Мы гадали не потому, что верили в чертовщину, а потому что в девяносто шестом году верить больше было не во что. Ни в страну, ни в мужчин, ни в то, что диплом филолога кого-то прокормит. Мы хотели чуда, а получили похмелье длиною в жизнь и одного мужика на троих, которого даже врагу не пожелаешь.
***
— Ты либо лей, либо пей! У нас воска осталось на два плевка, а ты сидишь, медитируешь, как Будда под лопухом! — заорала Инка, выхватывая у меня турку.
— Не ори, истеричка, — лениво отозвалась я, поправляя сползшую бретельку. — Таинство требует тишины. И коньяка.
Мы сидели на кухне Инкиной коммуналки на Васильевском острове. Январь девяносто шестого лютовал за окном, заклеенным бумажными полосками, а внутри пахло жареной картошкой, старым паркетом и дешевыми духами «Кобра».
Нас было трое. Я — Вероника, «девушка с амбициями и без царя в голове», как говорила моя мама. Инка — хозяйка этой роскошной жилплощади с высокими потолками и соседом-алкоголиком дядей Мишей. И Леночка.
Леночка была нашей совестью. Тихая, в очках с толстыми стеклами, вечно влюбленная в какого-нибудь поэта Серебряного века, она сидела на табуретке, поджав ноги, и с ужасом смотрела на наши манипуляции.
— Девочки, это грех, — пропищала она, поправляя очки. — Батюшка сказал, что гадание — это обращение к лукавому.
— Твой батюшка пусть сам на стипендию поживет, а потом про лукавого рассказывает, — фыркнула Инка, с остервенением растапливая церковную свечку в ложке над газовой горелкой. — Мне нужно знать. Точно знать.
— Что знать? — я потянулась за сигаретой. — Вернется ли к тебе этот твой... как его... Артурчик? Инка, он у тебя магнитофон вынес. И шубу мамину. Какой, к черту, суженый? Это уголовник обыкновенный, вид сбоку.
Инка резко повернулась. Её рыжие, крашенные хной волосы взметнулись пламенем. Глаза, зеленые и злые, сузились.
— Заткнись, Вера. Ты просто завидуешь. У нас — страсть. А у тебя что? Твой Виталик? Инженер с окладом в три копейки и мамой, которая звонит каждые полчаса проверить, надел ли он рейтузы?
— Не рейтузы, а кальсоны, — обиделась я. — И он надежный.
— Надежный, как чугунная батарея. И такой же холодный, — Инка вылила расплавленный воск в миску с водой. — Смотрите! Ну? Что там?
Мы склонились над миской. В мутной воде плавал бесформенный желтый блин.
— Похоже на ежа, — констатировала Леночка.
— Какой еж?! Это корона! — взвизгнула Инка. — Точно корона! Значит, богатый будет. Или знаменитый. Или Артур вернется и станет королем ларьков.
— Ага, королем бутылок, — пробормотала я. — Лена, твоя очередь. Лей давай.
Леночка дрожащими руками взяла ложку. Воск зашипел, касаясь воды. Получилась какая-то загогулина.
— Эмбрион, — безжалостно припечатала Инка. — Залетишь в этом году, Ленка. Готовь пеленки.
Леночка покраснела так, что стала сливаться с кухонными занавесками в цветочек.
— Ну уж нет! Я берегу себя для мужа.
— Для мужа она бережет, — передразнила Инка, наливая нам по рюмке коньяка «Белый аист», который на вкус был как жженый сахар с клопами. — Мужики, Ленка, они не крепость брать любят, а в открытые ворота заходить. Учись, пока я жива. Вера, давай зеркала.
— Может, не надо? — я поежилась. — Воск — это одно, а зеркала... Жутко как-то. Дядя Миша вон говорит, что в зеркалах души застревают.
— Дядя Миша у тебя в туалете застревает каждое утро, — отрезала Инка. — Тащи. Я хочу коридор. Хочу увидеть его лицо.
Мы притащили из комнаты старое трельяжное зеркало и поставили его напротив маленького, настенного. Зажгли свечи. Электричество Инка вырубила для атмосферы. Тени заплясали по стенам, превращая облупленную штукатурку в зловещие фрески.
— Садись, — скомандовала Инка мне. — Ты у нас самая скептичная. Вот и проверим.
Я села.
С двух сторон — бесконечные отражения меня. Уставшей, с синяками под глазами, в растянутом свитере. «Господи, — подумала я, — и на это кто-то должен клюнуть?»
— Суженый-ряженый, приди ко мне ужинать, — прошептала я, чувствуя себя полной идиоткой.
Тишина. Только ходики тикают, да за стеной дядя Миша кашляет так, будто выплевывает легкие.
Я всматривалась в темный коридор. И вдруг мне показалось, что там, в глубине, кто-то есть. Движение. Тень.
— Вижу... — выдохнула я, сама не ожидая от себя.
— Кого?! — Инка вцепилась мне в плечо когтями.
— Мужик какой-то. Высокий. В пиджаке. Только лицо... размытое.
На самом деле, это была игра воображения. Или блик от свечи. Но в тот момент, наэлектризованные ожиданием, коньяком и Инкиным безумием, мы готовы были увидеть хоть Папу Римского.
И тут в коридоре — в реальном коридоре коммуналки — раздался грохот. Кто-то со всей дури долбил во входную дверь.
— Открывай, сука! Я знаю, что ты там!
Инка побелела.
— Артур...
— Ты же говорила, он сидит? — прошептала Леночка, сползая под стол.
— Выпустили... — губы у Инки дрожали. — Девочки, тушите свечи! Быстро!
Дверь сотрясалась от ударов. Хлипкий замок жалобно скрипел.
— Инка! Я сейчас дверь вынесу! — орал голос из подъезда. — Где мои деньги?
— Нет у меня денег! — крикнула Инка, срываясь на визг. — Уходи! Я милицию вызову!
— Вызывай! Вместе поржем!
Удар. Еще удар. Дверь распахнулась с треском, вырвав клок косяка. В кухню ввалился он. Артур. Не принц, не король ларьков. Пьяный, злой, в грязном пуховике.
Он обвел нас мутным взглядом. Увидел свечи, зеркала, миску с воском.
— Ведьмы, б... — сплюнул он на пол. — Шабаш устроили? Инка, деньги где?
— Нету... — пролепетала подруга.
Артур шагнул к столу, смахнул зеркала. Звон разбитого стекла в тишине прозвучал как выстрел. Осколки брызнули во все стороны. Один, крупный, острый, полоснул Леночку по ноге. Она тоненько взвизгнула.
— Пошли вон отсюда, курицы, — рыкнул Артур, хватая Инку за волосы. — А с тобой у нас разговор будет. Интимный.
Я схватила Леночку за руку.
— Бежим!
Мы вылетели в коридор, похватав куртки, даже не обувшись толком. Леночка хромала, оставляя на паркете капли крови. Сзади слышались крики Инки и глухие удары.
Мы выбежали на мороз, в тапочках, в расстегнутых куртках.
— Надо милицию... — стучала зубами Леночка.
— Не надо, — я тащила её к метро. — Сама разберется. Это её «суженый». Нагадала, дура.
***
Той ночью мы ночевали у меня. Мама охала, бинтовала Леночке ногу, поила нас чаем с малиной и ругала Инку последними словами.
— Я же говорила! — причитала она. — Связалась с бандитом! Девки, учитесь на чужих ошибках! Замуж надо выходить за интеллигентных людей!
Утром позвонила Инка. Голос был хриплый, но странно довольный.
— Жива? — спросила я сухо.
— Жива. Он проспался, извинился. Цветы принес. Знаешь, Вер, он меня любит. Просто жизнь у него тяжелая. Нервы.
— Нервы лечат в клинике, а не кулаками, — отрезала я. — Лена хромает. Ты зеркало разбила.
— К счастью! — рассмеялась Инка. — Слушай, Вер, он мне кольцо подарил. Золотое. С камушком.
Я повесила трубку. Меня тошнило. От её глупости, от нашей беспомощности, от запаха воска, который, казалось, въелся в кожу.
***
Прошло три года. Девяносто девятый.
Мы закончили институт. Жизнь раскидала, но не далеко.
Я работала в редакции заштатной газетенки, писала гороскопы и советы садоводам. Виталик-инженер благополучно исчез с горизонта, женившись на дочке начальника цеха. Я была одна, гордая и злая.
Леночка работала в библиотеке, носила все те же очки и все так же ждала принца, читая Цветаеву. Нога у неё зажила, но остался шрам — тонкая белая полоска на щиколотке.
А Инка... Инка процветала. Артур поднялся. Из мелкого рэкетира превратился в «авторитетного бизнесмена». Они купили квартиру в центре, Инка ходила в соболях и ездила на красной «Тойоте».
Она позвонила мне в ноябре.
— Верка! Приезжай! Срочно! В ресторан «Плакучая ива». Я замуж выхожу!
— За Артура? — удивилась я. Они жили вместе уже сто лет, я думала, штамп им не нужен.
— Нет! — в голосе Инки звенел триумф. — Артур — это прошлое. Я встретила ЕГО. Того самого. Из зеркала!
— Инка, ты пьяна?
— Трезва как стекло! Приезжай, увидишь!
Я поехала. Любопытство — страшная сила, сильнее здравого смысла.
В ресторане было шумно, дорого и пошло. Шансон, дамы в люрексе, мужчины с барсетками. Инка сидела за центральным столиком, сияющая, в платье, которое стоило, наверное, как моя годовая зарплата.
Рядом с ней сидел Он.
Я замерла. Высокий. В дорогом пиджаке. Лицо... красивое, но какое-то холодное, застывшее, как маска.
— Знакомься, Вера! Это Вадим.
Вадим поднялся, поцеловал мне руку. Губы у него были сухие и холодные.
— Очень приятно. Инна много о вас рассказывала. Вы та самая подруга, которая умеет гадать?
Я поперхнулась воздухом.
— Мы просто дурачились.
— А Инна верит, — он улыбку, но глаза остались ледяными. — Говорит, вы её судьбу предсказали. Корону в воске увидели.
Я посмотрела на Инку. Она светилась.
— Представляешь, Вер! Вадим — банкир. Настоящий. Мы познакомились неделю назад. Он мне сразу предложение сделал!
— А Артур? — тихо спросила я, пока Вадим отвлекся на официанта.
Лицо Инки на секунду ожесточилось.
— Артур в прошлом. Он... он не понял своего счастья. Вадим решил все мои проблемы. Артур больше не побеспокоит. Никогда.
Мне стало жутко. «Никогда» прозвучало как приговор.
— Инна, это слишком быстро. Ты его не знаешь.
— Я ждала его всю жизнь! — прошипела она. — Помнишь гадание? Коридор? Я тогда тоже кого-то видела, просто боялась признаться. Это был он! Я чувствую!
Свадьба была через месяц. Роскошная, с цыганами и медведями. Леночка была подружкой невесты, плакала от умиления и ловила букет. Я пила шампанское и смотрела на Вадима.
Он был идеален. Слишком идеален. Внимательный, щедрый, вежливый. Но каждый раз, когда я ловила его взгляд, мне хотелось перекреститься, хотя я была атеисткой. В его глазах была пустота. Черная, зеркальная пустота.
В разгар веселья ко мне подошла мама Инки, тетя Валя. Она постарела, осунулась.
— Верочка... — она схватила меня за руку. — Мне страшно.
— Почему, теть Валь? Инка счастлива, жених богатый.
— Он... он странный. Он запретил мне приходить к ним домой без звонка. И... он зеркала все в доме поменял.
— В смысле?
— Заказал огромные, во всю стену. В спальне, в гостиной, даже в туалете. Говорит, любит видеть красоту Инночки отовсюду. А мне жутко. Как в склепе зеркальном.
Я посмотрела на молодоженов. Вадим что-то шептал Инке на ухо, она смеялась, запрокидывая голову. Её отражение в огромном зеркале банкетного зала смеялось тоже. Но на секунду, всего на долю секунды, мне показалось, что отражение перестало смеяться раньше, чем сама Инка. И посмотрело на меня. Злобно.
— Это паранойя, — сказала я себе. — Меньше надо пить.
Но когда я выходила курить на улицу, я увидела, как к черному ходу ресторана подъехала милицейская машина. Двое ментов вывели кого-то в наручниках.
Это был Артур. Избитый, грязный.
Я спряталась за колонну.
К машине подошел Вадим. Без пальто, в одном пиджаке. Он что-то сказал ментам, сунул им пухлый конверт. Потом подошел к Артуру, взял его за подбородок и посмотрел в глаза.
Артур, тот самый бешеный Артур, который выносил двери, затрясся. Он плакал.
— Я понял... я все понял... я исчезну... — бормотал он.
Вадим улыбнулся. Той самой мертвой улыбкой.
— Исчезни. Чтобы даже отражения твоего в этом городе не осталось.
Он повернулся и пошел обратно в тепло, к гостям и невесте. А я стояла на морозе, и мне казалось, что холод идет не от снега, а от этого человека.
Инка получила свою корону. Но она забыла, что короны иногда бывают терновыми. Или, в её случае, ледяными.
***
В гости к Инке мы попали только через полгода после свадьбы. До этого — «ремонт», «Вадим устал», «мы на Мальдивах». Обычные отговорки, когда хочешь отсечь прошлое, пахнущее жареной картошкой и коммуналкой.
Но в мае она позвонила.
— Девочки, приезжайте. Вадима не будет. У него командировка. Я... я скучаю.
Голос у неё был такой тонкий, звенящий, как хрусталь, по которому вот-вот пойдут трещины.
Новая квартира Инки была не на Васильевском, а в элитном новострое на Крестовском. Охрана на входе смотрела на мои стоптанные туфли и Леночкин берет из ангорки как на биологическое оружие.
— К Вадиму Сергеевичу? Паспорта.
Мы поднялись на лифте, отделанном зеркалами. Леночка прихорашивалась, пытаясь замазать прыщик на подбородке.
— Не старайся, — буркнула я. — Там, наверху, всё равно почувствуешь себя замарашкой.
Дверь открыла домработница в униформе. А за ней вышла Инка.
Я не узнала подругу.
Нет, это была она. Рыжие волосы, зеленые глаза. Но из неё словно выкачали всю жизнь, заменив её филлерами и ботоксом, который только входил в моду. Она была худая, болезненно-прозрачная, в шелковом халате, который стоил дороже моей почки.
— Привет, мои родные! — она кинулась нам на шею.
От неё пахло холодом и дорогим кондиционером.
Квартира была огромной и пустой. Белые стены, белая мебель и зеркала. Они были везде. Огромные, от пола до потолка. Ты делаешь шаг — и видишь себя с трех сторон. Ты садишься на диван — и видишь своё отражение напротив.
— Нравится? — спросила Инка, нервно теребя пояс халата. — Вадим сам дизайн придумал. Стиль «хай-тек».
— Стиль «операционная», — вырвалось у меня.
Мы сели пить чай. Фарфор был тончайший, пирожные — из французской кондитерской. Но кусок в горло не лез.
Инка говорила без умолку, но всё о вещах. О новой шубе, о машине, о том, что Вадим хочет купить дом в Испании. Она тараторила, словно боялась тишины.
— А как... как вы живете? — спросила Леночка, откусывая крошечный кусочек эклера. — Ну, душевно?
Инка замерла. Её взгляд метнулся к зеркалу на стене. Потом к другому.
— Душевно... — повторила она. — Вадим очень заботливый. Он... он хочет, чтобы я была идеальной.
Она вдруг закатала рукав халата. На запястье красовался массивный золотой браслет, похожий на наручники.
— Подарок. На месяц свадьбы. Красиво, да?
— Тяжелый, наверное? — спросила я.
— Очень. Я его не снимаю. Вадим просил не снимать. Никогда.
— Даже в душе? — удивилась Леночка.
— Даже в душе. Он говорит... это символ нашей связи.
И тут зазвонил телефон городской, стильный аппарат на стене.
Инка вздрогнула так, что чашка звякнула о блюдце.
— Тише! — шикнула она нам, хотя мы молчали.
Она схватила трубку.
— Да, любимый. Да, Вадик. Конечно. Нет, я ничего не ела, только салат. Да, девочки здесь. Мы пьем чай. Нет, никакого алкоголя, ты что. Да. Я люблю тебя. Жду.
Она повесила трубку. На лбу у неё выступила испарина.
— Он... он знает? — спросила я. — Откуда он знает, что мы пьем чай?
Инка обвела глазами комнату. И тут я заметила. В углу, под потолком, мигал крошечный красный огонек. Камера. И еще одна — в прихожей.
— Он беспокоится о моей безопасности, — быстро сказала Инка, но в глазах у неё плескался животный ужас. — Время неспокойное. Бандиты, конкуренты... Он смотрит. Всегда смотрит.
— Инка, это тюрьма, — сказала я прямо. — Ты под колпаком.
— Зато в золотом! — взвизгнула она, и в этом визге я узнала прежнюю, базарную Инку. — Ты завидуешь, Вера! Ты до сих пор пишешь свои гороскопы за копейки и носишь колготки со стрелками! А у меня — всё!
— У тебя муж — маньяк, — парировала я. — Он контролирует каждый твой шаг. Что ты ешь, с кем говоришь. Это не любовь, это владение вещью.
— Уходи, — прошептала Инка.
— Что?
— Уходите! Обе! Быстро! Он сейчас приедет! Он пошутил про командировку! Он проверял меня!
Она вскочила, начала выталкивать нас в коридор.
— Инна, успокойся! — пыталась вразумить её Леночка.
— Вон! — Инка сунула мне в руки мою сумку. — И не звоните мне больше, пока я сама не позвоню! Вы всё портите! Вы не понимаете правил!
Мы вылетели из квартиры как ошпаренные. Пока ждали лифт, я слышала, как за дверью Инка рыдает.
— Что это было? — прошептала Леночка, когда мы вышли на улицу, под серый питерский дождь.
— Это, Лена, плата по счетам, — я закурила, хотя бросала уже третий раз. — Помнишь гадание? «Корона». Вот она и получила корону. Только корона эта давит на мозги так, что череп трещит.
— А я? — вдруг спросила Леночка. — У меня был эмбрион. Значит, я тоже... получу своё?
Я посмотрела на неё. Маленькая, нелепая, в этом дурацком берете.
— Ленка, беги. Если встретишь мужика — беги. Ничего хорошего нам этот воск не нагадал.
Но Леночка не побежала. Она замерла, глядя на афишу на столбе. «Поэтический вечер. Молодые дарования Петербурга».
— Я пойду, — сказала она твердо. — Мне нужно развеяться.
Я не стала её держать. А зря.
***
Леночкин «эмбрион» обрел плоть и кровь через три месяца.
Его звали Вениамин. Веня. Тонкий, звонкий, с грязными волосами и томиком Бродского под мышкой. Он читал стихи о тлене и смерти, пил портвейн и жил в дворницкой, потому что был «выше материального».
Леночка, наша святая Леночка, влюбилась как кошка.
Она кормила его котлетами, стирала его носки, слушала его бредни про то, что мир его не понимает.
— Вера, он гений! — сияла она, сидя у меня на кухне. — У него такая тонкая душа!
— У него тонкий кошелек и толстая наглость, — ворчала я. — Лен, он живет за твой счет. Ты библиотекарша, ты сама на макаронах сидишь.
— Деньги — это тлен! — патетично восклицала она.
А в октябре она пришла ко мне чернее тучи.
— Я беременна.
Я молча налила ей водки.
— Веня рад? — спросила я, зная ответ.
Леночка разрыдалась.
— Веня... Веня сказал, что ребенок убьет его музу. Что быт заест его талант. Он... он ушел. Сказал, что ему нужно пространство для творчества. Собрал вещи и ушел к какой-то поэтессе из Купчино.
— Вот урод, — я стукнула кулаком по столу. — Адрес есть? Я ему сейчас музу в одно место засуну.
— Не надо, — Леночка вытерла нос рукавом. — Я... я буду рожать. Это же знак, Вер. Помнишь воск? Эмбрион. Это судьба.
— Ленка, на что ты будешь его растить? На зарплату библиотекаря? Дефолт был два года назад, цены растут! Ты с голоду помрешь!
— Мама поможет...
— У мамы пенсия — слезы.
Мы сидели молча. Ситуация была патовая. Аборт Леночка делать не будет — грех. Рожать — нищета.
И тут зазвонил мой телефон. Городской.
— Алло? — рявкнула я.
— Верочка? Привет. Это Инна.
Голос был спокойный, даже веселый. Словно не было той истерики полгода назад.
— Привет, — насторожилась я. — Вадим разрешил позвонить?
— Вадим — золотой человек. Мы помирились. Слушай, я знаю про Лену.
Я чуть трубку не уронила.
— Откуда?
— Мир тесен, — уклончиво ответила Инка. — Лена ведь на учете в консультации №5? У Вадима там связи. Главврач — его должник.
Я похолодела. Вадим следил не только за женой. Он следил за всеми нами. Мы были букашками в его банке.
— Чего ты хочешь?
— Помочь. Приезжайте завтра к нам. Вадим хочет сделать предложение.
— Какое еще предложение?
— От которого нельзя отказаться. Лена ведь хочет ребенка? А денег нет. Вадим решит проблему.
На следующий день мы снова были в зеркальном царстве.
Вадим встретил нас сам. В домашнем кашемировом свитере он выглядел почти уютно, если не смотреть в глаза. Глаза были те же — два осколка льда.
Инка порхала вокруг, подливая чай. Она снова выглядела идеально, но теперь в её движениях была какая-то механичность. Заводная кукла.
— Елена, — Вадим сразу перешел к делу. Голос у него был тихий, вкрадчивый. — Я знаю вашу ситуацию. Подонок бросил, денег нет, перспективы туманны.
Леночка сжалась в кресле.
— Я справлюсь...
— Не справитесь, — мягко перебил он. — Вы будете жить в нищете. Ребенок будет донашивать вещи за соседскими детьми. Вы будете ненавидеть себя и его.
— Зачем вы это говорите? — прошептала Леночка.
— Затем, что я предлагаю альтернативу. Полное обеспечение. Лучшая клиника. Роды в Швейцарии. Квартира. Няня. Деньги на счету.
Леночка подняла голову. В очках блеснула надежда.
— Вы... вы дадите мне денег? Просто так?
Вадим улыбнулся. И от этой улыбки у меня волосы на затылке зашевелились.
— Не просто так. У нас с Инной... есть проблема. Мы не можем иметь детей. Здоровье Инночки, знаете ли...
Инка опустила глаза и начала с остервенением размешивать сахар в пустой чашке.
— Вы родите этого ребенка, — продолжил Вадим. — Мы запишем его на нас. Вы будете рядом. Вы будете... скажем так, крестной мамой. Гувернанткой. Теткой. Кем угодно. Вы будете видеть его каждый день, жить в соседней квартире, которую я вам куплю. Но официально — это будет наш сын. Или дочь.
В комнате повисла тишина. Звенящая, страшная.
— Вы хотите купить моего ребенка? — голос Леночки сорвался на визг.
— Я хочу купить ему будущее, — жестко отрезал Вадим. — И вам тоже. Подумайте, Лена. Воск предсказал эмбрион. Но воск не сказал, чей он будет. Может, вы просто сосуд?
Он знал. Он знал про гадание. Инка всё ему рассказала. Он использовал нашу глупую игру против нас.
— Нет! — закричала Леночка. — Никогда! Это мой ребенок!
Она вскочила.
— Вера, пошли!
Мы направились к двери. Вадим даже не пошевелился. Он просто сказал нам в спину:
— Вы вернетесь, Лена. Когда коллекторы придут выбивать долги вашего поэта. Он ведь взял кредит на ваше имя, пока вы спали. Паспорт-то лежал в тумбочке.
Леночка застыла. Обернулась. Лицо её было белым как мел.
— Что?
— Пять тысяч долларов, — скучающим тоном сообщил Вадим. — У серьезных людей. Срок — завтра. Или деньги, или... ну, вы знаете, как это бывает.
Он взял с тарелки виноградину и отправил в рот.
— Так что, Леночка? Договор?
Инка сидела неподвижно, глядя в своё отражение в полированном столе. По её щеке, прямо по слою тонального крема, текла слеза.
Леночка посмотрела на меня. В её глазах я увидела, как рушится мир.
— Я согласна, — прошептала она.
— Вот и умница, — Вадим встал. — Инна, проводи гостей. И вызови нотариуса. Будем оформлять «эмбрион».
Когда мы выходили, я обернулась. Вадим подошел к Инке, положил руку ей на плечо и сжал. Сильно.
— Видишь, дорогая? — сказал он, глядя на нас. — Судьбу можно купить. Если знать цену.
Мы вышли в холодную питерскую ночь. Леночка не плакала. Она просто шла, глядя под ноги, и тихо повторяла:
— Я его продала... Я его продала...
А я думала о том, что гадание сбывается. Только совсем не так, как в сказках. Воск плавился, меняя форму, а теперь плавились наши жизни, стекая в форму, отлитую Вадимом. И в этой форме нам было очень, очень тесно.
***
Роды были в Женеве. Вадим, человек слова и дела, оплатил всё: палату с видом на озеро, лучших врачей, даже музыку Моцарта во время схваток.
Я не поехала. У меня не было загранпаспорта, денег и, честно говоря, желания видеть этот театр абсурда. Я осталась в Питере, грызть ногти и писать заметки про то, как правильно удобрять фикусы.
Вернулись они через месяц.
Леночка позвонила мне сразу.
— Приходи.
В этот раз встреча была не в зеркальном склепе Инки, а в квартире этажом ниже. Вадим сдержал слово: купил Лене «двушку» в том же доме. Ремонт там был попроще, без золотых унитазов, но с евростандартом.
Дверь открыла Лена. Она похудела так, что очки занимали половину лица. Глаза были красные, сухие, как пустыня Гоби.
Я прошла внутрь и огляделась. В квартире пахло не жильем, а гостиничным номером. И было тихо. Пугающе тихо.
— А где... — начала я, заглядывая в пустую комнату, которая могла бы стать детской, но сейчас там стояла только сушилка для белья. — Где Антон?
Лена горько усмехнулась и указала пальцем в потолок.
— Там. В раю. У законных родителей.
— Ты что, даже не спишь с ним?
— Я — кормилица, Вер. Обслуга. Вадим сказал, что ребенку нужен режим и стерильность. А я... я «подрядчик». Я прихожу по часам. Поднимаюсь на лифте, кормлю под присмотром камер, сцеживаюсь и ухожу обратно в свою конуру.
— А остальное время?
— А остальное время с ним няня. И Инка. Она... она играет в маму. Качает его, гуляет с коляской во дворе на закрытой территории, куда мне вход запрещен без вызова. А я смотрю в окно сквозь жалюзи.
Лена вдруг засуетилась, полезла под диванную подушку.
— Хочешь посмотреть? У меня есть. Только тихо.
Она достала дешевую «мыльницу» — пленочный фотоаппарат. Руки у неё тряслись.
— Я тайком снимаю. Когда няня отворачивается. Или когда Вадима нет. Смотри.
Она протянула мне пачку свежераспечатанных фотографий. Снимки были плохие: смазанные, сделанные впопыхах, иногда против света.
На одном — крошечная пяточка. На другом — часть уха и вихор волос. На третьем — спящее лицо, перекрытое тенью от решетки кроватки.
— Вот здесь он улыбается, видишь? — шептала Лена, тыча пальцем в размытое пятно. — Это он мне улыбался. Точно мне. Инка в тот момент вышла за памперсом. А вот здесь он зевает...
Она перебирала эти жалкие, ворованные кадры так, словно это были алмазы.
— Вадим не разрешает фотографировать, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Говорит, вспышка вредна для сетчатки. И вообще... «персонал не должен иметь личных архивов хозяйской семьи». Представляешь? Я для него персонал, Вер. Биоробот с функцией лактации.
Она прижала фотографии к груди, и я увидела, как одна слеза упала прямо на глянцевую бумагу, туда, где был запечатлен пухлый кулачок её сына.
— Я их прячу. Под матрасом, в вентиляции. Если няня найдет — доложит. И тогда меня уволят. Отлучат. Я больше его не увижу.
Я села на диван, чувствуя, как меня накрывает волна бешенства. В квартире не было ни одной игрушки, зато была пачка подпольных снимков собственного ребенка.
— Лен, это извращение. Ты же с ума сойдешь.
— Я уже сошла, Вера. Когда подписала тот отказ в роддоме. Вадим стоял рядом и улыбался. А потом дал мне чек. Знаешь, что я сделала с деньгами?
— Отдала долг Вени?
— Отдала. А на остальное купила водки. Много водки. Хотела напиться и уснуть навсегда. Но не смогла. Молоко пришло. Грудь болела так, что жить не хотелось, а умереть не могла — болело сильнее.
Она вдруг схватила меня за руку. Пальцы ледяные.
— Знаешь, что самое страшное? Инка верит. Она реально верит, что это её сын. Она даже живот накладной носила последние месяцы, когда выходили в свет. Она свихнулась, Вер. Вадим свел её с ума.
В дверь позвонили.
Лена вздрогнула, посмотрела на часы.
— Время. Кормление.
Дверь открылась своим ключом. Вошла няня — дородная тетка в белом халате, с лицом надзирателя женской колонии.
— Елена Петровна, пора. Антон Вадимович проснутся через пять минут. Вадим Сергеевич просил не опаздывать.
— Иду, — покорно сказала Лена.
Она встала, поправила халат. В этом движении было столько обреченности, что мне захотелось выть.
— Я с тобой, — сказала я.
Няня преградила путь грудью четвертого размера.
— Посторонним наверх нельзя. Приказ хозяина.
— Я не посторонняя, я крестная! — соврала я.
— Нет у него крестной. Вадим Сергеевич атеист, — отрезала няня и увела Лену.
Я осталась одна в чужой квартире, где пахло стерильностью и горем. На столе лежала книга Цветаевой. Я открыла её. На форзаце было написано рукой Вени: «Моей музе. Прости за всё. Искусство требует жертв».
Я швырнула книгу в стену.
***
Прошел год. Двухтысячный. Миллениум, апокалипсис, который не случился. Зато случился наш личный конец света.
Я виделась с подругами редко. Мне было больно. Больно смотреть на Лену, которая превратилась в тень, живущую от кормления до кормления. Больно смотреть на Инку, которая сияла фальшивым материнским счастьем на обложках глянцевых журналов (Вадим купил ей статью «Секреты успеха бизнес-леди и мамы»).
Но однажды ночью мне позвонила Инка.
— Приезжай. Пожалуйста. Вадима нет. Он... он уехал на охоту.
Голос был не истеричный, а какой-то глухой, мертвый.
Я примчалась. Охрана пропустила меня без вопросов — видимо, Инка предупредила.
В квартире было темно. Горела только одна лампа в гостиной. Все зеркала были завешаны простынями. Белые полотна в полумраке выглядели как саваны.
Инка сидела на полу, сжимая в руках бокал с вином. Рядом валялась пустая бутылка.
— Что случилось? Где Антон?
— Спит.
Инка подняла на меня глаза. Макияж размазан, под глазами черные круги.
— Я видела его, Вер.
— Кого? Вадима?
— Нет. Того. Из зеркала. Из девяносто шестого.
— Инка, ты пьяна. Прекрати.
— Нет! — она стукнула бокалом об пол. Стекло разлетелось, вино красной лужей растеклось по белому ковру. — Я сняла простыню. Случайно. И увидела. За моим плечом. Не Вадим. Другой. Тот, в плаще. Он смеялся.
Она поползла ко мне на коленях, хватая меня за джинсы.
— Он сказал мне: «Ты не заплатила налог, милая. Ты украла чужое. Верни».
— Что вернуть? Ребенка?
— Жизнь! Свою жизнь! Вадим... он чудовище, Вер. Ты не знаешь... Он заставляет меня...
Она замолчала, затравленно озираясь на камеры.
— Что он заставляет? — прошептала я.
— Он смотрит. Ему нравится смотреть, как я страдаю. Он специально... Он приводит любовниц. Сюда. И заставляет меня смотреть. В зеркала.
Меня замутило.
— Разводись. Беги.
— Не могу. Брачный контракт. Если я уйду — я останусь голой на улице. И... он убьет Антона. Он сказал: «Если рыпнешься — мальчик заболеет. Внезапно. Детская смертность — такая печальная статистика».
— Он блефует.
— Он убил Артура, Вера! — закричала она шепотом. — Я нашла... нашла его часы. У Вадима в сейфе. Артур не исчез. Его нет. И меня не будет.
В этот момент дверь распахнулась.
На пороге стоял Вадим. В охотничьем костюме, с ружьем в чехле. Он не был на охоте. Он стоял под дверью и слушал.
— Вечер перестает быть томным, — сказал он, проходя в комнату. Сапоги оставляли грязные следы на белом ковре.
Инка сжалась в комок.
— Вадик... ты же сказал... завтра...
— Охота не задалась. Зверь почуял неладное, — он посмотрел на меня. — А вы, Вероника, зачастили. Неужели своих дел нет? Ах да, у вас же ни мужа, ни детей, ни карьеры. Только чужие сплетни.
— Лучше никого, чем такой урод, как ты, — выплюнула я. Страха не было. Была только ненависть.
Вадим рассмеялся.
— Хамство — оружие плебеев. Инна, проводи подругу. И ложись спать. У нас завтра трудный день. Приезжают партнеры, ты должна сиять.
Он подошел к зеркалу, сдернул простыню.
— И убери эти тряпки. Я люблю смотреть.
Инка вдруг встала. Медленно, шатаясь. Она взяла со стола тяжелую хрустальную вазу.
— Я больше не могу, — сказала она тихо.
— Что? — Вадим обернулся.
— Я не буду сиять! — заорала она и швырнула вазу.
Не в Вадима. В зеркало. В то самое огромное зеркало во всю стену.
Удар. Звон, от которого заложило уши. Паутина трещин побежала по стеклу, искажая отражение Вадима, превращая его в монстра из кусков.
И в этот момент сверху, с потолка, сорвался огромный кусок зеркального полотна. Он рухнул вниз, как гильотина.
Прямо на Вадима.
Он даже не успел вскрикнуть. Тяжелое, острое стекло вошло ему в шею, между ключицей и ухом. Кровь фонтаном ударила в потолок, заливая белые стены, осколки и застывшую Инку.
Вадим упал. Он хрипел, хватаясь руками за горло, но кровь не останавливалась. Она была везде.
Инка стояла и смотрела. На её лице не было ужаса. Было... облегчение.
— Ужинать пришел... — прошептала она, глядя на умирающего мужа. — Суженый-ряженый... подавился ужином.
Я бросилась к ней, схватила за руку.
— Инка! Скорую! Милицию!
— Не надо, — она оттолкнула меня. — Поздно. Он уже там. В коридоре.
Вадим затих. Его глаза, остекленевшие, смотрели в потолок, где в уцелевшем куске зеркала отражались мы — две перепуганные женщины посреди кровавого месива.
И тут открылась дверь детской. На пороге стояла Лена. В ночнушке, бледная как смерть. Она слышала звон.
Она увидела кровь. Увидела Вадима. Увидела Инку с безумной улыбкой.
— Антоша спит, — сказала Лена тихо. — Не разбудите Антошу.
Она перешагнула через лужу крови, подошла к Инке и обняла её.
— Всё кончилось, Инночка. Всё кончилось. Зеркало разбилось.
Я стояла и смотрела на них. Две сломанные куклы, обнимающиеся над трупом кукловода. Гадание сбылось. Мы увидели судьбу. И судьба эта была цвета венозной крови.
***
Следствие длилось полгода.
Вадима хоронили в закрытом гробу. Официальная версия для прессы: несчастный случай. Некачественный монтаж зеркальных конструкций. Для следователя: состояние аффекта, спровоцированное длительным психологическим насилием.
Нас спасли камеры. Те самые, которые Вадим понатыкал везде, чтобы контролировать каждый вздох жены. На записях было всё: и как он её унижал, и как угрожал ребенком, и как Инка, доведенная до животного отчаяния, швырнула эту чертову вазу.
Суд присяжных рыдал. Адвокат, которого наняла мама Вадима (железная старуха, пережившая сына на два дня и умершая от инсульта на поминках), пытался посадить Инку, но общественное мнение сделало из неё мученицу.
Её оправдали. Но домой она не вернулась.
Из зала суда Инку увезли прямо в частную клинику неврозов. Она перестала говорить. Она только сидела и смотрела в одну точку, прикрывая лицо руками, словно прячась от невидимых зеркал.
...
Прошло двадцать пять лет.
Я сижу на веранде загородного дома. Дом добротный, кирпичный, с высоким забором. Не рублевский дворец, но и не наша старая коммуналка. Этот дом купила Лена.
Лена выходит ко мне с подносом. Она постарела, раздалась в ширь, но в её движениях появилась уверенность танка. Очки с толстыми стеклами сменились на стильную оправу. Она больше не библиотекарь. Она — управляющая активами своего сына.
— Антон звонил, — говорит она, ставя передо мной чайник. — Сказал, задержится. У него сделка.
— Он всегда задерживается, — я закуриваю. — Весь в отца.
Лена морщится.
— Не начинай, Вер. Он — мой сын. Я его воспитала. Я в него душу вложила, пока Инка... лечилась.
Да, Лена выиграла этот бой. Когда Инку признали недееспособной, опекуном Антона стала Лена. Крестная мать, биологическая мать и единственная мать, которую он знал.
Вадима нет, но его деньги остались. Ирония судьбы: Леночка, которая когда-то продала ребенка за швейцарские роды, получила и ребенка, и все швейцарские счета в придачу.
Ворота открываются. Въезжает черный внедорожник.
Из машины выходит Антон. Ему двадцать пять. Высокий, широкоплечий. На нем кашемировое пальто и идеально начищенные туфли.
Я смотрю на него, и у меня холодеет внутри.
Он не похож на Лену. И на Инку не похож. Это копия Вадима. Тот же поворот головы, тот же холодный, оценивающий взгляд, та же брезгливая складка у губ.
— Привет, мам, — он целует Лену в щеку. Сухо, для галочки. — Тетя Вера, здравствуйте. Вы сегодня опять будете рассказывать байки про мою бурную молодость?
Голос. Даже тембр голоса — вадимовский. Вкрадчивый, тихий, от которого хочется встать по стойке смирно.
— Мы едем к ней? — спрашивает Антон, глядя на часы. — У меня мало времени. Вечером самолет.
— Едем, Антоша. Сегодня её день рождения.
Мы садимся в его машину. В салоне пахнет дорогой кожей и мужским парфюмом. Я смотрю в зеркало заднего вида и встречаюсь взглядом с Антоном.
У него лицо Вени — те же тонкие черты, тот же высокий лоб, даже ямочка на подбородке, как у того поэта-неудачника. Но глаза...
В его глазах — пустота. Зеркальная, ледяная пустота, которую я видела у Вадима в девяносто девятом.
Это невозможно. Вадим не был его отцом. Вадим даже не успел его воспитать — он сдох, когда Антону и года не было. Лена растила его одна, в любви и гиперопеке. Откуда же в нем это?
Я вздрагиваю от страшной догадки. Вадим купил не просто ребенка. Он купил сосуд. И, уходя в то зеркало, он, кажется, оставил часть себя здесь. Или само проклятие, тот «Ряженый», нашел себе новый дом.
— Как бизнес, Антон? — спрашиваю я, чтобы разбить тишину и отогнать мороз по коже.
— Растет, — он улыбается, не разжимая губ. Это улыбка Вадима. Хищная, лишенная эмоций. — Поглощаем конкурентов. Люди сейчас слабые, тетя Вера. Романтики, как мой биологический папаша. Любят ныть, но боятся действовать. Я просто забираю то, что плохо лежит.
Я отворачиваюсь к окну. «Счастье взаймы берешь...»
Мы приезжаем в клинику. Это дорогое место. Сосны, тишина, высокий забор. Здесь доживают свой век те, у кого сгорела душа, но остался банковский счет.
Инна сидит в кресле-качалке в зимнем саду. Ей всего сорок пять, но выглядит она на семьдесят. Седые волосы, дрожащие руки.
Она не узнает нас. Она вообще редко кого узнает.
— С днем рождения, Инночка, — Лена кладет ей на колени букет белых роз. — Смотри, кто приехал.
Инна медленно поднимает голову. Её мутный взгляд скользит по мне, по Лене... и останавливается на Антоне.
И вдруг происходит страшное.
Её лицо искажается ужасом. Она вжимается в кресло, закрывает голову руками и начинает выть. Тонко, пронзительно, как раненый зверь.
— Убери! Убери его! Он вышел! Он вышел из зеркала!
— Инна, это я, Антон, — Антон делает шаг к ней.
— Нет! — визжит Инна. — Ты не Антон! Ты — Ряженый! Ты пришел за платой! Я не отдам! Я уже всё отдала!
Санитары бегут к нам.
— Пожалуйста, выйдите! У неё приступ!
Антон стоит и смотрит на бьющуюся в истерике женщину. На его лице нет ни жалости, ни страха. Только легкое раздражение.
— Я же говорил, это плохая идея, — бросает он Лене. — Она овощ, мам. Зачем мы тратим время? Я оплачиваю счета, этого достаточно.
Он поворачивается и уходит. Уверенной походкой хозяина жизни.
Я выхожу следом. Курю на крыльце, глядя, как Антон садится в свой танк.
Лена выходит через минуту. Она плачет.
— Вера, почему? Почему она так реагирует?
— Потому что она видит правду, Лен.
— Какую правду?
— Гадание сбылось. Инка увидела корону — и получила её, только это корона безумия в желтом доме. Ты увидела эмбрион — и получила сына. Но посмотри на него. Кого ты вырастила?
— Я вырастила успешного мужчину! — огрызается Лена. — Он не пьет, не колется, он бизнесом ворочает!
— Он чудовище, Лена. Он — Вадим, версия 2.0. Улучшенная и дополненная. Мы думали, что разбили зеркало и всё кончилось. А оно не кончилось. Осколок остался. И он живет в твоем сыне.
Лена молчит. Потом вытирает слезы и надевает очки.
— Плевать, — говорит она жестко. — Зато мы сыты. Зато мы в тепле. А любовь... любовь, Вера, это для бедных. Богатые выбирают надежность.
Она идет к машине, где её ждет сын-маньяк с лицом принца.
А я остаюсь.
Вечером я возвращаюсь в свою пустую квартиру. Я так и не вышла замуж. Не смогла. Каждый раз, когда отношения становились серьезными, я вспоминала Инку, Лену, окровавленного Вадима и тот проклятый коридор.
Я захожу в ванную. Включаю воду. Поднимаю глаза.
Из зеркала на меня смотрит старая, уставшая женщина. В её глазах — страх.
Потому что за моим плечом, в глубине отражения, нет никого. Пустота. И эта пустота пугает меня больше, чем любой черт.
Мы хотели узнать судьбу. Мы хотели заглянуть в замочную скважину будущего. Мы забыли только одно: если ты долго смотришь в бездну, бездна начинает присматриваться к тебе. И иногда она подмигивает.
Я гашу свет. В темноте мне кажется, что я слышу тихий шепот: «Суженый-ряженый... приходи ко мне ужинать».
Но я знаю: никто не придет. Ужин остыл двадцать пять лет назад. А счет за него мы платим до сих пор.
Мы часто жалуемся на неизвестность будущего, но представьте на секунду: если бы вы точно знали, что за исполнение вашего самого заветного желания придется заплатить счастьем близкого человека или собственным рассудком — вы бы рискнули зажечь эту свечу? Или предпочли бы остаться в темноте, но с чистой совестью?