ей незнакома. Бледное, осунувшееся лицо. Глаза, глубоко запавшие, смотрели без выражения, как у солдата после боя, который уже не ждет ничего хорошего. В этих глазах не было ни капли прежней жалости, ни капли того мягкого сострадания, что двигало ею все эти годы.
Она приняла душ. Оделась в чистую, простую одежду. Приготовила завтрак, как обычно: овсяная каша, протертая до состояния жидкого киселя, чай, таблетки. Но делала она это теперь с отстраненностью хирурга, готовящего инструмент. Без мыслей о том, понравится ли это Лидии Петровне, легко ли ей будет глотать.
В семь тридцать она вошла в комнату. Свекровь не спала. Она лежала, глядя в потолок, и ее взгляд, встретившийся с взглядом Анны, был настороженным, виноватым, выжидающим.
– Доброе утро, – сказала Анна. Её голос прозвучал ровно, нейтрально, как голос диктора, объявляющего погоду.
– Доброе… доброе, Анечка, – прошептала Лидия Петровна.
Анна не ответила. Она поставила на прикроватную тумбочку поднос с едой, чашку и таблетки. Аккуратно, без единого лишнего движения.
– Помоги… помоги сесть, – попросила старушка.
Анна молча приподняла ее, поправила подушки. Действие было техничным, эффективным, без обычных мягких слов «подождите, вот так, хорошо?». Она просто выполнила необходимый маневр.
– Спасибо…
Анна кивнула. Она не села на привычный стул у кровати, чтобы покормить. Она осталась стоять.
– Кушайте, пока не остыло. Таблетки после еды. Позовете, если что будет нужно.
И она развернулась и вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Она слышала, как за её спиной воцарилась тишина, полная недоумения, а потом — тихий, неуверенный звон ложки о фарфор.
Анна прошла на кухню, села и начала пить свой кофе. Она не прислушивалась к каждому шороху, как раньше. Она просто пила. Потом вымыла свою чашку и принялась мыть пол на кухне. Обычная рутина. Только смысл её изменился кардинально. Раньше она мыла пол, чтобы было чисто и безопасно для лежачей больной. Теперь она мыла пол, потому что так было заведено. Потому что нужно было чем-то занять руки. Разница была тонкой, но тотальной.
Через час она вернулась в комнату. Поднос стоял на тумбочке. Каша была съедена наполовину, чай допит, таблетки исчезли.
– Уберите, пожалуйста, – сказала Лидия Петровна. Её голос был тихим, робким.
Анна молча взяла поднос.
– Аня… – старушка сделала паузу, ища слова. – Ты… очень злишься на меня. Я понимаю.
Анна остановилась в дверях, но не обернулась.
– Я не злюсь, Лидия Петровна, – сказала она тем же ровным, безжизненным тоном. – Я выполняю свои обязанности. Как и раньше.
Она ушла, оставив эту фразу висеть в воздухе. Это была неправда, конечно. Никаких «как и раньше» уже не было. Раньше были обязанности, продиктованные состраданием и семейным долгом. Теперь были только обязанности, продиктованные холодным расчетом и инстинктом самосохранения. Она не могла просто взять и уйти — это дало бы Дмитрию и Ирине козырь против неё, они бы обвинили её в оставлении в беспомощном состоянии. Она не могла ухаживать с прежней самоотдачей — это было бы уже не геройством, а глупостью, издевательством над самой собой.
Она выбрала третий путь. Путь формального, минимально достаточного исполнения. Она не нарушала закон. Она обеспечивала наличие еды, воды, лекарств. Она меняла памперс и переворачивала, чтобы не было пролежней — но делала это строго по графику, без лишних раз, «на всякий случай». Она не разговаривала. Не утешала. Не включала телевизор для компании. Не читала вслух. Она превратилась в беззвучную, безэмоциональную тень, которая появлялась строго по расписанию: еда, гигиена, лекарства. И исчезала.
К концу дня эта перемена стала очевидной. Лидия Петровна пыталась заговорить, спросить о чем-то, даже пожаловаться — ответом ей было молчание или короткое «да», «нет», «сейчас». Физически Анна делала всё необходимое. Но душа, тепло, участие — всё это было изъято из процесса. Уход стал набором медицинских манипуляций.
Перед сном, выполняя последний обход, Анна увидела, что свекровь плачет. Тихие, бесшумные слезы катились по её морщинистым щекам. Раньше сердце Анны разрывалось бы от этого. Сейчас она просто констатировала факт. «Эмоциональная лабильность. Побочный эффект препаратов или реакция на стресс», — пронеслось у неё в голове сухим, клиническим выводом.
– Вам нужна дополнительная подушка? – спросила она, не подходя ближе.
– Нет… – прошептала Лидия Петровна. – Просто… так одиноко стало.
Анна кивнула.
– Ночь будет спокойной. Если что — позовите. Я оставляю стакан с водой здесь.
Она вышла, прикрыла дверь, оставив небольшую щель. Вернулась в гостиную, на свой раскладной диван. Легла. Выключила свет.
В темноте она впервые за весь день позволила себе почувствовать что-то кроме ледяного спокойствия. Это был не страх и не жалость. Это было странное, пугающее чувство свободы. Страшной, опустошающей свободы от долга, который её же и похоронил. Она сбросила с себя не только каторжный труд, но и груз ожиданий, груз надежды на благодарность, груз иллюзии, что она часть этой семьи.
Она была теперь свободна. Свободна в своей холодной, одинокой клетке. И это решение, принятое в тишине кухонной ночи, было не импульсом, а приговором. Приговором всем им. И себе в том числе.
Прошла неделя. Семь дней размеренного, бездушного администрирования болезнью. Анна превратила уход в строгий регламент. В девять утра — завтрак и укол. В одиннадцать — смена памперса и протирание тела влажными салфетками. В два — обед. В шесть — ужин и лекарства. В десять — вечерний туалет и подготовка ко сну. Все действия занимали ровно столько времени, сколько было необходимо с медицинской точки зрения. Ни минутой больше.
Лидия Петровна быстро поняла правила новой игры. Она перестала пытаться заговорить, перестала плакать. Она замирала, когда Анна входила в комнату, и покорно принимала все манипуляции, глядя куда-то мимо, в угол. Её состояние, однако, неумолимо ухудшалось. И дело было не в отсутствии лекарств или еды — всё это исправно поставлялось. Дело было в отсутствии всего остального. В отсутствии движения — Анна больше не делала ей полноценный массаж, лишь минимально переворачивала. В отсутствии стимуляции — ни разговора, ни телевизора, ни открытой форточки для проветривания по собственной инициативе Анны. В отсутствии элементарного человеческого тепла, которое, как оказалось, было сильнейшим лекарством.
На восьмой день, во время утренней смены белья, Анна заметила ярко-красное, мокнущее пятно на крестце. Пролежень. Глубокий, уже второй стадии. Он появился стремительно, подтверждая её худшие опасения о последствиях её новой тактики. Она обработала рану антисептиком, наложила специальную повязку из аптечки, купленной когда-то давно. Руки её не дрожали. Она просто фиксировала факт: её стратегия имеет физические последствия.
В этот же день, ближе к вечеру, раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не дожидаясь, когда Анна подойдет, кто-то начал бить в дверь кулаком.
– Открывай! Полиция!
Сердце Анны на мгновение ушло в пятки, но почти сразу вернулось на место, холодное и тяжелое. Она медленно подошла, посмотрела в глазок. На площадке стояли два участковых в форме, а за их спинами — Дмитрий и Ирина. Лица родственников были бледными от гнева и триумфа.
Она открыла дверь.
– Мы к Анне Беловой, – сказал старший из полицейских, мужчина лет сорока с усталым, профессионально-бесстрастным лицом.
– Это я.
– На вас поступило заявление. Можно пройти?
Они вошли в прихожую. Дмитрий и Ирина, не снимая обуви, прошли следом, их глаза лихорадочно бегали по квартире, выискивая признаки запустения.
– В чем суть заявления? – спросила Анна, глядя на полицейских, а не на родню.
– Ваши родственники утверждают, что вы умышленно не оказываете необходимую помощь своей свекрови, Лидии Петровне Беловой, которая является лежачей больной и не может самостоятельно о себе позаботиться. Фактически оставляете ее в опасном для жизни и здоровья состоянии, – офицер говорил ровно, зачитывая формулировки. – Это попадает под статью 125 УК РФ «Оставление в опасности».
– Это ложь, – тихо, но четко сказала Анна. – Я нахожусь здесь круглосуточно. Обеспечиваю ее питанием, лекарствами, гигиеническим уходом.
– Она врет! – выкрикнула Ирина, не выдержав. – Мама умирает! У нее там, наверное, уже гангрена началась! Она мстит ей из-за денег!
– Прошу вас, успокоиться, – строго сказал второй участковый, помоложе. – Мы обязаны проверить. Гражданка Белова, мы должны осмотреть больную и опросить вас.
Анна кивнула и провела их в комнату. Воздух там был тяжелым, несмотря на приоткрытую форточку. Лидия Петровна лежала с закрытыми глазами. Увидев людей в форме и детей, она испуганно замигала.
– Мама! Скажи им, скажи, как она с тобой обращается! – бросился к кровати Дмитрий, но старший полицейский мягко, но твердо отстранил его.
– Подождите, пожалуйста. Лидия Петровна, вы нас слышите? Мы из полиции. Ваши дети подали заявление на вашу невестку. Вы можете подтвердить, что она не ухаживает за вами? Не кормит, не дает лекарства?
Старушка смотрела на сына и дочь, стоявших в дверях. В её глазах был ужас и растерянность. Она медленно перевела взгляд на Анну, которая стояла неподвижно, скрестив руки на груди.
– Она… она всё делает, – прошептала Лидия Петровна.
– Что? – не понял полицейский.
– Приносит еду. Дает таблетки. Все… как положено.
Ирина аж подпрыгнула.
– Мама, ты чего молчишь?! Ты же звонила мне, плакала, говорила, что она с тобой не разговаривает, что ты как брошенная!
– Я не звонила… – еще тише сказала свекровь и отвернулась к стене. Она покрывала Анну. Почему? Из страха остаться совсем одной? Из последних проблесков совести?
– Но состояние больной явно неудовлетворительное, – заметил младший участковый, указывая взглядом на лекарства на тумбочке, на специальную подушку от пролежней, но также и на общую запущенность комнаты, на пыль на мебели, которой Анна теперь не касалась.
– У нее тяжелое хроническое заболевание, – пояснила Анна. – Я не врач. Я обеспечиваю уход в меру своих сил и возможностей. Вы можете запросить историю болезни. Все препараты выписаны лечащим врачом, я их исправно приобретаю. Вот чек из аптеки от вчерашнего дня.
Она говорила спокойно, обстоятельно. Полицейские переглянулись. Ситуация была классически бытовой и скользкой. Формально — уход есть. Фактически — он явно недостаточен, но доказать умысел, необходимый для статьи, почти невозможно. Это семейная склока на почве наследства, в которую они, как всегда, ввязались.
– Вам нужно обеспечивать не только физический, но и должный санитарно-гигиенический уход, – сказал старший, делая записи в блокноте. – Рекомендуем нанять профессиональную сиделку или рассмотреть вопрос о помещении в специализированный пансионат. А вам, – он обернулся к Дмитрию и Ирине, – советую решать вопросы в рамках гражданского, а не уголовного права. Основания для возбуждения дела мы не видим. Но заявление зафиксируем.
Дмитрий, побагровев, выступил вперед.
– Как это не видите?! Вы посмотрите на нее! Она умирает! А эта… эта тварь просто смотрит и ждет ее смерти!
– Гражданин, оскорбления недопустимы! – резко оборвал его младший полицейский. – Если не согласны — обращайтесь в прокуратуру, проводите независимую медицинскую экспертизу. Наша проверка окончена.
Они развернулись и вышли. Дмитрий и Ирина остались стоять посреди комнаты, бессильные и яростные. Анна пошла провожать участковых до двери. Когда она вернулась, Дмитрий стоял перед ней, сжимая кулаки.
– Довольна? Отмазалась? Но это не конец. Мы тебя через суд вышвырнем отсюда. Ты здесь не прописана. Ты никто.
– Прописка или ее отсутствие не лишает меня права находиться в жилом помещении супруга, – механически ответила Анна, как будто зачитывала справку. – А вы, согласно вашим же словам, здесь больше не появитесь. Так что, выходите, пожалуйста. Больной нужен покой.
В этот момент в приоткрытую входную дверь, которую Анна не успела закрыть, постучали. На пороге стояла молодая девушка. Стройная, в темном пальто, с большими, серьезными глазами. В руках она держала небольшой букет гербер и коробку дорогих конфет.
– Здравствуйте, – тихо сказала она. – Меня зовут Марина. Я к Лидии Петровне. Можно?
Анна замерла. Так вот она, наследница. Не монстр, не хищная аферистка. Простая, даже робкая на вид девушка. Дмитрий и Ирина, услышав имя, рванулись из комнаты в прихожую.
– Это ты?! – прошипела Ирина, окидывая девушку взглядом, полным ненависти. – Ты, падаль, посмела сюда прийти?!
– Я… Я хотела навестить, – растерялась Марина, увидев такое количество людей и явную враждебность.
– Навестить?! Да ты пришла проверить, не померла ли твоя дойная корова! Убирайся к черту отсюда! – Дмитрий сделал угрожающий шаг вперед.
Марина отступила на площадку, но не убежала. Она посмотрела поверх их голов на Анну.
– Вы, наверное, Анна? Я… я слышала о вас. Лидия Петровна говорила. Я не хотела… Я не знала про завещание. Честно. Я узнала только вчера от нотариуса, что она вызывала его. Я пришла сказать, что отказываюсь. Я не нуждаюсь в этой квартире.
Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Даже Дмитрий и Ирина онемели, переваривая услышанное.
– Что? – наконец выдавил Дмитрий.
– Я сказала, что не буду претендовать на квартиру, – четче повторила Марина, обретая уверенность. – Я нашла бабушку, потому что мне было интересно. Мне жаль, что так вышло. Я не хочу быть причиной… всего этого. – Она махнула рукой, охватывая и ссору, и общую атмосленность ненависти. – Я могу помочь. По деньгам или… или приходить, сидеть с ней. Чтобы вам было легче.
Анна смотрела на эту девушку, на её искренние, смущенные глаза. И впервые за много дней в её окаменевшей душе что-то дрогнуло. Не тепло, нет. Но что-то вроде горького изумления. Вся эта война, весь этот ад — а предполагаемая «виновница» приходит и говорит, что она не при чем. Что она отказывается. Искренне или нет — покажет время. Но этот ход был настолько неожиданным, что Анна почувствовала, как почва, на которой она стояла, снова закачалась. Теперь у неё был не просто враг в лице этой девушки. У неё появилась новая, непонятная переменная. Союзник? Или более тонкий игрок?
– Вам решать, – наконец сказала Анна, адресуясь ко всем. – Но сейчас Лидии Петровне нужен покой. И медицинская помощь. Пролежень начался. Нужен врач.
Этот сухой, медицинский факт, высказанный вслух, охладил пыл всех присутствующих. Они стояли в тесной прихожей: муж, жаждущий мести; сестра, полная злобы; молодая наследница, отказывающаяся от наследства; и она — жена, невестка, сиделка, которая перестала быть человеком, превратившись в холодную функцию. А в комнате лежала старая женщина, которая одним росчерком пера развязала эту войну всех против всех. И казалось, тиканье часов теперь отсчитывало уже не минуты, а последние крупицы чего-то общего, что когда-то можно было назвать семьей.
После ухода полиции в тесной прихожей повисло новое, еще более гнетущее напряжение. Анна молчала, наблюдая. Дмитрий и Ирина, казалось, не знали, как реагировать на заявление Марины. Их гнев, нацеленный на конкретного врага в лице невестки, вдруг лишился четкой мишени и разбился на осколки растерянности и недоверия.
– Отказываешься? – скептически протянула Ирина, впиваясь в девушку взглядом, будто пытаясь обнаружить обман. – Очень удобно. Сначала подсидишь, войдешь в доверие, а потом передумаешь. Таких схем мы насмотрелись.
– Я ничего не «подсиживала», – голос Марины дрогнул от обиды, но она держалась. – Я просто общалась с бабушкой. Она рассказала мне про семью, про войну, где служил дед… Я даже не думала о наследстве. Для меня это было… восполнением пустоты. Мне не хватало дедушки. А он, выходит, был и у меня.
Дмитрий фыркнул, но в его глазах промелькнула тень чего-то, кроме злобы. Может, воспоминание об отце. Он отвернулся, прошелся по тесному коридору.
– Слова… Всегда легко говорить красивые слова, когда тебе уже все записано, – проворчал он. – А на деле-то что? Мама там одна гниет, а мы тут выясняем, кто честнее.
– Именно поэтому я и пришла, – настойчивее сказала Марина. Она осторожно переступила порог, поставила цветы и конфеты на тумбу в прихожей. – Чтобы помочь. Я могу оплатить услуги профессиональной сиделки. Хотя бы на время. Или приходить самой после работы. У меня нет опыта, но я научусь. Чтобы Анна… чтобы все могли передохнуть.
Анна, до сих пор стоявшая у стены, наконец заговорила. Голос её звучал устало, но без прежней ледяной отстраненности.
– Пролежень уже второй стадии. Нужен не просто уход, а лечение. Нужен хирург или хотя бы грамотная медсестра для перевязок. И специальная противопролежневая система. Аренда стоит денег.
– Я найду, – быстро откликнулась Марина. – Дайте мне контакты врача, я все организую.
– Что за пафосный спектакль? – язвительно встряла Ирина. – Две жертвы обстоятельств нашли друг друга? Ты, – она кивнула на Анну, – решила, что с этой девочкой договориться проще, чем с нами? Она тебе квартиру потом щедро отщеплет за услуги?
– Да замолчи ты! – неожиданно рявкнул Дмитрий. Он был бледен. Возможно, слова о пролежне и необходимость врача дошли наконец до его сознания, отодвинув в сторону юридические склоки. – Мама… у нее действительно пролежень?
– Да, – коротко бросила Анна. – И учитывая скорость, с которой он образовался, и общее состояние, через неделю будет сепсис. Тогда вопрос о квартире решится сам собой. В пользу государства, если наследники не успеют вступить в права.
Эта жесткая, циничная констатация подействовала на всех как ушат ледяной воды. Даже Марина вздрогнула. Ирина приоткрыла рот, но не нашлась что сказать.
– Что делать? – спросил Дмитрий, и в его голосе впервые за все это время прозвучала не злоба, а беспомощность.
– Сейчас я позвоню в платную клинику, вызову специалиста, – сказала Марина, уже доставая телефон. – А вы… – она обвела взглядом Дмитрия и Ирину, – может, поможете финансово? Это ваша мать в конце концов.
Ирина заерзала, избегая взгляда.
– У меня сейчас напряженка с деньгами, кредиты…
– Я дам, – перебил Дмитрий. Он вытащил кошелек, отсчитал несколько купюр. – Вот. Пока на первое время. Но это не значит, что я…
– Ничего не значит, – оборвала его Анна. – Просто оплата услуг по спасению жизни вашей матери. Никаких обязательств на будущее это не накладывает.
Она взяла деньги и передала их Марине. Тот факт, что она доверила их девушке, а не бросила обратно Дмитрию, был красноречивее любых слов. Союз, пусть тактический и вынужденный, был заключен.
Пока Марина звонила в клинику, а Дмитрий и Ирина неловко топтались в прихожей, Анна прошла в комнату к свекрови. Та приоткрыла глаза. Она слышала весь сыр-бор у порога.
– Врача вызываем, – сухо сообщила Анна. – И сиделку. Профессиональную.
– Зачем? – прошептала Лидия Петровна. – И так сойдет…
– Не сойдет, – жестко парировала Анна. – Вы хотите умереть от заражения крови? Чтобы потом ваши дети судились с государством за квартиру?
– Они не придут… Они уже не придут ко мне, – в голосе старушки звучала бесконечная тоска.
– А вам что от них нужно? Их присутствие или чтобы они получили по заслугам? – не выдержала Анна. – Вы сами все расставили по местам. Теперь пожинайте.
Лидия Петровна смотрела на нее, и вдруг её глаза наполнились не слезами, а каким-то странным, поздним пониманием.
– Ты права. Я все испортила. Хотела как лучше… наказать их за равнодушие. А наказала тебя. И её, ту девочку… Она хорошая. Не виновата ни в чем.
В этот момент в комнату осторожно вошла Марина.
– Врач будет через час. Они отправляют машину. Сказали, не трогать рану, до их приезда.
Она подошла к кровати, села на краешек стула, который так долго был станцией Анны.
– Здравствуйте, бабушка. Я Марина. Помните, я к вам приходила?
– Помню, – Лидия Петровна слабо улыбнулась. – Чай с бергамотом пили. Ты про институт рассказывала.
В дверях комнаты, как тени, замерли Дмитрий и Ирина. Они наблюдали за сценой, которая была для них непонятной и от того еще более раздражающей: их мать улыбается чужой девушке, пока они стоят на пороге, словно изгои.
Дмитрий не выдержал. Он шагнул вперед.
– Мама. Послушай. Мы… мы, конечно, заняты. Но мы твои дети. Кровные. А она… – он кивнул на Марину, – она вообще никто. Плод греха отца. Ты действительно предпочитаешь ее нам?
Лидия Петровна медленно перевела взгляд с Марины на сына. И в этом взгляде не осталось ни капли прежней слабости или вины. Была только бесконечная усталость и твердое, непоколебимое решение.
– Она пришла ко мне, когда мне было одиноко. Не за квадратными метрами. А ты, Дмитрий, и ты, Ирина, приходили только за ними. Давно. Вы не мать свою навещали. Вы приходили проверять состояние… актива. Я все видела. Все понимала.
Ирина попыталась вставить слово:
– Мама, это не…
– Молчать! – голос Лидии Петровны, хриплый и слабый, прозвучал с неожиданной силой и властностью. Все замолчали. – Вы пришли не ко мне. Вы пришли за этой квартирой. Вы думаете, я старая и глупая и ничего не вижу? Вижу. И слышу. Вы хотели оформить опеку, чтобы отстранить Анну и продать квартиру из-под меня, пока я еще жива. Я знаю.
Дмитрий побледнел как полотно. Анна застыла, услышав новое, шокирующее откровение.
– Кто… кто тебе сказал эту чушь? – попытался отрицать Дмитрий, но его выдавшая его дрожь в голосе была красноречивее слов.
– Мне сказала жизнь. И ваши глаза, когда вы смотрите на эти стены. В них нет места для меня. Есть только оценка. – Она сделала паузу, собираясь с силами. – Уходите. И можете больше не приходить. Моё решение о завещании неизменно. Но если вы попробуете что-то оспаривать, если причините вред Анне или Марине… у меня есть кое-какие бумаги на ваши с Ирой кредиты, которые я когда-то поручалась. И я успею их передать тому, кто предъявит их банкам. Вам, наверное, не нужны дополнительные проблемы.
Это был удар ниже пояса. Расчетливый, холодный и абсолютно беспощадный. Лидия Петровна, оказывается, не была беспомощной жертвой. Она десятилетиями копила против детей свое оружие, и пустила его в ход в самый последний момент.
Дмитрий и Ирина стояли, пораженные. Их лица выражали смесь ужаса, ярости и полного краха всех планов. Они не нашли слов. Они просто развернулись и, не глядя ни на кого, вышли из комнаты, а через мгновение хлопнула входная дверь.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрипловатым дыханием Лидии Петровны. Марина смотрела на бабушку широко раскрытыми глазами, пораженная этой жестокой ясностью. Анна же чувствовала, как по её спине пробегает холодок. Она думала, что свекровь – марионетка в этой истории. Оказалось, та дергала за ниточки все это время. И теперь, обезоружив своих детей, она осталась один на один с двумя женщинами, которым нанесла непоправимый урон. Но в её взгляде, встретившемся с взглядом Анны, не было ни торжества, ни злобы. Была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и тихая просьба о пощаде, которую она уже не могла выговорить. Война была выиграна. Но стоила эта победа слишком дорого всем, кто находился в комнате.
После того, как Дмитрий и Ирина хлопнули дверью, в квартире наступила тишина, натянутая и хрупкая, как лед на луже ранней весной. Её нарушил лишь приглушенный стук колес машины скорой помощи во дворе. Врач приехал через сорок минут — молодой, но уже уставший хирург с добрыми глазами.
Осмотрев Лидию Петровну, он покачал головой.
– Пролежень серьезный, воспаление есть. Нужны ежедневные перевязки с антибактериальными мазями, системные антибиотики. И самое главное — постоянный профессиональный уход. Лежачего больного нельзя оставлять без движения. Я выпишу назначения, но вам нужна сиделка с медицинским образованием. Или патронажная служба.
Анна молча кивала. Марина тут же взяла инициативу, записала все рекомендации, договорилась о визитах медсестры на последующие дни. Она действовала четко и спокойно, не впадая в панику. Анна наблюдала за ней сбоку, и внутри у неё боролись два чувства: благодарность за помощь и глухое подозрение, что всё это — лишь тонко рассчитанный ход.
Однако дни, последовавшие за тем скандалом, постепенно развеивали её сомнения. Марина действительно приходила каждый вечер после работы. Она не брала на себя основную тяжесть, но помогала по-настоящему: покупала дорогие лекарства и средства по уходу, которые не могла позволить себе Анна, часами сидела в комнате со свекровей, читала ей вслух или просто рассказывала о своем дне. Она научилась делать перевязки под руководством медсестры. Лидия Петровна, казалось, немного оживала в её присутствии. Она меньше стонала, чаще смотрела на девушку с тихой, светлой печалью.
Анна же продолжала своё дежурство, но теперь уже не одна. Формальный холод в её действиях постепенно смягчился — не из-за внезапного прощения, а из-за элементарной человеческой усталости и того, что часть груза теперь несли другие плечи. Она разговаривала со свекровью, но разговоры эти были сухими, по делу: «Давление измерить?», «Суп подогреть?». Никаких душевных излияний. Та стена, что выросла между ними после находки завещания, оставалась, лишь в ней теперь были пробиты узкие бойницы для необходимого взаимодействия.
Через две недели состояние Лидии Петровны резко ухудшилось. Поднялась высокая температура, сознание стало спутанным. Приехавший врач развел руками: началась пневмония, классическая «больничная», осложнение длительной неподвижности. Организм, изношенный годами болезней, не боролся.
Последние три дня она почти не приходила в себя. Анна и Марина дежурили у кровати по очереди. Дмитрию и Ирине позвонили, но трубку они не взяли. Лишь на следующее утро Дмитрий прислал сухое смс: «Информируйте о результате».
Лидия Петровна умерла тихо, на рассвете, когда в комнате было еще полутемно. Её не стало между одним слабым вздохом и другим. Анна, сидевшая в кресле у окна, заметила эту разницу в тишине. Она подошла, проверила пульс, потом закрыла старушке глаза. Печали не было. Была пустота и странное чувство завершенности долгого, изматывающего пути.
Она позвонила Марине, потом в ритуальное агентство, номер которого нашла в интернете. Потом, после долгой паузы, набрала Дмитрия. Он ответил с первого раза.
– Ну?
– Лидии Петровны не стало. Час назад.
На том конце провода молчали несколько секунд.
– Хорошо. Я позвоню Ирине. Похороны… организуем мы. Не ваше дело. Пришлите адрес морга, куда заберут.
Он говорил ровно, будто докладывал о завершении проекта. Анна почувствовала, как последняя, тоненькая нить, связывавшая её с этим человеком, лопнула беззвучно.
– Хорошо, – так же ровно ответила она и сбросила.
Похороны прошли быстро и безлико. Пришло человек пятнадцать: пара соседей, дальние родственники, которых Анна видела раз в жизни. Дмитрий и Ирина стояли в стороне, в дорогих черных одеждах, их лица были закрыты масками безупречной скорби. Они не смотрели на Анну и Марину, стоявших с другой стороны могилы. Казалось, они хоронили не мать, а последнее препятствие на пути к заветным квадратным метрам.
Через неделю, в душном кабинете нотариуса Сергея Ивановича, собрались все действующие лица этой драмы. Воздух был спертый, пахло старыми книгами и пылью. Дмитрий и Ирина пришли вместе, их адвокат — немолодая женщина с жестким взглядом — разместилась рядом. Анна сидела одна у стены. Марина пришла последней, тихо прикрыв за собой дверь.
Нотариус, тот самый, что бывал в квартире, смотрел на собравшихся поверх очков. Он казался слегка уставшим от таких семейных спектаклей.
– Мы собрались для оглашения закрытого завещания Лидии Петровны Беловой, – начал он ровным, бюрократическим тоном. – Присутствуют наследники по закону первой очереди: сын Дмитрий Игоревич Белов и дочь Ирина Игоревна Белова. Также присутствуют лица, которые могут быть упомянуты в завещании: Анна Викторовна Белова и Марина Игоревна Соколова. Правильность данных подтверждаю?
Все молча кивнули. Дмитрий нервно постукивал пальцами по колену. Ирина не отрывала взгляда от стола, но всё её тело было напряжено, как пружина. Анна смотрела в окно. Марина сидела, опустив голову, скрестив руки на груди.
Нотариус вскрыл конверт с печатью, достал несколько листов. Он пробежался по ним глазами, и едва заметно его бровь дрогнула. Он откашлялся.
– Завещание составлено в полной дееспособности, заверено мною. Текст завещания… – он сделал паузу, давая всем внутренне собраться. – Всё своё имущество, а именно: квартиру по адресу… завещаю…
Он снова посмотрел на листок, будто проверяя себя.
– Завещаю в равных долях, по одной второй доле каждому: Соколовой Марине Игоревне и Беловой Анне Викторовне.
В кабинете наступила мертвая тишина, которую через секунду взорвал стул, с грохотом отодвинутый Дмитрием.
– Это что за фарс?! – его голос сорвался на крик. – Какая Анна Викторовна? Это же невестка! У неё нет никаких прав! И это… это новое завещание? А старое где?
– Данное завещание, – холодно произнес нотариус, – составлено и заверено неделю назад. Оно отменяет все предыдущие распоряжения завещателя, в том числе и то, на которое вы, видимо, ссылаетесь. Процедура соблюдена полностью, завещатель была в ясном уме, о чем имеется медицинское заключение, приложенное к делу.
– Медицинское заключение можно купить! – взвизгнула Ирина, вскакивая. – Это подлог! Её давление! – она ткнула пальцем в сторону Анны. – Она и эта аферистка уговорили маму на смертном одре!
– Гражданка, успокойтесь, – строго сказал нотариус. – Оскорбления и голословные обвинения неуместны. Если вы считаете завещание недействительным, вы вправе обратиться в суд в установленном порядке. Моя обязанность — огласить документ. Так вот: наследниками являются двое — Марина Соколова и Анна Белова. Никаких распоряжений в вашу пользу, Дмитрий Игоревич и Ирина Игоревна, завещание не содержит.
Адвокат Дмитрия и Ирины положила руку на папку.
– Мы, безусловно, будем оспаривать. Основания есть: недееспособность вследствие тяжелого заболевания, давление со стороны заинтересованных лиц. Суд назначит посмертную психолого-психиатрическую экспертизу.
– Это ваше право, – пожал плечами нотариус. – Но имейте в виду, последнее завещание было составлено в присутствии свидетеля, не являющегося заинтересованным лицом. Им была патронажная медсестра, Ирина Петровна Зайцева. Её показания и подпись также здесь.
Это было как удар обухом. Дмитрий побледнел. План с оспариванием по основанию «давления» дал трещину.
– А что… что там написано про причину? – тихо, впервые за всё время, спросила Анна. Её голос прозвучал хрипло.
Нотариус посмотрел на листок и зачитал дословно:
– «Свою квартиру я завещаю в равных долях Марине Игоревне Соколовой и Анне Викторовне Беловой. Марине — как родной крови, которая пришла ко мне без расчета, и в знак покаяния перед её матерью. Анне — в благодарность за годы ухода, терпения и человеческого достоинства, которое она сохранила, даже когда я, ослепленная обидой, поступила с ней несправедливо. Прошу их обеих простить старую, глупую женщину. Сыну и дочери ничего не оставляю. Они получили от нас с мужем всё, что могли: жизнь, образование, старт. Их равнодушие в последние годы моей жизни показало, что им нужны были не мы, а то, что мы могли им дать. Пусть теперь строят свою жизнь сами».
Тишина после этих слов была оглушительной. Даже адвокат опустила глаза. Дмитрий стоял, опустив голову, его плечи ссутулились. Ирина смотрела в окно, её щеки горели багровыми пятнами стыда и бессильной ярости. Эти слова, холодные и точные, как хирургический скальпель, вскрыли гнойник, который все они десятилетиями старались игнорировать.
Марина тихо плакала, уткнувшись в ладони. Анна же не чувствовала ни радости, ни торжества. Сквозь онемение до неё доходил только странный, горький смысл последней фразы свекрови: «…даже когда я, ослепленная обидой, поступила с ней несправедливо». Значит, та знала. Знала, что Анна нашла то первое завещание. Знала, что прекратила ухаживать. И, умирая, простила её за эту холодную месть, назвав её «человеческим достоинством».
– Юридические процедуры по принятию наследства вы можете начать через шесть месяцев, – деловито сказал нотариус, нарушая тягостное молчание. – Всю необходимую информацию и документы моя помощница выдаст вам на руки. На этом оглашение завершено.
Дмитрий первым двинулся к выходу, не глядя ни на кого. Ирина, бросив на Анну взгляд, полный такой немой ненависти, что, казалось, воздух зарядился током, последовала за ним. Их адвокат, собрав бумаги, сухо кивнула нотариусу и удалилась.
В кабинете остались трое: нотариус, Анна и Марина.
– Вам нужно будет взаимодействовать, – мягче сказал Сергей Иванович. – Половина квартиры каждой. Решайте сами — жить вместе, продавать, выкупать доли. Мои обязанности закончены.
Он вышел, оставив женщин наедине. Марина вытерла слезы, с трудом поднимая на Анну глаза.
– Я… я не ожидала. Я же говорила, что отказываюсь. Я не хочу ввязываться в это.
– Теперь это не только ваше решение, – устало сказала Анна. – Это её воля. Её последняя попытка что-то исправить. – Она поднялась с места. Ноги были ватными. – Давайте… давайте просто выйдем отсюда. Обсудим всё потом. Я не могу сейчас.
Они вышли из здания в серый, промозглый день. Анна глотнула холодного воздуха, но он не принес облегчения. Она получила половину квартиры, за которую заплатила годами своей жизни, здоровьем и верой в людей. Это была не победа. Это была страшная, горькая компенсация, пропитанная запахом лекарств, тихими стонами и последним, запоздалым раскаянием старухи, которую она перестала любить задолго до её смерти. И теперь ей предстояло делить эту призрачную победу с девушкой, которая была живым напоминанием о ещё одной старой, грязной семейной тайне. Впереди были только сложные решения и долгие, нескончаемые разговоры с юристами. А где-то позади, на холодном кладбище, осталась женщина, которая, наконец, обрела покой, навсегда разделив живых.
Прошло шесть месяцев. Ровно тот срок, что закон отводит для вступления в наследство. Эти полгода пролетели в тягучей, бумажной рутине. Юристы, заявления, походы в Росреестр. Дмитрий и Ирина подали иск об оспаривании завещания, но суд, рассмотрев медицинское заключение и показания медсестры-свидетеля, оставил его в силе. Апелляцию они не подавали. Возможно, поняли бесперспективность. Возможно, испугались угрозы матери насчёт кредитных поручительств. Их война закончилась тихо, без взрыва, лишь скрипом пера на судебном определении.
Квартира была продана быстро. Рынок не стоял на месте. Анна и Марина встретились у того же нотариуса, чтобы подписать договор купли-продажи и затем разделить деньги. Они общались за это время редко, только по делу. Слишком много призраков витало между ними.
После того как суммы, каждая на свой счет, были получены, Марина предложила встретиться. Не в кафе, а в сквере недалеко от той самой квартиры, которая теперь уже принадлежала другим людям.
Был прохладный осенний день. Листья желтели, но еще держались на ветках. Они сидели на холодной лавочке, и между ними лежала пауза, которую нужно было чем-то заполнить.
– Что будете делать? – первой спросила Марина. Она выглядела повзрослевшей, в её взгляде появилась неуверенная твердость.
– Купила маленькую студию на окраине. Однушку. Без долгов. Остальное… остальное пока на счету. Думаю открыть маленькое дело. Выпечка на заказ. У меня всегда неплохо получалось, – Анна сказала это просто, без ожидания одобрения.
– Это здорово. Я рада за вас, – Марина искренне улыбнулась. – А я… я часть денег отдала маме. Она всю жизнь в ипотеке жила. Остальное – на учебу. Пойду на курсы повышения квалификации. И… съехала от парня. Оказалось, мы с ним разные ценности преследуем.
Они помолчали, слушая, как шуршат под ногами прохожих опавшие листья.
– А они? – тихо спросила Анна, не уточняя, кто.
– Дмитрий, насколько я знаю, подал на развод. Через суд. Основание – «не сложились отношения». Ирина… Ирина, кажется, уехала в другой город. Пыталась в соцсетях писать гадости, но потом затихла. Видимо, поняла, что это только себя выставляет на показ.
Анна кивнула. Она не испытывала ни удовлетворения, ни жалости. Просто констатацию факта, как когда-то констатировала появление пролежня.
– Вы знаете, – Марина заговорила снова, с трудом подбирая слова, – я до сих пор не могу понять её. Бабушку. Зачем она всё это устроила? Можно было просто оставить всё вам. Или мне. Зачем была эта жестокая ловушка для всех?
– Чтобы расставить всё по местам, – глухо ответила Анна. Она смотрела куда-то вдаль, на голые ветки деревьев. – Чтобы каждый получил по заслугам. Она была старомодна. Верила в высшую справедливость. Сын и дочь – равнодушие. Я – терпение, перешедшее в отчаяние. Вы – невинность, ставшая разменной монетой. Она всех нас наказала. И себя в первую очередь. Просто мы отделались деньгами и нервами. А она – жизнью.
– Вы её простили?
Вопрос повис в воздухе. Анна долго молчала.
– Не знаю. Думаю, что прощение – это не одномоментный акт. Это процесс. Я перестала её ненавидеть. Иногда даже вспоминаю какие-то хорошие моменты, самые ранние, когда она была просто свекровью, а не моим крестом. Но забыть… забыть тот ужас, ту пустоту, когда я нашла то первое завещание, я не смогу никогда. Я купила на эти деньги свободу, Марина. Но они пахнут лекарствами и отчаянием. Это странная свобода.
Марина вздохнула.
– Я её жалею. И… благодарна ей. За то, что она открыла мне правду о деде. За то, что позволила мне узнать её. И за то, что свела меня с вами. Хотя обстоятельства, конечно, ужасные.
– Да, – согласилась Анна. – Ужасные.
Они посидели еще немного, пока холод не начал пробираться сквозь одежду.
– Будете общаться? – спросила Анна, поднимаясь.
– Если вы не против. Не как родственники. Как… как знакомые, пережившие одно и то же стихийное бедствие. Может, за кофе как-нибудь. Без воспоминаний. Просто так.
Анна кивнула. Это было честно. Никаких ложных надежд на семью. Просто две одинокие женщины, связанные странной, болезненной историей.
– Давайте так. Позвоните как-нибудь.
Они разошлись в разные стороны сквера. Анна шла медленно, не оглядываясь. Она дошла до своей новой студии — маленькой, но светлой, на высоком этаже. Здесь пахло свежим ремонтом и свободой. Здесь не было ни одного предмета из той квартиры. Она всё оставила там, продала с ней или выбросила. Начинала с чистого листа.
Вечером, закончив раскладывать вещи по полкам, она села на подоконник, смотря на зажигающиеся в городе огни. На кухне стояла новая, недорогая духовка. Завтра она купит муку, яйца, масло. Начнет с простого бисквита.
Она получила свои квадратные метры. Но по ночам ей всё ещё иногда снился один и тот же сон. Она в той старой квартире. В комнате стоит тяжелый запах болезни. Она заходит в комнату, а кровать пуста. И она понимает, что забыла что-то сделать — дать лекарство, перевернуть, поставить градусник. И просыпается от собственного учащенного сердцебиения, в холодном поту, и несколько секунд не может понять, где она, и ей кажется, что сейчас из темноты донесется хриплый кашель.
Потом сознание возвращается. Тишина. Её тишина. Ничьих больше ожиданий, ничьих обид, ничьих манипуляций.
Она взяла с подоконника чашку с чаем, который уже успел остыть. Сделала глоток. Грусть, которая сидела в ней где-то глубоко, не была острой. Она была разлита по всему существу, как этот осенний туман за окном. Грусть по потерянным годам. По вере в людей, которую уже не вернуть. По той Анне, которая когда-то искренне верила, что семья — это самое важное, и что её жертвенность оценят.
Та Анна умерла в тот день, когда прочитала чужие паспортные данные в синей папке. Родилась другая. Более жесткая. Более одинокая. Более реальная.
Иногда она думала: а что было бы, если бы она не заглянула в тот шкаф? Прожила бы ещё год, два, дождалась бы смерти свекрови, а потом столкнулась бы с тем, что её, не прописанную, с чемоданом вещей выставляют за порог Дмитрий и Ирина, а наследницей является незнакомая девушка? Возможно. И тогда её крах был бы еще страшнее.
Её поступок — холодный, расчетливый отказ от ухода — был местью. Низкой, человеческой местью. И эта месть, как ни парадоксально, стала тем, что её в итоге спасло. Потому что она показала Лидии Петровне её настоящую, не приукрашенную жертвенность. И та, в свой час, эту жертвенность оценила. Оценила именно в момент её прекращения.
Это был страшный, извращенный обмен. Её человечность на её же свободу.
Анна допила холодный чай. Встала, помыла чашку. Завтра будет новый день. Ей нужно будет искать поставщиков для кондитерских ингредиентов, думать о рекламе в интернете, привыкать жить одной. Иногда она будет встречаться с Мариной. Разговаривать о жизни, но не о прошлом. Иногда, возможно, будет смотреть на телефоне, как Дмитрий, по словам общих знакомых, женился на коллеге и взял новую ипотеку. И чувствовать при этом лишь тихое, далекое сожаление о том, что когда-то они были другими людьми.
Она выключила свет в комнате и легла в новую, свою собственную кровать. За окном шумел город, живой и равнодушный. Она закрыла глаза. Сны, возможно, придут снова. Но теперь, проснувшись, она будет знать точно: этот запах лекарств — лишь воспоминание. А тишина в квартире — это её тишина. Купленная и оплаченная сполна.
Ей не было стыдно. Ей было очень, очень грустно. Но это была её грусть. И её жизнь. Впервые за долгие-долгие годы — совершенно, безраздельно её.